Глава 5.
24 мая 2017 г., 12:21
Так гори, и яр и светел, Я же — легкою рукой Размету твой легкий пепел По равнине снеговой. А. А. Блок, "На снежном костре"
А на следующий день Луи снова стал безразличным и холодным, призраком, тенью, снова о его присутствии оповещал только запах лаванды, ни хохота, ни слова, ни заинтересованного взгляда он не обронил. Кажется, после почти целой недели активности его снова подкосила апатия. За ужином он сидел рядом с господином Дягилевым и рассматривал стол, но ел совсем чуть-чуть. И Гарри смотрел на него, как стыдливый вор смотрит на ворованное. Он чувствовал себя вором, вором, вором! Ему должны отрубить руку, его должны повесить. Он украл у себя спокойствие и счастье, и ему хотелось плакать всякий раз, когда он видел Луи, или вспоминал о нем, или просто слышал запах лаванды. Гарри просто хотел утолить желание, проверить свою любовь с Моникой. Это ничегошеньки не значило для него, этот быстрый секс в библиотеке — он не способен ничего изменить в их отношениях, говорил себе Гарри, но скребущее чувство тоски, но гадливое чувство предательства, измены — они подкосили его. И чтобы хоть как-то избавиться от них, он принялся активно действовать! Не имеет значения что делать, лишь бы делать. Никогда еще Пьетро не было так приятно и хорошо рядом с отчимом, который взялся во что бы то ни стало научить пасынка кататься на велосипеде. Под «горячую руку» активности Гарри попал и сын Деборы, который так полюбил Гарри за это время, что искренне завидовал Пьетро. Ему тоже хотелось такого папу! Папу, который рассказывает анекдоты своей школьной юности, заставляя мальчиков хохотать до упаду, который играет с ними в море, плавая наперегонки и даже, чего уж греха таить, иногда поддаваясь. Но только они не замечали, что Гарри делает все это из чисто эгоистичного желания отвлечься, забыться чем-то другим, чем угодно, только бы не мыслями об измени, о предательстве. А еще Гарри мучило чувство того, что Луи снова не его, что он так же далек, как был в самом начале, и снова хотелось, хотелось, хотелось до состояния полнейшего отчаяния сделать его своим. Ведь, кажется, он был так близко, он был полностью для Гарри, принадлежал Гарри, но только это было не так. Это было видение, просто обман, Луи всего лишь играл принадлежность, на самом же деле он оставался таким же одиноким, далеким ото всех и не доступным внешнему миру. Вниманием Гарри не был обделен и месье Дягилев, с которым они успели за этот короткий период обсудить и обдумать гораздо больше, чем за все предыдущее время. Тем более что появилась пьеса, над которой они будут работать. Гарри твердо вознамерился поставить творение Вацлава на большой сцене. Идея Гарри заключалась в том, чтобы соединить драматургию и танец, нет споров, это делали и до него, но почему-то желание сделать это по-новому, так, как до него никто не делал, засело в его голове. Он даже успел отослать по телеграфу приглашение для Эммы и Вацлава, прося их побыстрее приехать к нему и присоединиться к шумной компании виллы, а заодно и обговорить все вопросы о постановке. Эмма ответила сразу же, что они с Вацлавом отплывают ближайшим же кораблем на Марсель, так, словно они только и ждали приглашения. А украдкой Гарри поглядывал на Луи и все больше убеждался, что этому мальчишке вовсе не нужен был он, ему просто хотелось доказать Гарри, что никто не без греха, что всякий может поддаться искушению. Для Луи это был спортивный интерес, праздное любопытство. И он прикладывал все усилия, чтоб соблазнить Гарри, а когда соблазнил, когда удовлетворил свое желание и интерес, снова стал прежним безразличным Луи. И Гарри это раздражало, выводило из себя. Неужели можно просто так хотеть все разрушить, убить?! Это верх жестокости! Это ни с чем не сравнимая наглость! Луи же словно вовсе не замечал раздражения Гарри, он вообще ничего не замечал, кроме Лауры, которая стала на это время его ближайшим другом. Вместе они отдыхали после завтрака, сидя на террасе и глядя на море, зачастую безмолвно, но иногда между ними завязывался разговор, который для всех остальных был не больше, чем шум, так как никто не понимал его сути. Они говорили о теории относительности, о загадке простых чисел, о невероятных возможностях алгебры и дивной красоте геометрии, используя в речи сложные формулы и формулировки, которые будут ясны только человеку сведущему в этой области. Было видно, что им хорошо вместе, что они не напрягают друг друга, что разговор ведут на равных, обмениваясь знаниями и пониманием. И это еще больше раздражало Гарри. Ему так хотелось нарушить это уединение при всех, эту отрешенность от присутствующих. Моника продолжала обижаться на него, и даже если была вынуждена с ним говорить, делала это через силу. Нет, она не подавала виду, не выглядела так, словно делает большое одолжение Гарри каждым своим словом, сказанным в его сторону, но он-то знал, он-то чувствовал, что ей было еще больно и сложно. И от этого еще больше корил себя. Но именно сейчас, в минуты этих терзаний, Моника нужна была ему больше всего, ее материнская сила, ее женская энергия успокоения, только она сейчас могла спасти его, вытянуть из бездны, в которую он вот-вот — и упадет, повернуть его обратно. Нет, она сейчас не могла помочь Гарри, и он на всей скорости катился по наклонной, прикрываясь кучей неважных вещей, пытаясь ими затормозить свое падение. А Луи продолжал манить, соблазнять своим холодом и безразличием, тем, что не обращает ни малейшего внимания, тем, что ходит весь неземной и далекий так близко, но на бесконечном расстоянии. Гарри остался совсем один, и это одиночество убивало, давило, хотелось сделать хоть что-то, вырваться оттуда, где он оказался. И как называется это место? Неужели это и есть ад? Во всяком случае, что-то сатанинское было в этом. — Эй, кто-то! Помогите! — хотелось кричать. — Куда, куда забрел ты? Что за бездонное море вокруг? На лунной карте тоже — моря. И везде космос, и повсюду бесконечность одиночества, и куда ни глянь — везде страх. Но вскоре приехали Вацлав и Эмма, Гарри почувствовал