Камертоны. 1926

I know what you've done And I can be your alibi. Lana Del Rey, "Live Or Die" А мир устроен так, что в нем возможно все, Но после ничего исправить нельзя. Леонид Дербенев

Даже во Франции Моника жила по правилам Италии, к чему привыкли и все домочадцы. Послеобеденный сон в пик активности солнца брал каждого. Когда дети и хозяйка прятались в прохладе дома, умиротворенные и расслабленные, загустевший сладкий воздух окутывал даже недавно прибывших гостей, которые обыкновенно находили занятия более полезные для мозга и тела. О пробуждении дома оповещал детский крик Ренаты, которая раньше всех поднималась с постели и требовала прогулку у моря, куда она с матерью и Пьетро отправлялись ежедневно, чтобы насладиться теплой водой и остывшими солнечными ваннами. Сегодня же все случилось иначе. Моника не смутилась, когда, спустившись к шезлонгам и зонтикам, обнаружила на одном из них мужа в одних только коротких шортах и с книгой в руках — он загорал. На небольшом столике уже был подан холодный кофе и легкая выпечка, печенья для детей, в пепельнице дымилась папироса. — Милый, ты не спал? — Моника опустила девочку на песок, после чего та резво побежала к кромке воды в своем белом коротком платьишке, Пьетро отправился за ней, смущенный поцелуем родителей, которых уже несколько раз заставал за "взрослыми" делами. — Выглядишь уставшим. — Думаю. — Хорошо, — женщина устроилась на шезлонге, поправив наскоро сшитое из простыни платье, напоминавшее хитон. Она пряталась в тени зонта, не желая потерять бледность кожи, и закурила, чередуя короткие затяжки с глотками кофе. Периодически она выкрикивала детям, чтобы те были аккуратнее и не заходили слишком глубоко. Гарри оставался слишком тих и напряжен. — Месье Дягилев и Луи идут к нам! Какая удача! Луи медленно шел по ступенькам лестницы, ведущей к пляжу, а за ним неторопливо и как бы нехотя ступал Дягилев. Видно было, что море его никак не прельщает своей безбрежной лазурью. — Есть что-то, как бы это сказать, противное, — начал Сергей Павлович, когда они подошли к Монике и Гарри, — в этой масштабности, что-то темное, инстинктивное и примитивное в этом море. И люди у моря сходят с ума, и корабли в нем тонут, и само оно — глупое и беспощадное, какой бывает только стихия. Безбрежное море… — По-моему, в море есть что-то божественное, то, чего нам никогда не понять, — ответила Моника. Море ей не казалось противным. — Вполне себе брежное море, месье Дягилев, мы как раз стоим на одном из его берегов, а там, — Луи вытянул руку и указывал куда-то далеко-далеко, — другой берег. И там — колонии Франции, если меня не подводит память, а память меня точно не подводит, потому что у нас был такой учитель географии, с которым любая память побоялась бы подвести. Если податься на Восток, то мы попадем на Вашу, Моника, родину, тут совсем близко. Кажется, даже воздух напоен Италией, такой душный и душистый. Впрочем, если уж совсем на Восток, то будет Константинополь, Стамбул, Царьград, словом, город с множеством имен, а еще дальше — Земля обетованная, куда крестоносцы ходили по Гроб Господний. Впрочем, на самом деле они ходили грабить, убивать и хватать все, что плохо лежит, а что лежит хорошо — и подавно хватать. Если же на Запад — опять сплошная рабятина. Хотя пал уже Гранадский эмират, но ничего хорошего не случилось, как показывает нам великий Сервантес. Реконкиста закончилась, а война нужна людям. Только кто-то борется за справедливость угнетенных и имя прекрасной Дульсинеи, а кому-то — сквозь червоточину Гибралтара — подавай захватов, золота и крови. Вот такое оно, месье, море, вполне брежное, если очертить в общих пропорциях. — Ты, Луи, вижу, любил в школе историю и географию, — сказала Моника. — Как увлекательно ты рассказываешь! Может, ты и историю Италии знаешь? — Вовсе не любил я ни историю, ни географию, но не знать таких общих вещей — постыдно. Есть, впрочем, люди, которым что Япония, что Австралия — все загадка. А историю Италии я никогда сильно не любил: очень много всего. Но кто такой Гарибальди — знаю, Пьемонт и Савойю тоже знаю, так что немного понимаю, что к чему, — ответил Луи. — Но в школе мне очень нравилась геометрия. Возможно, виной тому был мой дедушка, который лично знал Лобачевского и с самого детства рассказывал мне вещи, что я их тогда еще никак не мог понять, но они, несомненно, очаровывали лучше любых сказок. — Лобачевский? — спросил Гарри. — Где-то я слышал это имя. Кто-то мне говаривал, что это шарлатан, каких мало! Если я не ошибаюсь, он отрицает пятый постулат Евклида. — Сам ваш кто-то шарлатан, каких мало! Наука ушла вперед, а он остался стоять на месте, хватаясь за привычное пространство, — Луи взял из портсигара Гарри сигарету, не спрашивая, и закурил. — Думаю, если вы не знаете, что такое кривизна Гаусса, то нам не о чем говорить, но я все же попытаюсь. Итак, если мы говорим о евклидовой геометрии, то мы рассматриваем поверхность с нулевой кривизной Гаусса, то есть цилиндр. Представить цилиндр ни для кого не составит труда. Так вот, пятый постулат, — по лицам Гарри и Моники пробежало удивление, даже шок, они, привыкшие к бессмысленности его слов, никак не ожидали услышать от этого бледнолицего мальчишки что-то серьезное, — прекрасно реализуется на поверхности с нулевой кривизной Гаусса. А неевклидова геометрия, если говорить о геометрии Лобачевского, — это совсем другое. Мы говорим об отрицательной кривизне, то есть гиперболоиде. Это представить гораздо сложнее, но все же возможно. Подумайте о цилиндре, а потом сузьте его к центру. Словом, попытайтесь как бы вогнуть образующую вовнутрь — и будет гиперболоид. Чем-то похоже на женскую фигуру, которая широка у бедер, но сужается к талии и снова становится широкой к груди… — Теперь поняла! — воскликнула Моника, стянув свою простыню у тонкой талии. — Так? Потрясающе любопытно. И что же не так с этой отрицательной кривизной? — Ну, если огрублять, то совершенно верно! — ответил Луи и, затянувшись поглубже сигаретным дымом, продолжил. — С ней все так, кроме того, что на такой поверхности пятый постулат не очень-то работает из-за искривления. Это достаточно просто, если нарисовать, а на словах звучит весьма и весьма запутанно. Но если вы думали, что это все… — Уж надеялись, — пробурчал себе под нос Дягилев, который и без того слишком устал от объяснений Луи, когда они ехали в Прованс, но так ничего особо и не понял. — …то это далеко не так. Потому что есть еще и поверхность с положительной кривизной. Сфера, то есть. И это третья из так называемых "великих" геометрий, сферическая геометрия или геометрия Римана. Вот тут уж совсем сложно, но… — Луи! Давай без "но", — взмолился Дягилев. — Это не для средних умов, все эти твои геометрии, я в школе и с обычной-то плохо ладил, а тут какие-то сферические, гиперболические. — Ладно, на самом деле это не так важно, — ответил Луи и прилег на горячий песок, вглядываясь в яркое голубое небо. — Зря вы так, сеньор Дягилев! По-моему, очень увлекательно. Мне вот в школе всегда нравилась геометрия, но я и не слышала о том, что есть такие невероятные вещи! Но ответь мне, пожалуйста, Луи, каково применение этой геометрии? — Моника не просто делала вид заинтересованности, ей на самом деле было интересно. Пытливый ум хотел