себя лучше и понял, что теперь ему не будет так одиноко. Когда он увидел такси, подъезжающее к вилле, то понесся вниз, как мальчишка, который долго-долго жил в школе-пансионе, а потом приехали родители. Он оказался на подъездной дорожке как раз в тот момент, когда Вацлав взял из рук водителя чемоданы и осмотрелся вокруг, пытаясь понять, туда ли они заехали. — Эмма! Вацлав! Как я рад вас видеть! — воскликнул Гарри и тут же зажал Эмму в сильнейших объятиях, после чего настал черед Вацлава, который заблаговременно поставил чемоданы и так же искренне в ответ обнял Гарри. — Oh, my! Никогда не видела Вас таким, дорогой Гарри. Если бы Вы сказали, что так сильно соскучились, мы бы приехали раньше, — пошутила Эмма, совершенно не понимая, откуда в Гарри столько воодушевления. Гарри взял у Вацлава один чемодан и пошел вперед, как бы приглашая друзей следовать за ним. — Я проведу вас до комнат, где вы сможете отдохнуть, — сказал он. — Ну уж нет! Я не хочу отдыхать, я совсем не устала! Мне хочется окунуться с головой в шумное веселье виллы! — Эмма явно была не настроена на отдых, от ее молодой фигуры, от всего ее естества исходила готовность быть активной, знакомиться с новыми людьми и придаваться веселью. — Боюсь, — сказал Гарри, вздохнув и прикрыв на долю секунды глаза, — шумное веселье закончилось… «Все смешалось в доме Облонских...» — Да? — разочарованно выдохнула Эмма и прикусила губу. — Это получается, мы приехали в дом уныния и недосказанности? Вацлав! Погляди, не отъехало ли наше такси, пожалуйста. Самое время убираться! — Нет! Вы не покинете меня! Я не выпущу вас отсюда... — Никуда мы не денемся с тонущего корабля. И все же жаль! Но расскажите же, что случилось в этой обители солнца и тепла такого, я бы даже сказала, невыносимой жары, что заставило все смешаться. — Это длинная история, — начал было Гарри и не желал продолжать, так как до сих пор чувствовал свою вину, и эта исповедь теперь не казалась ему нужной. Нет, ему просто было стыдно рассказывать, что случилось. — По личному опыту знаю, — сказал Вацлав самым критичным тоном, — что «длинная история» — это такая история, когда на самом деле человек хочет что-то утаить. И вовсе она зачастую не длинная, но скорее постыдная. Итак, я прав? Потому что эта юная Немезида все равно не позволит ничего утаить. — Что же, ты прав, история вовсе не длинная и ужасно постыдная. Гарри в общих чертах пересказал своим студентам все, что случилось на вилле за последнее время, не обмолвившись ни словом о том, что он изменил Монике с Луи, но стараясь выставить себя в лучшем свете, чем он есть на самом деле. Мол, действительно, заподозрил, да, ошибка, нет, не так уж сильно кричал, да и не кричал, какое там, немного повысил голос! Словом, некрасиво вышло, обычное недопонимание с отягощенными последствиями. А они тем временем переместились в столовую, оставив чемоданы стоять в прихожей и попросив принести кофе. Эмма внимательно слушала, приподняв бровь и затягиваясь сигаретой. Она вольно раскинулась на стуле, закинув ноги на соседний стул, а Вацлав подпер голову двумя руками и смотрел на Гарри с подозрением. После монолога Гарри первой нарушила тишину Эмма. — Врет, подлец эдакий, — обратилась она к Вацлаву. — Какая-то уж больно мутная история поучилась. — Несомненно, врет. Да не то что врет, но, скорее, я бы сказал, «подвирает». Так гадливо выбрасывает некоторые детали, а в деталях, это уж точно, кроется истина. — Так что, Гарри, Вы расскажите нам правду или так и будете нас кормить всякими небылицами? — спросила Эмма, глядя прямо в метавшиеся глаза постановщика. Гарри беспомощно выдохнул, хныкнул, как недовольная старлетка перед выходом на сцену, и начал рассказывать всю правду, которую не смог сокрыть от слишком уж наблюдательных студентов. А так хотелось казаться лучше, немного более невинным! И после настоящей истории Гарри молчание затянулось гораздо более длительное и тяжелое. Эмма, которая успела за время рассказа сесть на стуле прямо и выкурить не одну сигарету, снова первая нарушила это безмолвие, пуская кольца дыма: — Ну, хоть не врете! — Ага, — ошарашенный, произнес Вацлав. — Первая история мне нравилась больше. — Ко всему прочему, мы узнали, что Вы, дорогой Гарри, блядь, каких мало! Простите за нецензурную лексику, она мне не свойственна, Вы знаете. Но я могу Вас понять почему-то! И это пугает. В идеале — не должна бы, но я почему-то понимаю, и мне Вас искренне жаль. — Что мне делать? Как быть? — спросил Гарри, чувствуя себя голым и осрамленным. И это чувство почему-то показалось ему лучше, чем сладковатое «ну, не так уж я и виноват». Он внезапно прекратил врать и познал истинное раскаяние, жгучую, но целительную боль в сердце, во всем своем теле. Гарри тошнило. Правда была гадкой, и он не хотел признавать ее даже самому себе, но теперь, когда рядом Эмма и Вацлав, ему хотя бы не было одиноко и уж точно не так паскудно на душе. Гарри любил их за умение вскрывать любые тайники, за непосредственность, за умение сказать все прямо, как бы грубо это «прямо» ни звучало. — Ну, не знаю, я не Иисус, чтоб читать Вам нагорные проповеди, — сказал Вацлав. — Но сейчас точно не стоит добивать жену всей правдой, она, мягко говоря, ошеломляет. Может, это действительно была временная обсессия, и все пройдет? — Я не люблю правду, никакую правду, она зачастую пакостна и противна, — на слове «противна» Гарри мягко улыбнулся, вспоминая, как Луи называл его «противным», — но ложь все равно хуже. А лгать у Вас как-то скверно получается. Пока что Вы можете говорить с нами, стоит признать, мы — самая приятная на данный момент компания из всех здесь собравшихся. Во всяком случае, для Вас. Может, что-то и решим общими усилиями. Одно могу сказать точно, этот мальчишка обвел Вас вокруг пальца, сделал Вас как глупого школьника! Я им восхищаюсь! И да, это было бы смешно, если бы не было так грустно. А я все больше убеждаюсь, что мужчины — идиоты. Как легко вас заставить поверить в то, во что Вы хотите верить. И этот мальчишка очень хорошо это усвоил, к тому же, скажу честно, он мастерски соблазняет. Вы просто не могли не попасть в эту ловушку. Бедный, бедный глупый Гарри! Эмма достала сигарету из своего золотого портсигара и принялась дымить, обдавая всех крепким запахом армейского табака. В этот момент в комнату вошел Луи, словно чувствуя, что о нем говорят. — О! Hу, чисто картина А. А. Иванова «Явление Христа народу»! — воскликнула Эмма по-русски, думая, что ее поймет только Вацлав. — А этот Луи, скажу тебе, чертовски хорош! — ответил Вацлав также по-русски. — Словно взят из того прекрасного стиха «Beau tenebreux» — Вам грустно. — Вы больны. Мир неоправдан, — зуб болит! — «Вдоль нежной раковины щеки — фуляр, как ночь». Согласен, прекрасный стих! — ответил Луи и улыбнулся Вацлаву своей холодной улыбкой, которая вызвала у Гарри острый приступ ревности и недоумения. О чем они говорили, эти ужасные дети, которые устроили междусобойчик? Может, они обсуждают его? И откуда Луи знает русский? Гарри, который так страстно желал удовлетворить свое желание, не поинтересовался даже мельчайшими подробностями жизни Луи. — А вы уже, вижу, осведомлены о моем имени? — и Луи словно спрашивал у них своим безмолвием: «И как вам понравился мой трюк? Хорошо я его сделал, этого верного мужа?». — Я — Эмма, приятно познакомиться, — сказала девушка и с самой милой улыбкой протянула Луи руку, которую тот незамедлительно пожал. — Вацлав, — юный драматург вскинул руку вверх и помахал ею. — Не то чтоб очень приятно, но страна должна знать врагов в лицо. — Брось, злюка! Он очаровательный, очаровательная стерва, да, Луи? — спросила Эмма. — Ну да, ну да, — ответил Луи и удалился так же быстро и тихо, как вошел. — «…ни крещенский гул колоколов по сонной Московии — не расколдуют нынче Вашей мглы», — продолжил стихотворение Вацлав. — Вот что я чувствую. И что это за запах лаванды он с собой принес? Словно побывал в парфюмерном магазине. — Нет, каков подлец! — перешла Эмма снова на французский, заметив грусть и настороженность Гарри. — Вы нас даже не предупредили, что он говорит по-русски. Очень скверно получилось. — Я... — замялся Гарри, понимая, что это звучит ужасно, — не знал. — Все теперь понятно, — изрек словно приговор Вацлав. — И что Вы почувствовали, когда он вошел? — Ах, да по глазам же видно, что почувствовал этот извращенец! — воскликнула Эмма. — Я писатель, мне надо обличить что-то в слова, чтоб это стало понятным, — ответил Вацлав. — Я почувствовал, — тихо сказал Гарри, — что все потеряно, что надежды нет. — «Двенадцатого — ровно — половина. И Вы совсем не знаете, кто я»... Нет, мне все же надо отдохнуть. Вы, Гарри, утомили меня больше, чем недельное плавание. Проведите меня до комнаты пожалуйста, — Вацлав встал со стула и направился в коридор. — Да, пожалуй, и я не прочь отдохнуть, — вторила ему Эмма. — Но вечером мы обязательно что-то придумаем вместе. На то мы и здесь, чтоб поддержать Вас, — она положила руку на плечо Гарри и добавила, — Все будет хорошо. Или не будет. В любом случае, все как-то решится.***
Гарри стало действительно легче. Отвлечение на детей и бесполезные занятия утомляло его, но вот теперь, когда его студенты сидели с ним за одним столом, произошедшее отошло на дальний план и больше не казалось таким ужасным. Они веселились. Допивали бутылку водки, наплевав на сухое вино, вспоминая забавные случаи из их совместной жизни. Гарри не обращал внимания на Луи, который давно отсел к парапету веранды вместе с Лаурой, где они что-то вяло обсуждали, на Монику, которая уже уложила детей и игнорировала его, общаясь с Деборой на итальянском, Дягилев же присоединился к их небольшой компании, скучая по Парижу, запаху театра и шума аплодисментов. — Но согласитесь, это смешно! — вскрикнул Вацлав, подавшись вперед. — Конечно, драма на то и драма, чтобы заставить нас плакать, но не таким же способом! Мои слезы были вызваны смехом, пока я не понял всю трагедию, как грустно, какое разочарование! Но все еще смешно. Смешно от того, как больно, — уже тише добавил он, качая головой и выпивая стопку. — Статистика показывает, что пятьдесят процентов молодых людей видят будущее позитивным, — серьезным тоном добавил Дягилев, — у остальных пятидесяти просто нет денег на наркотики. — Нет, это не про Вацлава! — засмеялась Эмма. — У него есть "деньги", но будущее видится совсем не позитивным. Не советую Вам оставаться с ним наедине надолго. Если его чем-то не занять, то вопросы о конце жизни и ее количестве и качестве не заставят вас ждать. Кстати, ты первый человек, который не становится веселым от кокаина. Вот, Гарри, как на тебя влияют наркотики? Гарри рассмеялся, сбитый с толку вопросом. Он был изрядно пьян и уже откинулся на кресле, закидывая ногу на ногу и выкуривая четвертую сигарету. — Возбуждающе. — Как я тебя понимаю! — Вацлав тяжело вздохнул. — Но каждый раз когда я принимаю наркотики, а принимаю я их не от хорошей жизни, рядом никого не оказывается! И от того становится так грустно, так одиноко, что я не могу веселиться, Эмма. — Ты мог бы просто выйти на улицу, — с деланным безразличием добавила она. — Нет, это не то. Совсем не то. — Как знаешь. — А Вы, месье Дягилев? — А что я? — Как на Вас действует кокаин? — Видимо слишком хорошо, — ухмыльнулся мужчина, — потому что я редко помню что-то кроме первых десятков минут. Но еще никто не жаловался. И это было давно. О, вот Луи. Луи! Иди сюда! — Мне совсем не хочется, — протяжно и едва слышно донеслось со стороны парапета. — Подойди, милый. Расскажи, как на тебя действует кокаин. — Мне совсем-совсем не хочется, месье Дягилев. — Он отключается, — повернувшись к компании, сообщил Сергей. — Становится таким податливым и чувствительным... Гарри не слушал дальше, ему хватило первых слов, чтобы в его опьяненном рассудке всплыли картинки послушного, открытого мальчика. Ему виделся Луи с подрагивающими веками и приоткрытым ртом, через который он томно дышал, его губы были сухие и приятные к прикосновениям пальцев и губ Гарри, к его члену. Постановщика дернуло, когда он точно наяву почувствовал, как Луи глубоко заглатывает его, как острый язычок проходится от