разузнать побольше о таких дивных мирах, столь далеких от ее мира. — В определенной мере, это имеет применение в теории чисел, в специальной теории относительности. Это помогло в разработке автоморфных функций. Вполне возможно также, что это применимо к реальному пространству. Математика — это поэзия мира науки, — Луи продолжал лежать на песке бездвижно, его тонкие ноги зарылись поглубже, и он чувствовал приятное тепло, которое исцеляло любую боль. — Дивно, дивно! — восторгалась Моника. — А ты, выходит, учишься на математика? — Да, в Берлине. — А как же балет? — ухмыльнулся Гарри. — Что с балетом? — С балетом все в порядке. Почему Вы спросили? — Луи сделал вид, что не понял вопроса. — С балетом понятно, что все в порядке. А с тобой в балете? — На данный момент немного болят ноги, но уже не так сильно, как когда я только приехал. Эти потрясающие ванны с травами мне очень помогли. Спасибо, Моника! — О, с балетом у него все в порядке! Это такой танцор, который не танцует, а просто… у меня нет слов, он словно умирает и воскресает, словно дышит, словно пьет воду! — Дягилев, который обрадовался, что сменили тему, быстро включился в разговор. Луи встал с песка и отряхнул с себя его остатки, ему не хотелось долго лежать на солнце, так как его кожа никогда не покрывалась равномерным бронзовым загаром, но всегда сгорала и становилась красной и шершавой. Он прошел к шезлонгу возле Моники, который был сокрыт под зонтом и защищен от солнца тенью. — Нужно попросить Мориса принести еще кофе. Кажется, этот дневной сон был целительным, но я почему-то никак не могу побороть зевоту и сонливость, — Моника привстала и посмотрела, все ли в порядке с детьми. — Кстати, о птичках. Луи, как тебе понравилась моя библиотека? — спросил Гарри, смотря на Луи в ожидании смущения и потрясающего румянца на щеках. Луи потушил сигарету и глубоко вздохнул, словно говоря: "Разве нельзя было найти тему поинтересней?". — Tu l’as voulu, Georges Dandin! Если Вы спрашиваете о том, что я занимался сексом с Морисом, то мне понравилось. Если же Вас действительно интересует библиотека, в чем я сильно сомневаюсь, то мне тоже понравилось, — ответил Луи, и Гарри, который как раз сделал глоток кофе, едва не выплюнул его, Моника же, курившая сигарету, поперхнулась дымом. "Однако, интересно, Жорж Данден!" — сказала она, откашлявшись. — И все же, Гарри, вы противный! — добавил Луи, а потом перешел на немецкий, чтоб никто, кроме Гарри, не понял его, — Но я не такой противный, как Вы. Как Вы считаете, мастурбация есть измена? — Смотря о ком думать, — ответил Гарри, который сменил свою роль нападающего и сам стал жертвой собственноручно вырытой могилы. — Вы смотрели на меня и думали о своей жене? Как мило! — ответил Луи, смотря на голубом глазу, как Гарри смутился и покрылся легким румянцем. — Да, Вы противный, гадкий, нападающий на меня человек, но Вы такой очаровательный, когда смущаетесь. Делайте это почаще! — Из всего сказанного я поняла только слово "жена"! Вы так бесцеремонно обсуждали меня?! — Моника рассмеялась. — Я просто говорил Гарри, что ему очень повезло с женой. Позволите отпить вашего кофею? — Моника протянула Луи чашку, и он сделал глоток едва теплого крепкого кофе. — Из всей вашей семьи, не считая детей, конечно, Вы, Моника, нравитесь мне больше всего! — Ох, Луи, — вздохнул Дягилев. — Ты невыносим! Ты совсем безжалостен к тем, кто тебя любит! Луи встал с шезлонга и поцеловал Дягилева в щеку, обняв руками за шею и положив голову на его макушку. — Но ведь именно за это Вы меня и любите, правда? — Пожалуй, я все-таки вернусь в комнату, — Сергей Павлович встал с шезлонга, отирая платочком пот со лба. — Не принимайте на свой счет. — Если Вам что-то понадобится, зовите Мориса, — подмигнул Луи, — он очень отзывчив. — Мама! — выкрикнул Пьетро, выбираясь из моря с Ренатой на руках, которая выворачивалась, пытаясь пальчиками дотянуться до воды. — Синьора Дебора приехала. — Ах! Дебора! — Моника вскочила с шезлонга в сторону лестницы и широко улыбнулась, увидев на веранде давнюю подругу, загорелую южанку с пышной грудью и крупными чертами лица. Ее жесткие черные волосы были спрятаны под платком, завязанным назад, широкое многослойное платье, затянутое на талии, с кружевом над грудью выглядело немного нелепо и по-домашнему, однако это производило впечатление уверенности в своей неотразимости вне веяний моды. Женщина улыбнулась напомаженными яркими губами, над которыми виднелись нежные усики, и раскрыла руки для объятий, громко выкрикивая: — Разве так встречают гостей из Италии? Где музыка и вино?! Моника! Что за тряпье на тебе?! С этого момента дом погрузился в сумасшествие и хаос, непрекращающийся смех и итальянские песни, вытесняя сонливость получше крепкого кофе. Еще за ужином, на который собрались все домочадцы, включая и маленькую Ренату, которая ходила от стула к стулу, держась за ножки, а после устроилась на коленях отца, что-то громко воркуя, достали гитару. Моника заиграла, удивляя Дягилева, который последнее время ходил безучастным, много курил и чесал предплечья, скрытые рубашкой. Луи лишь немного улыбнулся и подобрал на стул ноги, чтобы к нему никто не сел, и принялся слушать — Дебора пела медленно и чувственно, прикрыв глаза, отчего даже мальчишки притихли, прежде рассуждая о том, как провернуть свои дела ночью. Песня заставляла качаться в такт, погрузиться в невеселые мысли, и уже одинокая слеза текла по щеке Моники от одолевшей тоски по родине, по красоте итальянских улочек и их бесконечному шуму, по объятиям матери и ворчанию отца. Моника улыбалась и плакала, перебирая аккорды, а на припеве присоединилась к Деборе в дуэте чуть тише, но так же откровенно, выплескивая всю невысказанную боль. Гарри смотрел на жену, поджав губы, он не мог помочь ей ни тогда, когда Моника оставила его без ответов и со скандалом отказалась ехать в Италию еще хоть раз в своей жизни, ни сейчас, когда ее всегда веселое лицо заполонила печаль. И оттого больнее было видеть ее в этом разбитом состоянии, зная, какой живой она бывает, несмотря на пережитое. Гарри пробежался взглядом по каждому и остановился на Луи, вид которого оказался не лучше. Мальчик побледнел, в свете дальнего фонаря глаза его все равно виделись красными, нос немного опух, и Гарри подумал, что не хочет видеть, как Луи плачет, слишком обычным он казался в этот момент. Эти слезы были другими нежели во время сцены в библиотеке, эти слезы были как и слезы Моники — слезы тоски по родине, и Гарри нестерпимо захотелось узнать историю его жизни, но спустя пару мгновений, когда Луи заметил, что на него смотрят, и тихо вышел из-за стола к парапету веранды, на котором сидела Лаура, старшая дочь Деборы, и смотрела в чернеющее море, это желание пропало. Гарри, не готовый к его боли, к его больным чувствам, четко определил нежелание знать Луи никак. Он еще посмотрел на его силуэт возле колышущегося легкого платья, такой же тонкий, как и девичий, и отвернулся, укачивая дочь на руках и обращая все внимание на жену. Под конец подпевали и мальчики, создавая контраст своими низкими срывающимися голосами. И как только прозвучал последний аккорд гитары и затихла протянутая нота Деборы, Моника тихо рассмеялась и сказала, как это прекрасно — плакать среди любимых.

***

— Ты не расскажешь мне? — уже лежа в постели, спросил Гарри у Моники, устроившейся у него на плече. Она курила. — Что ты хочешь знать? Как я бежала из Италии сломя голову, схватив Пьетро и одни только деньги? Как мы пересекали границу почти беженцами и жили в дешевой гостинице без душа, спали под стоны со всех сторон и боялись, как бы кто не ввалился к нам в комнату? Что ты хочешь знать, Гарри? Как я счастлива забыть то время или как я скучаю по родителям, которых ненавижу? — она резко встала и подошла к окну, вышвыривая окурок в открытую створку. — Не спрашивай меня об этом. Прошу. Гарри подошел к ней сзади и обнял, чувствуя, как женщину трясет ознобом, и добавил: "Не люблю, когда приезжает Дебора, ты страдаешь в ее присутствии". — Я страдаю столько же, сколько и счастлива. Ты просто не любишь итальянских женщин, признайся! — Я не устаю это повторять, — улыбнулся Гарри. Он смотрел в окно и думал, видит ли и Моника фигуру, застывшую у моря, как волны набегают на голые ступни и дрожат поникшие плечи. Было ли это его воображение или взаправду? Он укусил нижнюю губу, чтобы не спросить, ты видишь? Видишь ли ты, там стоит Луи! Он плачет, как и ты. И никто его не обнимет.

***

Два дня подряд голоса не утихали. Из одного конца дома в другой летели вопросы, выкрики, выяснения — и все это довело Гарри до приступа бешенства, с которым он и вошел в библиотеку, захлопнув за собой стеклянную дверь и зашторив ее. Он тяжело выдохнул в тишину, в его ушах звенело, в голове гудело, казалось, что еще бы чуть-чуть! — и он выгнал всех к чертовой матери. Но было для него спасение в этом забытом всеми складе книг, где солнце едва попадало внутрь, и графин с прохладной водой приветливо ждал его. Гарри сел в самом углу на мягкий диван, скинув обувь, и взял первую попавшуюся книгу со столика, наконец, почувствовав покой. Он читал непривычно медленно, отпуская контроль и раздражение, редкие слова доносились до его слуха, и их вполне получалось игнорировать. Птицы щебетали на деревьях у окон, но и они стали фоном. Гарри расстегнул рубашку и подвернул свободные штаны до колен, испытывая дискомфорт от духоты, но и это не казалось изнуряющим, все, чего он хотел сейчас, — тишины. Спустя полчаса его устоявшийся комфорт был нарушен открытой дверью и неслышными шагами. Гарри уже хотел было возмутиться, но увидел в проходе Луи, который до сих пор не носил обуви и выглядел бледным, несмотря на палящее солнце. Луи остановился на долю секунды, будто оценивая обстановку и находя свободный диван напротив, что заставило его слабо улыбнуться. Он выгнул бровь, словно спрашивая, может ли он сесть, на что Гарри слабо кивнул и вернулся к чтению, решив игнорировать чужое присутствие. Луи выглядел утомленным. И когда опустился на диван, то с тихим стоном удовольствия лег на него, вытягивая ноги на боковину. Он смотрел в потолок через свои пальцы, подняв руку вверх, хрустел запястьями, разминая их и принимая ими балетную позу. Его пальцы щелкали в неторопливых движениях, что заставило Гарри оторваться от книги и бросить быстрый взгляд на мальчика. — Перестань. Луи повернул голову и любопытно уставился на постановщика, уронив руки вдоль тела. На его губах мелькнула улыбка, которую Гарри еще успел увидеть, после чего снова вернулся к книге, читая уже быстрее, дыша глубже этими прованскими травами и лавандой, которые щекотали ему нос. Он чувствовал пристальный взгляд на себе, что бегал по всему телу и замирал на лице, всматриваясь в складку между бровей, которой не было пятью минутами ранее. Гарри нахмурился от шаркающего звука спички и снова посмотрел на Луи, который закуривал его сигарету, вытянув из портсигара, лежащего на столе. Он смотрел, как мальчик затягивается, втянув щеки, и выдыхает дым вверх, сложив тонкие бесцветные губы трубочкой. Гарри никак не ожидал, что Луи протянет сигарету ему, однако взял и закурил тоже. По его телу прошлась дрожь, когда он подумал, что касается губами того же места, которого касались губы Луи, и тонкая струйка пота пробежалась по его виску. Гарри вернул сигарету и посмотрел на мальчика, когда их пальцы столкнулись, создавая невероятный контраст цвета, размера и грубости. Луи облизал губы, не отводя взгляда, и глубоко затянулся, выдохнул дым в направлении лица постановщика и отвернулся, снова подняв руку и разглядывая потолок через пальцы. Гарри читал без особого интереса, периодически посматривая на Луи, который, в конце концов, уснул, свернувшись котенком и подложив ладони под щеку. Их не потревожили до самого ужина, к которому они вышли вместе, немного потерянные во времени и месте. Шум снова нагнал их и окунул в водоворот событий Италии, Франции, России, казалось, всего мира. Ступая на веранду, Луи громко выдохнул и умоляюще посмотрел на Гарри, заставив его с пониманием ухмыльнуться и пожать плечами, мол, да, это никогда не прекратится. На следующий день в то же время Луи зашел в библиотеку, держа в руках игральные карты. Он снова выгнул бровь, спрашивая разрешение присоединиться, Гарри ответил кивком, задерживая взгляд на мальчике дольше. За ним зашел Морис, который порядком напряг постановщика, однако тот только поставил на столик поднос с кофе и клубникой и ушел, не сказав и слова. Луи разлил напиток по чашкам и передал одну мужчине, внимательно наблюдая за его движениями, как он сел из полулежачего положения, как поправил задравшуюся рубашку, как принял чашку, как вздрогнул от соприкосновения с его холодными пальцами. Луи улыбнулся и сделал глоток, а после стал раскладывать пасьянс, периодически шурша картами и стукая фарфором. Гарри читал, но уже не понимал, о чем. Такое себе чтиво в виде Эжена Сью, которое должно было отвлечь его от суматохи, от итальянок и итальянских детей, которые не гнушались переговариваться со взрослыми и получали от них по затылку, что только забавляло младших, от выяснений развлекательной программы в местном кафе, походов к соседям и давним друзьям. Теперь книга только раздражала, слова казались лишними. Ничего не должно было звучать в голове Гарри, когда он смотрел на Луи, на его склоненную голову, длинные ресницы и аккуратный нос, изогнутую линию влажных от языка губ и открытые острые ключицы. Гарри сжимал книгу в руках и остервенело перечитывал строчки раз за разом, игнорируя всплывающие в голове картинки Луи и Мориса. Луи и его. Это повторялось около недели. О них, кажется, и вовсе забыли. Каждый из присутствующих в доме был занят своими делами или не занят ничем, одно было ясно, до них никому дела не было. Луи все так же приходил немного позже, принося с собой какое-то занятие. Однажды он даже притащил вышивку, чем изрядно повеселил Гарри. Совсем недавно Луи заметил, как Моника вышивает рисунок цветов для осеннего платья, и так загорелся, что решил попробовать, но на долго его не хватило. После четверти часа резких "с-с!" он отбросил пяльцы и раздраженно отошел к окну, скрываясь за шторами. Он вернулся с цветущей веткой и улыбкой на губах, а после и вовсе плюхнулся на диван напротив и резво заглянул в книгу Гарри, которую тот отодвинул и вопросительно посмотрел на обнаглевшего мальчишку, вторгшегося в его пространство. — Что это Вы читаете, месье Стайлс, — впервые подал голос Луи, что казалось таким неестественным и бьющим обухом по голове, что Гарри захотелось закрыть этот противный рот, нарушивший их молчание. — Эжен Сью. — И как? Интересно? — Луи отвернулся и вдохнул запах цветов. — Хотя