основания до головки. — Гарри? Все нормально? — спросил Вацлав, заметив потерянный взгляд друга. — Да. Да, наверное. Мне нужно еще выпить, — мужчина пил и затягивался сигаретой так, будто от этого зависела его жизнь. Она дрожала в его руках, сознание плыло, и от парапета уже шел Луи, раскачивая бедрами, выставляя натянутый носочек, который приземлился рядом с его пахом так невесомо и возбуждающе, что вырвать из этого заблуждения Гарри смогло только жжение кожи от тлеющей сигареты. — Мы будем ставить Вашу пьесу, Вацлав, — сквозь плотный туман доносилось до Гарри, он оглядывался, замечая активность со стороны молодого драматурга и его подруги, которая вскочила и принялась танцевать со словами "Я же говорила! Все будут спрашивать, кто такая эта "дорогая подруга Эмма!" — Уже есть первые наметки, Гарри настроен решительно. — А Вы? — улыбнувшись, спросил Вацлав, доставая из портсигара сигарету. — И я, разумеется. Не знаю, почему, но Гарри, Гарри? Он не в восторге от того, что главная роль достанется Луи. Но позвольте, кроме него никто не сможет сыграть достойно. — Ты просто помешан на нем, — медленно вставил Гарри, опираясь на стол, пытаясь встать. — Все помешаны на Луи! Луи-Луи-Луи! Только и слышно, что Луи! Катись к черту из моего дома! — кричал Гарри в сторону парапета, надвигаясь на спокойно сидящую фигуру. Мальчик смотрел на море и даже не повернулся, почувствовав возросшее напряжение присутствующих. Разговор Моники и Деборы затих на словах "Что это с ним?" и "Должно быть, слишком пьян". Дягилев нахмурился, готовый защищать своего любимого танцора любой ценой. Эмма вскочила вслед за Гарри и кинулась к нему, пока он верно шел на смерть, промахиваясь и упираясь коленями в парапет, едва не переваливаясь наружу, туда, где волны хлестали о камень. — Гарри! Что же ты? — Эмма схватила его за руку и потянула на себя, смиряя убийственным взглядом Луи, который сидел едва ли причастный к неслучившейся трагедии. В уголке его губ застыла незаметная улыбка, что не скрылось от глаз Эммы. — Пошли в дом. — Проваливай! — не унимался Гарри, тыча пальцем в сторону Луи. — С первым же поездом, месье Стайлс. Эмма попыталась было поднять Гарри с холодной поверхности парапета, но его тело оказалось слишком тяжёлым, к тому же сам Гарри не больно уж изъявлял желание подняться. Он находился на одном уровне с Луи и упорно пытался доползти до него, Бог знает, зачем ему это было надо. Может быть, Гарри — в пьяном раже — хотел скинуть мальчика в море — и разом покончить со своим наваждением и с юным искусителем. — Гарри, дорогой мой друг! Подумай хотя бы о том, что ты сейчас выглядишь смешно и нелепо! — воскликнула Эмма, а Луи так и продолжал сидеть отвернутым, словно его вовсе не волновало, что происходит за спиной. Смешанный с холодным морским воздухом, полном соли и свежести, бьющим немилосердно прямо по лицу брызгами капель и пены, до Гарри долетал и запах Луи, эта проклятущая лаванда! — Гарри, ты ведь так не любишь выглядеть нелепо! Поверь мне, ничего более нелепого я не видела! — Да посрать, Эмма! К черту! Fuck it all! Он разрушил мою жизнь, а ведёт себя так, словно ничего не сделал! — кричал Гарри, но Луи продолжал быть непроницаемым, он даже не счёл нужным обернуться и ответить. — Я тебя ненавижу! Слышишь! Я тебя ненавижу! Ты противен мне! "Господи! До каких же чертиков он упился!" — подумала Эмма, тщетно пытаясь отговорить Гарри от ползущего образа приближения к Луи, вообще от приближения к Луи. — Вацлав! Да помоги же мне! — крикнула она. Вацлав быстро поднялся, но тут же упал, он выпил не меньше, а потому его появление на парапете оказалось бы не помощью, но даже грозило перерасти в спасение двоих пьяниц вместо одного. "Стой... точнее лежи там же, где сейчас!" — крикнула Эмма, понимая, что придётся все делать самой. В который раз!, подумалось ей. — Ты мне противен! Для всех ты очаровательный мальчик, но я-то знаю, какой ты на самом деле! — Гарри почти что дотянулся рукой до плеча Луи, он был так близко — и запах лаванды уже бил не лучше ветра и грузных волн. — Я-то знаю, какой ты гнилой и гадкий внутри! — Да? — Луи обернулся и прошептал так, что свист ветра глушил его слова для всех, кроме Гарри, который был совсем рядом с его лицом и шевелящимися губами. — А ты не такой же, Гарри? — лицо Луи было покрыто каплями волн, румяно от холода и до невозможности прекрасно. Так близко, что Гарри и вовсе забыл, что он там кричал, зачем и — главное — почему. Нет, это не имело значения, когда Луи так близко. — А ты не гнилой внутри? — Луи провел своей нежной и холодной рукой по щеке Гарри так невесомо, так мягко, что это было почти не касание, но падение гусиного пера, невесомый укус вечности. — Ты ведь такой же, — прошептал Луи у самого уха Гарри, который, кажется, уже чувствовал вкус кожи мальчика, сладкий и леденящий. А после этого Луи быстро отклонился от Гарри и, оттолкнувшись от парапета, прыгнул куда-то в море, темное, грозное, красивое, такое бесконечное в ночи. В этот момент со своих мест вскочили все: Дебора — в ужасе и непонимании; месье Дягилев, растерянный, не способный поверить до конца в то, что случилось, Вацлав, который до этого казался лежащим вполне спокойно и даже не без определенного уюта, даже Гарри, бывший до этого неподъемным и мертвецки пьяным. Теперь глаза его обрели здравый смысл, а алкоголь словно выветрился за мгновение. Все стояли в ужасе, не понимая, что случилось и чем это окончится. Около минуты никто не видел Луи, он словно исчез в волнах, ничто не предвещало его возвращения, пока Эмма, заметив что-то белое и контрастное с общей чернотой ночной природы, не воскликнула, указывая рукой в нужном направлении: — Там! Он плывет к пляжу! Все сорвались и побежали к месту, куда двигалась фигура Луи. Трезвые, ни в одном глазу, они пытались укротить безумное биение сердца и надеялись, что это не волны несут тело, а Луи плывет на волнах. Когда добежали, Луи уже шёл по отмели. Сзади его тщетно подбивали могучие волны, разлетаясь брызгами вокруг его фигуры и стараясь затащить обратно в пучину. Тенниска и шорты намокли, прилипая к телу и показывая всю изящность, невозможную красоту и гибкость, тонкие ноги шли уверенно, не поддаваясь ударам волн, и сам он был такой, как будто из фрески "Рождение Венеры", намокшие волосы обрамляли худое лицо, открывали высокий лоб и прилипали к скулам. Гарри бросился в воду, навстречу Луи. Прямо в обуви и одежде. Жив! Господи, жив!, билось у него в висках, словно отыгрывало искусную фугу. Так хотелось обнять его, и прижать к себе, и никогда не отпускать. Жив! Жив! Жив! — безумно повторяло все естество Гарри, а чёрная сочащаяся мысль какого-то внутреннего демона так же настойчиво шептала в ухо: "Лучше бы утопился..." — Луи! — крикнул Гарри изо всех сил, приближаясь к мальчишке и пытаясь заключить его в свои объятия, но тот не дался, он юрко увернулся от распростертых рук Гарри и пошёл к берегу. Только с такого близкого расстояния Гарри заметил, как безумно дрожит его тело, и впервые почувствовал, что вода холодная. До этого он просто не замечал ничего. — О чем ты думал?! — Я думал о том, что Вы ужасно громко кричали противные вещи в мой адрес, — ответил Луи, не попадая зубом на зуб. — И я не нашёл способа лучше закрыть Вашу адски противную пасть, — сказал он тихо, но злобно. — Никогда, слышите, никогда не говорите со мной в таком тоне, иначе в следующий раз я скину Вас. И мне будет безразлично, доплывете ли Вы до берега. — Но ты ведь мог утонуть! — в отчаянии крикнул Гарри. — Признайтесь, Вы этого хотели, — улыбнулся Луи, смотря в глаза Гарри и даже глубже, в саму его душу. — И все же я очаровательный, не правда ли? Луи обхватил своими руками плечи и уверенной походкой направился к вилле под ошарашенные взгляды окружающих. Дягилев встретил его и накрыл своим пиджаком, оставив короткий поцелуй в мокрых волосах. Когда все немного отошли от шока, Вацлав спросил: — И что это было? — Это называется "уйти эффектно", — ответила ему Эмма, потрясённая Луи в самом лучшем смысле. Он был готов утонуть, лишь бы заткнуть человека, который говорил "противные вещи" на пьяную голову, лишь бы этот человек не утратил к нему интерес, лишь бы показать, что умеет удивлять не хуже фокусников. — Пойдёмте, Гарри. Я Вас проведу в комнату. Ну-ну, не плачьте, что он не утонул, — сказала Эмма, вытерев слезы Гарри на щеках. — Поверьте мне, это ничего бы не решило, а к похоти добавилось бы ещё и чувство вины, — прошептала она тихо, чтоб женщины не услышали. — Я так хотел, чтоб он утонул, я так не хотел, чтоб он покинул меня, — ответил Гарри, позволяя Эмме взять его под руку и повести в комнату. — Я вдруг почувствовал, что это будет без него. Прекрасно, невыносимо, спокойно, скучно.***
Этой ночью Гарри не спал, несмотря на состояние организма. Его душевная боль была настолько невыносима, что он казался сам себе не достоин спасения во сне. Гарри лежал в одном положении, так, как и оставила его Эмма, она еще некоторое время пыталась добиться от него слов, но постановщик больше не мог говорить — в нем разрасталась пустота, тоска по беззаботному времени, когда в жизни его еще не было Луи. Но думая это, Гарри содрогался, едва представив, каково это было бы жить без него — без аромата лаванды и неслышных шагов, без бессмысленных разговоров и неприсутствия сознания, когда тело находилось на расстоянии вытянутой руки. Гарри не спал, когда в комнату кто-то тихо вошел. Это не был Луи, хотя от быстро промелькнувшей мысли о нем живот мужчины скрутило. Это не были и гости. От двери к кровати подошла Моника, она задержалась в скованной позе, будто обдумывая свой поступок, и поставив на тумбу стакан воды. Ее движения были плавными и горячими, когда она убрала с лица мужа волосы и поправила легкое покрывало, пока Гарри притворялся спящим и чуть не скулил от жажды оказаться в утешающих объятиях, моля о прощении. Но он не успел, время тянулось бесконечно долго, но еще дольше длилась его борьба с самим собой, пока Моника открывала створки окна, впуская свежий морской воздух. Нет, он не скажет ей. Не скажет. Не посмеет уничтожить оставшуюся любовь, с которой она пришла к нему, несмотря на его крики, несмотря на его падение.***
Атмосфера на вилле пропиталась горечью и предчувствием катастрофы. Все ходили напряженные, отвечали на вопросы с опаской, останавливая себя от многословности, чтобы никоим образом не сказать лишнего, и все чаще встречались по одиночке, погруженные в невеселые мысли. Даже Дебора, всегда шумная и активная, притихла и устроилась в углу гостиной с картами в руках, в которых, раскладывая снова и снова, пыталась найти ответы на вопросы о будущем, прошлом, настоящем, выбирая все новых и новых жертв. — Неужели Вы верите в то, что видите в этих бумажках? — с толикой веселья спросила Эмма, занимая место на диване, выкуривая папиросу, запивая ее вином. — Разумеется, милочка. Карты никогда не врут! — О, правда? Тогда расскажите мне, — она подумала, прищурившись, и добавила: — обо мне. — Что ты хочешь? Узнать будущее? — Нет. Расскажите мне о прошлом, может быть, я поверю в их правдивость? — Хорошо, — улыбнулась в ответ Дебора, тщательно перетасовывая карты. Она будто настраивалась, мешая их уже который раз, привлекая этим и внимание мальчишек, которые прежде играли в шахматы, пораженные скукой и отсутствием каких-либо происшествий. Они только обменялись взглядами и уже пересели: Пьетро на диван рядом с Эммой после ее согласного кивка, а сын Деборы устроился на полу лежа на животе. — Давно ты живешь в Париже? — как бы невзначай спросила женщина, медленно выкладывая карту за картой на низкий столик. — Вы мне скажите, — Эмма затянулась, не сдавая позиции. Она нахмурилась, увидев в дверях Луи, который, проходя мимо, остановился, увидев наполовину готовую раскладку. — Вы что же, гадаете? — Да, — ответила Дебора. — Как ты? Не простыл после вчера-то? Сегодня еще никто не видел Луи. Он не спустился ни на завтрак, ни на обед, а теперь после сиесты, когда из всех уголков слышался аромат кофе и свежей выпечки, вышел подышать у моря, однако действия женщины его привлекли. Ее длинные пальцы в крупных кольцах с неизменными