Вы читаете так долго одну только эту книжку и все еще на середине. Могу предположить, что вы читаете отвратительно, но все-таки склоняюсь к ее скучности. Тогда зачем Вы ее читаете? Ох, не отвечайте, мне не интересно. Просто стало немного скучно. Дайте и я загляну, — Луи нагнулся к раскрытым страницам, чтобы чем-то занять себя, но оказался прерван постановщиком, который отодвинул книгу в сторону. — На полках достаточно книг, Луи. — Я не люблю читать, дайте мне заглянуть, что же Вы — жадина? — В моем доме полно гостей, а ты думаешь, что я... жадина? — Еще какой! — Не правда, Луи. — А вот и нет! Дайте заглянуть! — Возьми другую книгу. — Я хочу эту! — Что за ребячество, Луи? Сколько тебе, пять? — Восемнадцать, и всегда будет. — Отлично, тогда пойди и возьми себе другую книгу. — О, больно надо! — Луи встал с дивана и вышел из библиотеки, оставляя тишину звенящей. Они виделись за ужином, но Луи ни разу не посмотрел на Гарри. Его настроение было весьма веселым, даже игривым. И когда Моника и Дебора с сыновьями устроили пляски с бубном, по кругу которого были завязаны ленточки, колышущиеся на ветру, Луи вскочил с места и затанцевал с ними тарантеллу совсем по-балетному. Они кружили по веранде, хохоча и взмахивая ногами, носочки Луи тянулись, мышцы ног напрягались, тогда как мальчишки топали и выкрикивали что-то по-итальянски, а их матери играли юбками. Ветер поднимал скатерть и нагибал цветы, море шумело, бубен отбивал ритм, Дягилев ухмылялся задору и сам пристукивал ногой, Рената смеялась и взвизгивала, находя мать и протягивая к ней руки с коленей нянечки, Лаура улыбалась слабо и бесчувственно, но и она радовалась общему веселью. Гарри смотрел на Луи, на его выделяющееся изящество и понимал Сергея, его восторг танцем мальчика, его грацией и тем, что тот обозначил "умер и воскрес" — Луи отдавался полностью даже в народном танце, вновь стирая ноги о неровную брусчатку. Гарри смотрел и смеялся, когда дети, заигравшись, качнули стол, когда Моника подхватила Луи за руки и закружилась с ним, выстукивая ритм, когда невыносимая духота сгустилась до предела и выплюнула гром. За считанные секунды небо потемнело, оно опустилось так низко, и вот первая капля упала в недопитую чашку чая, а за ней хлынул тяжелый ливень, подхлестываемый размашистыми порывами ветра. На веранду выбежали слуги, унося все в дом, заводя детей, зная, какая непогода бывает на Юге. Все бросились внутрь через двустворчатые двери, спасаясь от дождя, и только Луи стоял там, на веранде, и хохотал, запрокинув голову, расправив руки, словно крылья, и промокал до самой кожи. Гарри смотрел на него из-под навеса и невольно улыбался, кусая губы, сдерживая себя от желания выбежать тоже, встать вот так же рядом и смеяться. Его вывел из ступора удар мужской руки по плечу, то был Сергей Павлович, который посмотрел раз ему в глаза, и грустная улыбка замерла в уголке его губ. В его взгляде читалось предупреждение, предостережение, но Гарри отвернулся, не в силах на долго отпускать глазами Луи, и шевельнул плечом, сбрасывая с него руку Дягилева. Ночь была неспокойной. Рената плакала и не давала спать матери. Мальчишки затеяли игру и забрались на чердак, думая, что никто не знает об этом. Дебора слишком громко для сонного времени ругалась с дочерью, которая из-за бессонницы читала. Гарри все представлялось, что Луи сейчас с Морисом или Сергеем Павловичем, что злило еще больше. Он никак не мог отпустить эти навязчивые мысли о мужских руках, совсем не подходящих тонкому телу, которые его трогают, не имея на то права. Гарри даже захотел было отправить друга в Париж первым поездом, но смог потушить в себе этот порыв, выкуривая вторую сигарету. Дождь не прекращался и бил в закрытые наглухо окна, лишая всех сна, выматывая желанием его. Так до самого обеда в доме стояла тишина, апатичная атмосфера, взрослые пытались скрыть зевки руками, дети притихли на полу, играя в совсем не детские игры — шахматы — за что получили похвалу от Гарри. После обеда все разошлись по комнатам, надеясь выспаться и набраться сил к ужину, который планировали провести на веранде на посвежевшем воздухе. Гарри отказался от предложения Моники пойти с ней в постель, поцеловав ее на "прощание" и пожелав хороших снов. Он не любил проводить день впустую, но в этот раз дело было в другом. Луи. Гарри хотел увидеть его наедине после их вчерашнего небольшого спора и продолжительного игнорирования со стороны мальчика. Но не тут-то было. Прошло уже около получаса, а Луи так и не зашел в библиотеку. Диван напротив пустовал и казался как никогда лишним, ведь напоминал о тех коротких часах, что создали их маленький тихий мирок, который Луи не поленился разрушить своими пустыми разговорами. Гарри злился, бездумно листая страницы книги, не собираясь ее читать. Он испытывал некую тоску по присутствию мальчика, даже по его любопытному носу, который тот совал в Эжена Сью, и надо было ему отказать?! Ведь что такого было в том, чтобы почитать вместе. К тому же Луи и вовсе не хотел читать, а только заглянуть в эти глупые страницы. Глупый, глупый Луи! Гарри схватил портсигар и резко открыл его, отчего сигареты посыпались на стол, а после скатились на пол, заставляя мужчину выругаться. Он небрежно собрал их и бросил на стол, закуривая одну, втягиваясь так глубоко, что еще бы чуть-чуть — и задохнулся, но это режущее ощущение в горле и легких успокаивало, пусть и приносило дискомфорт. Он вернулся к чтению сразу же, как услышал звук щелчка двери, делая вид, что совсем не нервничает и не ждет. Никого. Что ему вполне приятна своя компания, одиночество и сопутствующая тишина с фоновым шумом дождя. Луи вошел с гордо вздернутым подбородком, в его руках покоился небольшой потрепанный томик, взгляд оставался нечитаемым. Он не спросил разрешения и аккуратно сел на диван напротив, сохраняя осанку даже подобрав ноги по-турецки. Луи молча открыл книгу, из которой торчало слишком много закладок, и принялся читать, не поднимая головы. Гарри кусал губы, наблюдая за холодностью мальчика, его отстраненностью и былым равнодушием. Не было в их дождливой тишине больше той их тишины, все стало вдруг враждебным и колючим, что пробиралось под рубашку порывами ветра, который хлестал в закрытые окна. Гарри сгорал, закуривая снова, кидая короткие взгляды на неподвижную фигуру, поправлял волосы и все ждал, когда Луи спросит его, произведет хоть какой-нибудь звук, пусть даже своими пальцами, но не было ничего в этой безжалостной пустоте, которая натянула его струной в напряжении. — Что... что ты читаешь? — прохрипел, прокашлявшись, Гарри, наблюдая, как книга вздрогнула в руках Луи. — Я с вами не разговариваю, — отстраненно и безучастно ответил мальчик. — И слава Богу. — Нет, какой же Вы отвратительно-противный, беспомощно-противный! Нам было так хорошо вместе эти пару дней! — Луи выкрикивал и кусал губы, сдерживая улыбку, все пытался не смотреть на Гарри, который ловил его взгляд с веселыми искорками. — Это я все испортил? — в тон ответил мужчина, заражаясь возобновившейся игрой. — Вот почему Вы улыбаетесь? Почему Вы улыбаетесь, я спрашиваю! Сначала все испортил, а теперь улыбается! Противный! Вам никогда не было хорошо со мной! Это так жестоко! Надо было сразу прогнать меня! — Если я такой жестокий и противный, так уходи. Никто не держит. — Не хочу. Теперь вам назло буду тут сидеть и громко... громко... шуршать страницами! Чтоб вас мучила совесть. — Отлично. А я буду