браслетами, которые тихо позвякивали, сопровождая каждое движение приятными переливами, смотрелись завораживающе, точно колдуя над картами. — Нет, все относительно неплохо, — он присел на одинокое кресло ближе к двери, откуда все же было видно происходящее. — Мама любит раскладывать карты, — сообщил сын Деборы, его французский был очень плох, и Луи его не понимал, правда и не пытался. — Папа иногда крупно ругается! — Он такой же, как и Вы, — обратилась Дебора к Эмме. — Не признает ничего, кроме точных наук. Вся его библиотека завалена книгами Дарвина и работами его последователей. Только что не квасит бедных животных! — Вы имеете что-то против теории Дарвина? В гостиную вошла Лаура в своем легком голубом платье, которое доставало до пола и колыхалось при хождении, она села на подлокотник кресла Луи, а потом и вовсе спустилась на сидушку, когда он немного подвинулся и улыбнулся ей, места им вполне хватало, хоть они и оказались слишком близко друг к другу, соприкасаясь оголенной кожей. Это не скрылось от зоркого взгляда Деборы, которая нахмурилась и все же вернулась к разговору. — Не имею ничего против теории Дарвина, пока она меня не касается. — Она касается нас всех. Мы же как-то эволюционировали. — Нет, нет и еще раз нет. Я не собираюсь говорить о том, от чего бежала из Италии. А Вы, милочка, бежали из Америки, так? — Так, — с мало выраженным любопытством ответила Эмма, меняя положение, устраиваясь лежа на диване, использовав вместо подушки колени Пьетро, который так напрягся, будто его кости превратились в сталь. — Но я говорила об этом за одним из наших общих ужинов. Не думаю, что здесь вам подсказали карты. — Тогда я скажу тебе, из-за чего ты бежала, — перешла на более близкое общение Дебора, кивая картам. — Скажите. — Это не интересно! — вдруг вставил Луи. — Каждый знает, что бежать из страны заставляет либо несчастная любовь, либо скука. Или только скука. — Ску-ка, — повторил Вацлав, заходя в гостиную с чашкой кофе в руках и книгой подмышкой. — Какая же скука в этом забытом Богом месте. — Нет, Вацлав, здесь правит Чарльз! — Тот, который Джеймсон? Но, кажется, он умер от тифа еще в прошлом веке, — Вацлав сел на диван под поднятые ноги Эммы, которые она тут же положила ему на колени. — Еще предположения? — Это не женщина? Я знаю, что это имя в Соединенных Штатах часто используют и для женщин. — Нет. Последняя попытка, Вацлав. — Это не может быть так просто! Снова скучно! — Ты отгадал? — Дарвин. Конечно. Когда говорят о Боге, все, что приходит на ум, — Чарльз Дарвин. Но я надеялся на твою незаурядность, видимо, напрасно. Кстати, Луи, месье Дягилев искал тебя. — М. — Ты добиралась довольно долго. Париж не был городом, в который ты стремилась. — О, правда? — Вацлав посмотрел на Эмму, — тебе гадают? — Да. — Весело. — Тебя ждет еще не одна дорога, хм, — Дебора нахмурилась и переложила несколько карт. — Ты так и не найдешь пристанища, тебе суждено умереть в... — Мы вроде бы договаривались говорить о прошло-ом. — Это карты, милочка, тут я бессильна. Если они говорят, что тебя ждет долгая дорога и смерть в... — О, Рената, посмотри, сеньора Дебора гадает, — в гостиную зашла Моника с дочерью на руках и оглядела комнату в поисках свободного места. — Луи, тебя ищет месье Дягилев. — М. — Кому гадаете? — женщина села на пол рядом с сыном Деборы и улыбнулась ему, пока Рената тянула руки к Вацлаву, весело крича что-то совсем непонятное, заставляя того отвернуться и отвести ноги в сторону — он не любил детей. — Хэй, малышка! — позвала Лаура, улыбаясь девочке, маня ее к себе движением рук. — Давай, идем, милая! — Так что там, с моим прошлым? — Карты показывают будущее, они настаивают. — Будущее скучно, — вставил Вацлав, расслабившись после того, как Рената ушла к креслу у двери. — К тому же если знать его, то будешь ждать. Вот скажите Вы мне, что завтра я встречу любовь всей своей жизни, то как не ждать? А вот возьму и закроюсь в комнате! И не придет никакая любовь. Что тогда? — Время субъективно, дорогой. — Не нужно называть меня дорогой, — фыркнул Вацлав и отпил кофе. — Пьетро! А покажи нам тот фокус, — Моника дотронулась до ноги сына, отчего он дернулся, будто вернулся в комнату из своих далеких мыслей. — Эй! — вскрикнула Эмма, ее голова подпрыгнула на коленях мальчика. — Простите, — робко вымолвил Пьетро и покраснел так сильно, что стал похож на маки, которые росли в саду его матери. — Давай же, Пьетро, — подначивала его Моника, уже забрав карты у Деборы, которая сначала хотела отказать и довести гадание до конца, но махнула рукой, понимая, что это никому, кроме нее, не нужно. — Давай, Пьетро, покажи! — Эмма села, освобождая мальчика, который трясущимися руками взял карты у матери и сел в центре комнаты. — Кому делать фокус? — спросил он, умоляюще посмотрев на мать. — Мне! — Эмма спустилась тоже, сев напротив, готовая к представлению. — Вы гадаете? — в гостиной показался Сергей Павлович. Его полное тело было обтянуто летним костюмом, во рту дымила трубка. — Луи, я ищу тебя по всему дому, Вацлав не передал? — Да, — ответил Луи, держа на коленях Ренату, внимание которой было обращено к Лауре, играющей с ней руками, забавляя девочку. — Мы с Гарри говорили о постановке и хотели посмотреть, как ты сможешь войти в роль. — Я не настроен сейчас. — Выберите карту, — почти неслышно попросил Пьетро, расправив перед Эммой их веером. — Ты будешь смотреть? — Просто выберите и запомните, не нужно говорить мне. На диван за Эммой сел Дягилев и дал Вацлаву спички, свои он где-то оставил и теперь вынужден был просить у любого, кого видел в ореоле дыма. — Выбрала. — Хорошо, — Пьетро собрал карты в колоду и стал раскладывать их в три стопки лицом вверх, сказав, чтобы девушка следила за его движениями. — Фокусы? — раздался голос с порога, от звука которого все напряглись. Никто не хотел иметь дела с Гарри, который еще за завтраком похмелялся вином, отказавшись от безалкогольных средств борьбы с головной болью. Он сел возле Сергея прямо за Моникой, которая немного подвинулась вперед, чтобы не касаться ног мужа, она внимательно