шуршать ещё громче, — Гарри начал листать книгу, демонстрируя уровень шуршания, с которым собирался продолжить их противостояние. — Вот же противный! — добавил Луи себе под нос, качая головой. Повисло молчание. Они оба уперлись в страницы, как дутые бараны, и все листали, не дочитав и до середины. Гарри громко сухо плевал на пальцы и снова листал, поглядывая на Луи, который старательно разминал пальцы и листал в ответ. Мужчина сузил глаза, когда заметил на губах Луи крошечную улыбку, и улыбнулся тоже, едва сдерживая себя от подступившего к горлу смеха, он силился, кусая губы, листая быстрее; и, как только мальчик посмотрел на него в ответ своими голубыми летними искорками, они оба рассмеялись. Гарри хохотал откровенно, запрокинув назад голову, широко раскрыв рот, Луи же хихикал как девчонка, морща лицо, отворачиваясь, будто стесняясь своей веселости. — Dummerchen,* — сквозь улыбку сказал Гарри, покачав головой и вернувшись к чтению, пролистав страницы обратно. На следующий день, стоило Гарри по обыкновению подойти к библиотеке, как к нему подлетел промокший Морис с почтой в руках, то был увесистый крупный конверт, который заставил Гарри широко улыбнуться и быстро выхватить посылку из дрожащих рук. Он вошел в комнату и сорвал защитный слой бумаги, довольно выдыхая при виде названия на первом листе "Одержимость". По шелесту страниц, по общему виду слов Гарри знал, что Вацлав на этот раз превзошел себя, что именно эта пьеса окажется такой, что ее можно будет ставить. Во всяком случае, Гарри хотелось в это верить. Сначала шла небольшая записка Эммы в лучших ее традициях. Гарри с удовольствием взял ее в руки и принялся читать, чувствуя, что сильно скучает по своим студентам, по их живой харизме, темпераменту, шарму и их общим разговорам. "Дорогой Гарри! Вацлав уже зачитал мне свою пьесу, и я Вам скажу, что это пугающе! Уж не знаю, откуда он узнал о такой страсти, о таких воистину пограничных состояниях человека! Боюсь, что в нем живет страшный маньяк, и я очень зря приютила его в нашем с отцом поместье. Давеча он сидел на веранде и смотрел на стенку, совсем не замечая, что я рядом. Что же, наверное, именно эта пьеса так сильно вымогала его, выжала все соки, и теперь наш добрый польский друг — овощ. Впрочем, на днях к нему вернулась живость. Кажется, критический период миновал, и он отпустил героев. Теперь же то и дело говорит о следующей пьесе. Я так устала его слушать, что просто заперла в комнате и сказала: "Пиши!" (Именно это, кстати, дало мне возможность написать Вам это послание!) Надеюсь, у Вас на вилле все хорошо! Судя по Вашим рассказам, там должна собраться весьма веселая компания, и скучно точно не будет. Кабы слишком весело не было... У нас, если Вас интересует, все весьма неплохо. С тех пор, как Вацлав вышел из "транса", жизнь вошла в свое прежнее русло. Утром мы прогуливаемся по окрестным полям на лошадях. Луизиана пришлась Вацлаву по вкусу, этот отважный гринго шарахается от любой живности, подозревая в ней аллигатора. И зачем я только сказала, что они здесь водятся? Как глупо с моей стороны. На следующей неделе отправляемся в Техас, где находятся нефтяные скважины отца. Думаю, не стоит говорить Вацлаву о гремучих змеях, иначе он будет жаться ко мне при звуках любого мексиканского концерта. Однако, самые страшные аллигаторы — это наши соседки. Они плотно обсели Вацлава и так и норовят рассказать что-то "страшное" обо мне. Только они не знают, что он может им рассказать обо мне вещи и страшней, чем все их небылицы. Например, о моем вождении. Я бы много дала за то, чтобы посмотреть на их лица, если они окажутся в моей машине! Уж их-то я бы не выпустила оттуда живыми, как закатала бы по Парижу! Если будете в Америке, старайтесь избегать этого животного. Луизианская кулуарная корова, питается сплетнями и желчью, отдельные особи не опасны, но, сбившись в стадо, могут нанести существенный урон здоровой психике. А вот папочке Вацлав очень понравился. Дело в том, что Вацлав по-английски знает разве что "доброе утро" и "как ваши дела?", так что отцу он показался "очень любезным юношей", к тому же они с большим удовольствием играют в покер и шахматы. Без ставок! Отвратительно, однако. В последний раз, когда я играла в покер, мне посчастливилось выиграть у одного дерзкого испанца квартирку в центре Мадрида. Знаете, если бы он пореже смотрел в мое декольте и почаще на карты, то, возможно, результат бы был совсем другой… Но мы не об этом! В Луизиане очень мило, но я бы предпочла Париж. Я вообще лет до семи была глубоко уверена, что живу во Франции, так как нянечки постоянно рассказывали то об Авиньоне, то о Тулузе, то о Париже. Да и английскую речь я слышала разве что в исполнении отца. Наверное, именно поэтому я постоянно скучаю по Европе. Ах, не будем же о грустном! Мы не планируем провести тут больше, чем месяц. Стада луизианских коров сильно измотали меня, да и Вацлав с его "Эмма! Там аллигатор! " тоже не способствует выздоровлению. Американская природа не для слабонервных жителей Восточной Европы. У них, судя по утверждениям Вацлава, самое страшное животное — это Пилсудский. Не знаю, чего такого страшного в этом симпатичном усатом мужчине. Он ведь даже не коммунист! Раз уж речь зашла о России, то мне вспомнилось, что Вы говорили, что у Вас на вилле будет отдыхать сам Дягилев. Не затруднит ли Вас передать ему, что я являюсь большой его поклонницей и по возможности посещаю все премьеры? Не знаю, зачем ему нужна эта информация, но мне будет приятно! Я с нетерпением жду обратного отплытия! Корабли — это прекрасно. Большой, вместительный железный мир, где можно порой встретить людей потрясающе интересных и незаурядных. А еще там всегда рядом море и свежий ветерок! И женщины в длинных шарфах гуляют по палубе. О, как прекрасно развеваются их шарфы! Если бы я была художником-импрессионистом, то я бы только то и делала, что рисовала эти дивные цветастые шарфы на фоне моря. Знаете, когда я стану старой, то буду постоянно покупать билеты на огромные пароходы и ходить по всему миру, не зная усталости, и встречать новых людей, а потом, кто знает, возможно, напишу об этом роман! "Одиссея". И ничего общего с Джойсом! Создам свой стиль! Поток "бессознательного". Что же, будем прощаться! Я жду Вашего скорейшего ответа! А уж как ждет Вацлав, так Вам и не передать! До свиданья, дорогой Гарри! Ваша верная подруга, Эмма! (перечеркнуто) Навсегда Ваша, Эмма! Нет, все же: Ваша загадочная подруга, Эмма! Как в посвящении Вацлава" Гарри отложил записку, несколько раз перечитав самые остроумные места, и, улыбнувшись, взялся за текст пьесы. Но не успел он прочитать и двух страниц, как по едва слышным шагам понял, что в библиотеку вошел Луи. Но еще до звука шагов, еще до чувства того, что кто-то вторгся в одиночество комнаты, Гарри обонянием услышал Луи, этот аромат лаванды, который словно зависал в воздухе и был повсюду: где бывал Луи. Задумай он убежать, так этот запах бы помог отыскать беглеца без всяких собак. Гарри поднял глаза от рукописи и посмотрел на Луи, который шел с гордо поднятой головой и даже не глядел в сторону хозяина дома. Мальчишка больше не считал нужным спрашивать, можно ли войти. Библиотека за эту неделю и без того стала "их" комнатой. — Здравствуйте, месье Стайлс, — кинул Луи подчеркнуто безразлично и улегся на диван, доставая из портсигара Гарри сигарету. То, что он таскает у всех сигареты, давно стало привычным и даже