следила за сыном и дочерью, которая, кажется, находилась в хороших руках. — В какой стопке Ваша карта? — В этой, — Эмма указала на первую, после чего Пьетро снова собрал карты и разложил их в идентичные стопки. — А теперь? — Там же. — Луи, мы искали тебя. Нам нужно убедиться, что ты сможешь сыграть, отведенную тебе роль, — сказал Гарри, закуривая сигарету, не сводя глаз с мальчика с его дочерью на руках. — Он не настроен сегодня, — ответил за Луи Дягилев, закинув ногу на ногу. — А теперь? — спросил Пьетро, повторив все в третий раз. — Здесь, — Эмма выбрала колоду в центре, оперевшись подбородком на согнутую ногу. — Сейчас самое интересное, — с улыбкой сказала Моника. Пьетро разбрасывал карты по полу одну за другой, улыбаясь маминой поддержке. — Нельзя относиться к своей работе так непрофессионально, — Гарри переводил взгляд от друга к Луи, которому упреки постановщика были абсолютно безразличны. — Я не давал Вам согласие играть в Вашем шоу, месье Стайлс. — Какая ваша карта? — Эта? — Эмма, хитро прищурившись, выбрала из кучи первую попавшуюся, которую Пьетро перевернул, широко улыбаясь, ведь она ошиблась! — Вот, — мальчик с легкостью нашел нужную карту из хаоса на полу, на что Эмма воскликнула: "Вот так да!" — и смачно чмокнула юного фокусника в щеку, заставляя того покраснеть не только лицом, но и шеей и ушами. — Ну-ка, Пьетро, поменяйся местами со своим ворчливым папашей, — Пьетро резво встал и подошел к месту Гарри, но тот и не пошевелился. — Эмма, используй для своих опытов Вацлава, я ненавижу карточный игры. — Совсем недавно Вы неплохо раскладывали пасьянс, — монотонно сказал Луи. — Давай, Гарри, я только покажу! — Эмма, чтоб тебя, — постановщик с тяжелым вздохом сел на пол, снова закурив. — Лаура, вот посмотри, как хорошо! Ребенок, мальчик рядом, неужели ты готова променять это на какое-то дурацкое образование? — Дебора широко улыбалась дочери, на что та только глубоко вдохнула и закатила глаза. — Ох, Боже, мама, не начинайте! — Выбери карту, Гарри, — мужчина быстро вытянул из веера первую попавшуюся. — Нет! Не нужно вытягивать! Просто глазами выбери. — Так и говори. Пьетро, скажи Морису, чтобы принес кофе и вино. — Гарри, — покачала головой Моника, сразу же замолчав, задушив в себе невысказанные слова. Но одного только обращения хватило, чтобы постановщик вздрогнул и посмотрел на жену, ища в ней ответы, поддержку, прощение, но она уже смотрела на Лауру, которая пересадила Ренату к себе на колени. — Чего сидишь? — обратился Гарри к сыну, вынудив его быстро выбежать из комнаты опозоренным. — Но, Лаура, эти твои книги ни к чему хорошему не приведут! Какому мужчине нужна умная жена? К тому же пока ты закончишь университет, уже и состаришься! А рожать когда? Знаешь, женский организм не всегда молод, милая моя. — Я родила Ренату в тридцать три, — пожала плечами Моника, упуская тот момент, что она долго не могла забеременеть. — Но Пьетро в двадцать три! — Тоже не рано, мама! Мне шестнадцать! И я хочу учиться, а не рожать, сколько тебе повторять? — Учиться — это прекрасно, — пропел Вацлав, чувствуя себя немного некомфортно с нервным Дягилевым, который принялся чесать предплечья. — Мне двадцать семь, — добавила Эмма, раскладывая карты в три стопки по второму кругу, — и ничего, предложений о замужестве столько, что и не сосчитать. — Не забывай, что ты богата, — фыркнула Дебора. — Мужчины не идут на вялый цветок просто так. — Не сказал бы, что вялость зависит от возраста, — сказал Гарри, имея в виду жену, которая была старше него на два года и все же сохранилась куда лучше многих тридцатилетних парижанок. — У Моники хорошая наследственность. — А у Лауры плохая? — засмеялся Луи, с нежностью посмотрев на подругу. — Я говорю не об этом. — Образование — это прекрасно, — повторил Вацлав. — Папа, — позвал Пьетро, — Мориус спрашивает, какое вино Вы хотите? — Так пусть сам придет и спросит, это он здесь работает, а не ты. Эта, — указал Гарри на вторую стопку. — Ты не должна идти на поводу у этих суфражисток. Женщина всегда была и будет при муже, сколько бы прав ей не дали. Вот забеременеешь и что? Ничего тебе эти права не дадут! А муж всегда будет рядом. — Не всегда, Дебора, — грустно вставила Моника, вводя всех в заблуждение, было не понятно, говорит ли она о своем погибшем первом муже или о Гарри, который теперь даже не казался ее мужем. — Ну, это крайние случаи. Мужчина найдется, он поддержит в любой ситуации. А что тебе даст образование? Скажи, что? Неужели это пресловутое образование сделает тебя счастливой? — По крайней мере, я не буду ни от кого зависеть в своем счастье. — Господи! Какую убогую дочь я вырастила! В комнате повисло молчание. Такое напряженное, что зашедший вновь Пьетро и запыхавшийся от страха быть отруганным Морис остановились, будто ударившись о сгустившееся напряжение. — Месье Ста... — Кто здесь и убогая, так это Вы, — так же нараспев выдал Вацлав, смотря в противоположную от женщины сторону. — Ты не имеешь права говорить мне это! — А Вы имеете? — Она моя дочь, конечно имею! — Мама! Просто прекрати! — Я-то прекращу! А вот ты скажи, у кого ты будешь жить, на что ты будешь жить, когда мы с отцом прекратим тебя спонсировать?! Бестолочь! — У меня. Я так люблю убогих бестолочей, — улыбнулся одними только губами Луи, нежно поцеловав подругу в висок. — Будем учиться вместе. Может, и я продолжу свое образование? — О чем ты говоришь? Это же не слыхано! Это скандал! — Скандалом является то, что Вы, как и многие, к сожалению, никак не можете усвоить, что жизнь не стоит на месте, что женщина тоже человек и может реализовать себя не только в семье, — Эмма остервенело разбрасывала карты по полу перед Гарри. — К-какое вино? — шепотом спросил Морис. — Красное, кислое. Хочу кислое. Налей всем. — Да, и мне. Белое, — ответила Моника. — Принеси обе бутылки, дорогой. — Что за фамильярность? — тихо сказал Гарри, обратившись к жене. — Что? — она вскинула брови и пораженно раскрыла рот. — Ты это мне? — Я... — Гарри бросил быстрый взгляд на Эмму, которая тут же попросила его выбрать карту из бардака на