необходимым. Кажется, если кто-то скажет Монике или Гарри, что у них никто не будет брать сигареты, так они и удивятся, и пожалеют, и даже погрузятся в грусть. Луи имел один несомненный талант: становиться необходимым. Его бледность и безразличность, его тихий голос — все это не приедалось, но как быть, когда никто не будет говорить бессмысленных слов, просить отпить кофе из чужой чашки, "воровать" сигареты и рассказывать дивные вещи о неевклидовой геометрии? Теперь все эти вещи казались такими же важными, как восход солнца или шелест деревьев. Жить без них, может быть, вполне возможно, но будет явно чувствоваться фальшь происходящего, нереальность настоящего. Луи даже не предпринял попытки завести разговор, он просто лежал на диване, закинув ноги на подлокотник и сложив их ножницами, и смотрел вверх, должно быть, бессмысленно считая "хрусталики" на люстре. Гарри понял, что на этот раз начать должен он. — Совсем неинтересно, что я читаю? — Ни капельки, — ответил Луи, пуская кольца дыма и пытаясь проткнуть их пальцем. — Жаль, потому что я только начал, и, мне кажется, тебе могло бы быть любопытно, — сказал Гарри, с лукавой улыбкой глядя на заинтересованные глаза Луи. — Ну ладно! — он быстро взметнулся с дивана с грацией, на которую способны только танцоры балета, и уселся совсем близко от Гарри, их плечи соприкасались, а запах лаванды теперь стал настойчивей и слаще. — Так уж и быть, сделаю Вам одолжение, чтоб Вы могли думать, что искупили свою вину. — Конечно! Это будет очень благородно, — ответил Гарри и, вернувшись к первой странице, придвинулся поближе к Луи, чтоб он мог тоже читать. — Это то, что я, скорей всего, буду ставить в будущем сезоне. — Если бы Вы еще и не ерничали и не обижали меня, то я бы и вовсе не называл Вас "противным", — сказал Луи и устремил свой взгляд на страницу. — Но я прощаю Вас, Вы противный и очаровательный. И хотя противного в Вас больше, чем очаровательного, я все же прощаю Вас, — Луи уже начал читать, так что голос его был особенно тихим и отвлеченным. — Премного благодарен! — снова съязвил Гарри. — Замолчите, иначе я передумаю. Когда Вы молчите, я люблю Вас больше, чем когда Вы начинаете говорить всякие гадости и колкости. Гарри знал, что эти слова ничего не означают, как и большая часть слов, которые говорит Луи, он знал это, но "я люблю Вас больше", вырванное из контекста такое красивое и тонкое, произнесенное самым холодным из возможных тонов, словно пробивало током. И в то время пока темная густая ночь нависла над Антибом, Гарри метался по простыням, изводя себя ненужными предположениями. Он смотрел на Монику, на ее неспокойное, напряженное во сне лицо, будто она ожидала чего-то, чувствовала, что вот-вот и не минует буря, и не мог представить, как еще способен существовать, изменив ей десятки раз в своих мыслях, принимая душ, находясь с ней в постели. Он ненавидел себя за жгучее желание обладать Луи, всем его вниманием и временем, этими редкими улыбками и тем счастливым состоянием, из которого он выпадал так надолго. Гарри ненавидел Мориса и Сергея, которые могли касаться его, ненавидел Лауру, с которой застал их за чтением после ужина в гостиной, ненавидел и Монику, которая танцевала с ним и так хохотала, что и Луи смеялся в ответ без ужимок. Гарри хотел трогать этого мальчишку, до зубного скрежета хотел заставить его нуждаться в себе, отдаваться безраздельно. Он отвернулся лицом к окну и сильно-сильно зажмурился, пытаясь избавиться от изображения Луи с раскинутыми ногами перед ним, с вытянутой для поцелуев шеей. Не помогало. Гарри чувствовал прилив возбуждения и точно школьник засунул руку в штаны, прикрывшись простыней, он кусал пальцы руки, чтобы не застонать, не разбудить жену, надрачивая себе нежнее обычного, поглаживая головку члена большим пальцем, представляя, что это руки Луи, что это его тонкие изящные бледные пальцы трогают его. Он чуть не задохнулся от страха, когда его плеча коснулась рука Моники, она придвинулась к нему и уткнулась носом в шею, заставляя сердце бешено стучать, не заметила ли? не подозревает ли? И он снова будто тот двенадцатилетний мальчишка, который наблюдает за сексом соседских детей постарше в щелку сарая. Он снова тот, кого ругают за непристойное поведение, кого бьют по рукам за рукоблудие. Он чуть не плачет от боли перевозбуждения и невозможности что-то сделать, невозможности встать и уйти в ванную комнату, в кабинет, в библиотеку, в море, из жизни, чтобы больше не испытывать этого унижения. Его парализовало до такой степени, что голова закружилась, воздух застрял где-то в глотке, и бессознание отправило его в сон. Моника всегда спала чутко, как только у нее появился первый ребенок, а за окном в любой момент могла раздаться череда выстрелов, ее сон стал чем-то поверхностным и порой изнуряющим. Жара никогда не влияла на нее, но вот дождь. С дождем были особые отношения. Но в этот раз ее разбудила не стихия, которая, к слову, не прекращалась уже третьи сутки, а материнское чутье, которое повело не в комнату к своим детям, а в другое крыло, где находились комнаты гостей. Она не потрудилась накинуть халат и шла по коридорам в одной шелковой комбинации, которая доставала ей до колен. Сон покинул ее, стоило услышать тихий слабый скулеж о помощи, непонятные слова доносились до ее слуха из комнаты Луи, однако отгадать их было не сложно. Моника зашла внутрь, тихо прикрыв за собой дверь, находя мальчика взмокшего, напряженно, скованного в движениях. Его рот был приоткрыт, губы высохли, тогда как щеки оказались влажными от слез. Ему снова снилось прошлое, то прошлое, которое никогда не существовало, то прошлое, которое гонялось за ним по пятам, в какой бы точке земного шара он ни оказался. — Ну что же ты, милый, — женщина села на край кровати и нежно провела рукой по лицу Луи, стараясь не пугать его резкими движениями. Она гладила его, вытирала пот со лба сбитой простыней, шептала успокаивающие слова, чтобы выдернуть его из сна. — Мама? Мамочка! Забери меня, забери меня, — повторял Луи на русском, вжимаясь в ладонь Моники, хныча в нее, цепляясь за руку, утягивая к себе. В его открытых глазах читался страх, безумный сильный страх, который заставлял поверить, что существует что-то помимо Рая, что есть та ужасная сторона и, возможно, она находится в нашей голове, в нашем подсознании. — Милый, иди ко мне, все хорошо, слышишь? — отвечала Моника на французском, но Луи ее не слышал, он плакал ей в плечо, став совсем крошечным, маленьким ребенком, нуждающимся в матери, в защите. — Забери меня. Я не хочу, не хочу... — Ты здесь, со мной, милый. Никто тебя не тронет. — Не тронет? — Не тронет, дорогой, это всего лишь сон, — она уложила его и легла рядом, обнимая, прижимая к себе, убаюкивая тихими словами, целуя в лоб и виски, поглаживая спину. Луи вдруг стал ее частичкой, ее потерянным ребенком, к которому она испытала привязанность с самых первых минут знакомства. Не был Луи для нее ни звездой балета, ни знатоком геометрии, ни любовником балетмейстера — ребенком, крошечным мальчиком, ютившимся у нее под боком, громко сопя заложенным носом. Оттого больнее всего пришелся удар, раздавшийся с первыми лучами солнца. — Моника? — грубый, надрывный голос вытащил ее из зыбкого сна. Женщина еще не понимала, что происходит, промаргивалась, сбрасывая остатки ночных оков, подумала на секунду, что Рената снова капризничает, но потом увидела Луи и слабо улыбнулась его спокойствию. — Тише, ты разбудишь его, — Моника погладила мальчика по волосам и осторожно вытянула руку из-под его шеи. — Что ты здесь делаешь? — шипел Гарри, оказавшись в комнате в одних только пижамных штанах. Его волосы были взлохмочены, руки дрожали, а в глазах застыла злость, какой Моника еще не видела. — Луи снились кошмары, — спокойно ответила она, выбираясь из постели, заботливо укрывая мальчика простыней. Было ли в ее поступке что-то неприемлемое, что-то пошлое? Она даже не задумывалась об этом, пока Гарри не схватил ее чуть ниже плеча, потянув на себя, больно сдавливая до покраснений на коже. — Отпусти! — Почему ты не одета? Почему ты в его постели? — обезумев, кричал Гарри, встряхивая ее, не обращая внимания, что за ними уже наблюдают, что дом просыпается от его громкого сильного голоса. — Ты спала с ним? Отвечай! — Нет, — выплюнула Моника, выдергивая руку, оскорбленная вопросом, будто ударили ее хлыстом по самой душе. — Я сказала, что Луи снились кошмары, — ее голос оставался ровным и уверенным, она не собиралась оправдываться и уже выходила из комнаты, когда Гарри бросил ей вслед: — Может быть, ты уже побывала в постели и у Мориса? Зачем ты согласилась его нанять? Неужели ради секса? А Сергей? Вы сутками не выходите из кабинета, уверен, что вы не только придумываете костюмы для постановки. И придумываете ли? Ты спишь и с ним? А как насчет садовника? Он так ухаживает за твоими розами, почти стонет! Неужели представляет тебя? Herzblatt, ответь, ты побывала в постели у каждого из них и теперь решила переспать и с Луи? Вот только я нашел вас! Я нашел вас! Я на... Гарри замолчал со звонким ударом ладони Моники о свою щеку. Она смотрела на него во все глаза, в которых застыл ужас, ее ноздри раздувались от быстрого дыхания, тело тряслось от одолевшего ее шока, невероятной боли, с которой каждое очередное слово Гарри било и било, отрицая ее любовь к нему. — Не смей, слышишь? Не смей разговаривать со мной в подобном тоне, — она говорила, умирая на глазах, будто напутствующие, последние слова из самой могилы, выставив вперед палец, указывая Гарри место не ниже себя, не выше, а рядом, какими всегда они и были. — Моника, — мужчина подался вперед, придя в себя, выйдя из напавшего на него забвения, приступа ревности. И кого он ревновал? Луи! Только Луи, который все еще лежал в постели и наблюдал за развернувшимся скандалом, который разрушал его семью, словно росток, пробивающийся сквозь брусчатку. — Нет, я не... — Хватит, — отрезала Моника, выходя за порог, — не подходи ко мне. Не сейчас. — Но... — Нет, Гарри. Не знаю, езжай в город. Не могу. Не могу. Уезжай. Она ушла, бежала по коридору, как от проклятия, проделывая дыру в груди Гарри, но нет, в этом виноват только он. Как он мог? Как мог сомневаться в верности жены? Как смел сказать, назвать ее падшей женщиной, после всего, через что они прошли вместе. Гарри обернулся и увидел Луи, сидевшего на кровати с такими опухшими глазами и взъерошенными волосами, он смотрел на свои пальцы, которые мучили простынь, и выглядел виноватым. Его оголенные плечи подрагивали, губы неестественно изогнулись, Гарри смотрел и не видел, что Луи, невинный маленький Луи, едва сдерживает смех. Гарри смотрел и видел исхудалое тельце, которое снилось ему ночами, которое измучило его тело и душу. Его разрывало от желания кинуться к жене и умолять о прощении, признаться во всех своих мыслях, в каждом сокрытом грехе, но он знал, что пока не удовлетворит своего тупого животного вожделения, этого разрушающего его интереса, никогда не станет прежним. Ему нужен был Луи. Ему нужно было обладать им. Обыкновенно завтрак подавали в девять. Сегодня же солнце, выбравшись из-за туч, слепило с пяти утра и не давало покоя никому, как и бегавшая по дому Моника, раздававшая команды. Она затеяла уборку, которая проводилась раз в пару месяцев и была настолько масштабной, что Гарри всякий раз прятался у соседей, что и сделал месье Дягилев, откланявшись сразу, как только получил подтверждение своего визита. Сеньора Дебора ходила сама не своя, она слышала каждое слово постановщика и раздулась от возмущения, которое не могла высказать, уважая свою подругу и ее просьбу, а так же и по тем причинам, что ругаться с хозяином дома было не выгодно. Мальчишки убежали, едва доев завтрак, не желая быть вовлеченными в стирку или выбивание подушек, их больше интересовали игры с соседскими детьми, которые граничили с шалостью и пороком. Лаура заняла место на пляже, не отрываясь от книг, которые все-таки отвоевала у матери. Луи пропал из вида, находясь там и здесь, крутясь под ногами, мешая всем, а после исчезая на добрый час. Гарри ходил ни живой, ни мертвый. У него зудело под кожей, солнце испепеляло его, влажность не давала сделать полноценный вдох. И каждый раз, когда Моника проносилась мимо него, совершенно не обрадовавшись, наконец, прибывшему багажу, он вздрагивал и отводил глаза, стараясь быть незаметным. Гарри испытывал вину, а еще он испытывал судьбу и любовь, в чем нашел смысл своей жизни. Так ли она сильна? Он ходил по саду, где между деревьями натянули веревки и развесили постельное белье. Он шел медленно, заведя руки за спину, размышляя, выдумывая для себя оправдания и выход из ситуации, как он мог бы подловить Луи и взять его, а потом отослать обратно в Париж. Гарри так увлекся, что вскрикнул, когда его окатили ледяной водой из шланга, после чего раздался сдавленный смех и быстрые шаги. — Луи! — Гарри повернулся вокруг, стянув с себя намокшую рубашку, высматривая фигуру мальчика, невольно улыбаясь его детской проказе. — Неужели ты думаешь, что я стану бегать за тобой? — недалеко от него колыхнулись простыни намного сильнее, чем от ветра, и Гарри поспешил туда так тихо, насколько мог. — Нет, что Вы, месье Стайлс?! Конечно, не станете! — в его голосе слышалась улыбка, трава приглушала шаги, но вот тени, что играли на белье, не позволяли скрыться. Гарри оказался быстрее. Он нагнал Луи между рядов и схватил его за запястье, потянув на себя, вынуждая врезаться себе в грудь и издать слабое "ой". Они оба замерли в этом двусмысленном положении, уставившись в глаза друг другу, прекратив дышать. — Зачем ты обрызгал меня? — тихо спросил Гарри, завороженный красотой мальчика, который в этих белоснежных простынях казался мифическим существом, вымышленным в Древней Греции. — Просто так, от скуки. — Тебе скучно? — Должно быть. Гарри скользнул взглядом вниз на губы Луи, которые тот медленно облизал и приоткрыл, будто призывая к поцелую. Пальцы мужчины, обернутые вокруг запястья, горели, горело и все его тело от близости, от ощущения холода мальчика, который стоял в ожидании, не делая никаких шагов навстречу. Гарри подался вперед, затаив дыхание, прикрыв глаза, но все еще видя лицо Луи через небольшую щелочку, он уже чувствовал этот сладкий вкус тонких губ, уже ощущал свою победу, окутанную запахом лаванды и белоснежным светом, когда неподалеку раздался голос Деборы, которая искала Монику во всю свою противную глотку. — Ее здесь нет, — выкрикнул Луи в ответ, улыбаясь глазами, выжидая, что сделает Гарри. Он отпустил. Отпустил так быстро, что мальчика немного шатнуло. Отпустил так быстро, что казалось, будто его и не было рядом. — Нет? Нигде нет, что же это? Луи, ты тут один? — Месье Стайлс проходил мимо, но он был без Моники, сожалею. — А-а, хорошо, может быть, она на веранде. — Должно быть. — Не пачкай простыни, молодой человек, — выкрикнула Дебора напоследок.