полу. — Эта. — Вот для чего нужно образование, сеньора, — монотонно сказал Луи. — Когда твой мужчина указывает тебе место, оно вполне может пригодиться, когда ты окажешься одна в большом городе. По собственному желанию. — Я спросил. А не указывал. — Одно и то же. — Образование нужно, без него с человеком и поговорить не о чем, — вставил Дягилев, вдруг встав с дивана. Он подошел к роялю в углу комнаты, на котором стояла невысокая широкая ваза, полная цветов, и сел за него, чтобы открыть крышку и неторопливо разыграться. — Но позвольте, — нахмурилась Эмма, — ведь и у Вас есть образование. Вы учились с Моникой. Правильно? — Да, — кивнула Моника, принимая на руки дочь от Луи, который тоже подошел к фортепиано и облокотился на него, принимаясь слушать. Он любил, когда играл Сергей, было в этом что-то завораживающее, вдохновляющее. — Ваше вино, месье, — в комнате снова оказался Морис с подносом бокалов и двумя бутылками. Он тихо выяснял, кому что налить, пока Дебора повторяла снова: — И к чему меня это привело? Нищета, голод во время войны, хотя я могла быть уже замужем за состоятельным американцем! Но нет! Мне нужно было образование, и теперь посмотрите с кем я живу! — Мама, — строго сказала Лаура, принимая белое вино от Мориса, — не говори о папе в таком тоне. Он дал нам намного больше, чем мог бы любой другой отец. — Он дал больше, чем те, кто живет рядом с нами, но оглянись! Да даже Гарри! Моника, твой муж умер вовремя, я тебе даже завидую! — О чем ты? — Моника встала, передав дочь мужу, и сделала пару шагов к креслу подруги. — Не говори так о нем. Он пал на войне за нашу свободу. Я выплакала все глаза, лишившись всего, что у меня было! — Но теперь! Все привело тебя сюда. В парижскую богему. Распивала бы ты вино на юге Франции, будь он жив? Сверкали бы бриллианты в твоих волосах, и были бы твои платья из шелка? Моника, не отрицай, твоя жизнь не была сладкой в Италии. О да, мы учили этих тупых, безграмотных, нищих детей итальянскому, пока они вытирали сопли о парту! Шопен. Луи так любил Шопена. Его медленные баллады, которые уносили его далеко-далеко от суеты, от этого мира, в котором прогнили отношения даже между самыми близкими людьми. Он прикрыл глаза и выпрямился, вдыхая глубоко-глубоко, отключаясь от посторонних звуков, отдаваясь мелодии. — Это твоя карта? Гарри, — Эмма повела картой перед другом, выдергивая его из мыслей. Постановщик наблюдал за расправленными руками мальчика, которые, словно крылья лебедя двигались в такт с мелодией, за его ступнями, вставшими на пальчики, за умиротворенным выражением лица, в котором не было и тени печали. — Да, моя. — Пьетро! У меня получилось! Я так люблю фокусы, но всегда их отгадываю. — Вам, должно быть, очень скучно. — Не смей! Слышишь? Не смей говорить о нем! Благодаря нему мы выжили! Мои и твои родители, вся наша семья! Он отправил нас в убежище! Не смей, Дебора! — Кому еще вина? — Мне, — Лаура подставила уже пустой бокал новой порции, забываясь в темноте прикрытых глаз. — Держи, — Гарри передал дочь Эмме, которая уже сидела между Вацлавом и Пьетро и курила. — Ой, не надо, — проворчал Вацлав, пытаясь вжаться в подлокотник, ведь девочка, наконец, добралась до него. Но Гарри не слушал. Он шел к Луи, который неторопливо двигался в танце и даже не вздрогнул, когда его руки коснулась чужая рука. Мальчик перебирал ногами, крутился вокруг своей оси, используя Гарри как партнера. — А может, лучше бы и умерли! Тогда моя дочь не губила свою жизнь так, как сделала это я! — Они точно сексом занимаются, — прошептал Вацлав Эмме на ухо, наблюдая за танцем друга и Луи, в котором те исчезли для нарастающего скандала. — Мама, просто замолчи. Ты ничего не исправишь. Я буду учиться в Париже с этого года. — Не смей затыкать меня! — Господи, она плачет! Кто-нибудь, Рената плачет! Я, конечно, люблю детей, — на полном серьезе сказал Вацлав, вставая с дивана, — но не настолько. — Иди ко мне, piccola, — Моника взяла девочку на руки и стала укачивать. — Лаура, ты можешь жить у нас. Квартира очень большая для нашей семьи. К тому же в Париже гости нас почти не навещают. — Мы договорились с Луи. Его квартира рядом с университетом. — Ах вы договорились?! — закричала Дебора, совсем позабыв о приличиях. — Никакого Луи! Вот выйдешь за него, тогда и живите вместе! — А вот и выйду! — закричала в ответ Лаура, выбегая из гостиной, за ней отправился Вацлав, чувствуя в себе потребность поддержать девушку. — Пьетро, милый, идем в комнату, — мальчик побледнел. Он плохо помнил войну, но отчетливо все то, что происходило после, и объятия мамы сейчас ему были необходимы. Пьетро остановился в паре шагов от нее и вернулся к другу, сыну Деборы, который сидел поникший, уперевшись лицом в колени. — Пойдем, — тихо позвал мальчик, поднимая друга с пола, теперь они вместе пошли в комнату к Монике, чтобы поддаться ласковому успокоению, выпить травяного чая и заснуть всем вместе на большой постели. — Вы так лишитесь не только "нормальной" жизни, но и детей, сеньора, — сказала Эмма, передавая женщине карты и бокал вина. Луи танцевал, он поднимал ноги, и взмахивал руками под стихающую мелодию, и все не открывая глаз, крутился в плотных объятиях Гарри, обдавая его ароматом лаванды, обдавая его вдохновением. Дягилев заканчивал, поджав губы, наблюдая за парой рядом с ним, и качал головой. Густая тишина повисла в гостиной. Дебора сидела в кресле, попивая вино, всматриваясь в пустоту, Сергей закрывал крышку рояля и закуривал сигарету, пока Луи медленно открывал глаза, чтобы встретиться взглядом с Гарри. Их тела оказались так близко друг к другу, что застань их кто в таком положении, подумали неладное, но никому сейчас не было дела до сплетенного дыхания и приоткрытых губ, дрожащих в нужде прикоснуться, слиться в поцелуе. — Сергей Павлович, я уезжаю завтрашним поездом, — тихо сказал Луи, делая шаг назад, опускаясь на полную стопу. — Встретимся в Париже, мой милый, — он оставил поцелуй в уголке губ балетмейстера и улыбнулся ему. — Спасибо за музыку. Нет, не езжайте со мной. Я отправлюсь в Берлин к родителям. Не езжайте.