***

Гарри спал этой ночью в гостевой комнате, как последний трус, побоявшись остаться с Моникой наедине, которая не подала ему ни единого намека на прощение, на надежду быть прощенным. Он знал, что жена отдается чувствам с головой, какими бы они ни были, а оттого становилось только страшнее. Но и это не беспокоило Гарри так сильно. Он был уверен, что выполни он поставленную перед собой задачу, все вернется на круги своя. Они снова станут прекрасной дружной семьей, где нет места размолвкам и недопониманию. Поэтому постановщик отправился в библиотеку и на следующий день, плотно закрывая за собой двери, использовав замок и шторы. Он чувствовал чужое присутствие внутри и бешеное биение своего сердца, ведь вот оно! Зверь загнан в клетку! И не он зверь, нет! Луи! Гарри не видел, не хотел видеть, что мальчик только наживка, что он не прочь остаться в этой клетке, только бы запереть в ней и его его же собственными руками. Нет, Гарри не видел этой ухмылки, когда пробирался вглубь библиотеки, куда свет толком не доставал, где забравшись на письменный стол тихо сидел грустный, невыносимо печальный Луи, обняв свои ноги и опустив на колени голову. Пальчики его стоп находились на самом краю и красиво тянулись вниз, будто готовые вот-вот пуститься танцевать, плечи поникли, дыхание слышалось ровным и редким, точно неживым. — Луи, почему ты здесь? — едва слышно спросил Гарри, побоявшись разрушить эту прекрасную хрупкую картину. Он вздрогнул, когда мальчик повернул голову, все так же держа ее на коленях, и посмотрел ему в глаза так пронзительно, словно в самую душу, узнавая каждую его тайну. — Почему ты грустишь? — У меня сегодня день рождения, — немного погодя ответил Луи, обдумав свои слова и сказав их так же тихо, нехотя скрипя голосом. — Почему ты не сказал? — Гарри нахмурился, подойдя ближе. — Мы могли бы устроить праздник, позвать соседей или... нет. Могли бы отпраздновать в узком кругу, заказать для тебя торт и подарки. Почему ты не сказал? — недоумевал постановщик, наблюдая тень отвращения на апатичном лице мальчика. — Я не хотел никаких поздравлений. Не хотел, чтобы кто-то знал про мой день рождения, понимаете? Нет, Гарри не понимал. Он любил этот праздник, он каждый раз отмечал его с размахом и приглашал всех, не только парижских друзей, но и высылал приглашения за океан, в другие страны. Но он кивнул, ища в Луи живые эмоции. — Тогда почему ты сказал мне? — Это Вы зашли, и мне вдруг стало так тоскливо. Так захотелось, чтобы Вы знали. Чтобы поздравили меня. — Я? Поздравил тебя? — Гарри облизал губы и не спеша миновал диваны, он уже касался кончиками пальцев холодных пальчиков ног Луи, заглядывая ему в глаза, поглаживал их и наблюдал, как меняется выражение лица напротив. — Да, я хочу, чтобы Вы поздравили меня. Гарри провел раскрытой ладонью вверх по ноге Луи, отодвигая ее в сторону, чтобы встать ближе, обогнул бедро и опустил руку на талию, чтобы придвинуть мальчика к себе. Такого податливого в его руках, нуждающегося в нем, в его поздравлении, в его поддержке. — Сколько тебе исполнилось, Луи? — прошептал Гарри севшим от возбуждения голосом, пока Луи запрокидывал голову, чтобы посмотреть в ответ. — Восемнадцать, — одними губами вымолвил он, раскрыв глаза олененком, доверчивым олененком, попавшим в клетку. Его ресницы подрагивали в страхе, сбитое дыхание вырывалось через приоткрытые губы, все его тело дрожало от нависшей угрозы, от которой не убежать. Не сейчас. Больше никогда. — Тебе было восемнадцать на прошлой неделе, — выдохнул Гарри, наклонившись вперед, обернув ладонь вокруг шеи мальчика. — Да, мне всегда будет восем... Гарри впился в эти бледные губы жадным поцелуем, не в силах сдерживаться больше, содрогаясь в наслаждении от звуков, которые едва слышно издавал Луи, будто сопротивляясь и все же отдаваясь ему, раскрывая ноги шире, оборачивая их вокруг крупного тела напротив. Гарри целовал неистово, жадно, выпивая все соки, сходя с ума от холода и колкости поцелуя, от острых зубов, которые кусали его губы, от кончика языка, через соприкосновение с которым его било током. Гарри рычал, срывая с мальчика легкую рубашку, трогая его, блуждая руками по оголенному выгнутому навстречу прикосновениям торсу. О, как Луи выгибался, как чувствовалась в нем грация танцора, как поддавался он решительным движениям, оставаясь полностью голым, таким уязвимым перед лицом хищника. — Я поздравлю тебя, — в бреду шептал Гарри, кусая шею и ключицы мальчика, теряясь в ощущениях, в этом запахе лаванды и чего-то еще, что никак не удавалось узнать, но сейчас было слишком неважно. Он скоро расстегивал ширинку своих штанов и доставал давно вставший член, который тяжело упал ему в руку, изнывая от желания проникнуть внутрь Луи. — Я поздравлю, поздравлю тебя. Луи не отвечал, он стонал ему в плечо, вздрагивая от звука смачного плевка, от неожиданно стремительного проникновения внутрь, сухого, больного, слишком быстрого. Луи трясся с каждым толчком в его руках, принимая, сжимая пальчиками широкие загорелые плечи через расстегнутую рубашку. Он стонал отчаянно, сдавленно, будто его ранило, будто воздух не доходил до его легких. Гарри толкался грубо, на грани жизни и смерти, сдавливал подбородок Луи пальцами и целовал, и целовал его, глубоко, переплетаясь с ним языками, задыхаясь в этом безумном, безумном поцелуе. Гарри пропал в своих мыслях. Пропал в Луи, кончая внутрь, еще двигаясь по инерции и с силой сжимая бедра мальчика, его прекрасные изящные бедра. Теплые капли выплеснули на напрягшийся живот Гарри, Луи повторял его имя, начиная вскриком, переходя на больной шепот, заканчивая улыбкой. Гарри не понимал, что происходит, не отойдя от оргазма, от своей победы, когда над его ухом раздался смех. Тихий, неприятный смех, которым не смеются жертвы, которым насмехаются над побежденными. Гарри отступил назад, вглядываясь в это страшное лицо искусителя, вдруг понимая, что он натворил, что попался на удочку этого мальчишки, упавшего на свои руки, заведенные за спину. Его ноги свисали со стола, широко расставленные, на сукно вытекала сперма, а в глазах играл бесовской огонек. Луи хохотал так откровенно, запрокинув голову, заставляя пятиться назад, искать спасения от себя, от греха, от этого порока. Гарри чуть не падал, натыкаясь на диван, наскоро застегивая штаны и рубашку. Он бежал к двери под звуки своего унижения, падения чести и рассудка. Гарри чуть не разбил стекло двери, позабыв, что та закрыта на ключ, что он может выйти спокойно, только повернув его. Он вылетал из библиотеки, словно гонимый адскими псами, которые кусали его пятки, а смех все звучал в его голове раскатистым колокольным звоном, оповещающим о восхождении на плаху. Гарри налетел на Дягилева с такой силой, что чуть не сшиб его. Удивляясь, что в доме кто-то есть, что это его дом, в котором полно гостей, в котором находится его семья. Он слышал этот смех, его не слышал Сергей, с любопытством рассматривая его, вопросительно сведя брови к переносице. — Когда у Луи день рождения? — выпалил Гарри. — Что? — Когда?! — Кажется, в апреле. Гарри отшатнулся, врезаясь в тумбу с вазой и цветами, опрокидывая ее, выбегая на улицу.