Камертоны. 1926

Только пепел знает, что значит сгореть дотла. И. А. Бродский

Он последовал за Лаурой вглубь коридоров. Вокруг было тихо и оттого гулко, Вацлав слышал её шаги, но не мог понять, откуда они слышны. Каждый шаг отбивался от стен и потолка и был, казалось, повсюду: сзади, впереди, слева — везде. — Лаура! — позвал Вацлав, но в ответ послышался только смех. И снова словно из ниоткуда. Эта девчонка манила его куда-то, но куда? — Лаура! — Я здесь, — голос шёл из-за поворота, где коридор перетекал в лестницу, ведущую на второй этаж виллы. Вацлав поспешил за её голосом и, повернув, успел заметить подол платья девушки. Она скрылась на втором этаже. — Лаура! — вновь крикнул Вацлав. — Следуй за мной, — был ответ, и Вацлав не мог ослушаться, слишком соблазнительно сладок был её тонкий голосок, совсем ещё детский, но так уверенно звучащий в призыве "следовать". Вацлав быстро взлетел по ступенькам, пытаясь нагнать девушку, но тщетно: она снова скрылась. — Где ты? — Совсем рядом, — послышалось издалека, словно издевка, и все звуки на секунду замолкли. Вацлав пытался вслушаться в тишину, определяя местонахождение Лауры. — Сюда, — в её прекрасно итальянском произношении это звучало как "суда", и Вацлав уже не мог не последовать за голосом. Свернув за ещё один поворот этой бесконечно огромной виллы, Вацлав обнаружил себя в объятиях дивной нимфы. Она была гораздо ниже и потому привстала на носочки, чтоб поцеловать его. Вацлав не сразу понял, что происходит, но как только осознал сладость юных девичьих губ на своих, заключил её в объятия. Это был страстный и длительный поцелуй, в котором, несмотря на недостаток опыта, доминировала Лаура, стараясь выжать из Вацлава все соки. — То, вижу, между сочных трав светлеет, цветы собирая, как жена живая, и не скрывает, что меня желает, — сказал он, когда Лаура вырвалась из его объятий и за руку потащила в сторону своей комнаты. — Как пошло, однако, читать стихи, посвящённые одной Лауре, другой, — хихикнула она. — Вы такой романтик, а романтики зачастую страшные пошляки. Но да, я вовсе не скрываю, — добавила она, затащив Вацлава и тонкими пальцами закрыв дверь, чтоб никто их не потревожил. — Вовсе не скрываю... В её больших чёрных глазах было что-то нечитаемое. Помесь страсти и презрения, и что-то ещё: томление ли, или наоборот безразличие. Лаура толкнула Вацлава, и он, как безвольная кукла, упал на кровать, чувствуя мягкость и легкое шуршание свежих простыней. — Ты такая красивая сейчас, — сказал Вацлав, чтоб нарушить минуту молчания. — О Боже! Закрой рот, иначе я передумаю, — рассмеялась она, а потом, по-детски скривив губки, добавила: — А обычно не красивая? — Всегда красивая, — ответил Вацлав, чувствуя пальцы девушки у себя на ширинке брюк, и приподнялся на локтях, чтоб видеть её лицо и маленькие ручки, так заправски орудующие над его штанами. — Позволь, — он потянул было руку, чтоб помочь ей, но почувствовал шлепок по ладони и услышал тихое: "Не позволю". Малышка хотела доминировать. — А что это? — пока Лаура стягивала с него брюки, из кармана выпал плотный небольшой сверток бумаги. — Кокаин, — без обиняков сказал Вацлав, чувствуя нарастающее возбуждение от резких движений девочки, от ее любопытного взгляда, которым она огибала его тело, а после и сверток. — Отлично! — она будто задалась целью попробовать в эти минуты все и аккуратно раскрыла находку, широко улыбаясь, пока мужчина снимал с себя оставшуюся одежду, наблюдая за горящими глазами. — Дай покажу, — он облизал палец, сев на коленях вплотную к Лауре, и макнул его в белоснежный порошок, чтобы после взять в рот и размазать наркотик по полости. — И я хочу! Вацлав повторил движения, но теперь его палец погрузился во влажный, горячий рот Лауры, заставляя его застонать, а член дернуться в предвкушении. — Я буду спать с тобой за кокаин. А теперь ложись и не двигайся, — она толкнула его снова и расстегнула пуговицы платья, которые открыли ее грудь и позволили коротким рукавам спасть с плеч. — Не двигайся, сказала, иначе... иначе я не буду с тобой спать. — Хорошо, хорошо, — на выдохе прошептал Вацлав, упав головой на подушки. Ему в лицо прилетели трусики и звонкий смех, девочка забралась на него, накрывая область паха платьем, которое, такое приятное и легкое, собралось на ее тали. — О Боже! Моя голова, — она запрокинула голову назад, впившись короткими ноготками в живот Вацлава, вынуждая его стонать в запястье, чтобы никто, никто их не услышал. И сколько же людей было в доме! Сколько свидетелей их секса, их наркотического возбуждения могло оказаться в считанные минуты! Лауру накрыла эйфория. Ее глаза заволокла дымка, тело бросило в мелкую дрожь, и она уже не контролировала себя и насаживалась на длинный член, выстанывая боль и наслаждение. Вацлав, давно не имевший связи с женщинами, привыкший к "по любви", чего никогда не происходило и заканчивалось одноразовой ночью, сгорал от узости, от жара Лауры, от той страсти, с которой она отдавалась ему. Она двигалась так мучительно медленно, выводя круги попой, и никаких резких, скачущих движений, чем обыкновенно любили заниматься женщины с опытом. Нет, Лаура ни разу даже не привстала, насадившись до конца, она танцевала на нем, прогнувшись в пояснице, запрокинув голову назад. По ее шее текла капля пота, она падала в ложбинку горла, огибала небольшую грудь и замерла на кончике затвердевшего соска, гипнотизируя взгляд Вацлава. Он не мог! Не мог больше терпеть своей неподвижности, наконец, отдавшийся наркотику, Вацлав подался вперед и слизнул каплю, отчего глаза его закатились, веки задрожали, такой живительной, такой необходимой она была для него. Лаура содрогнулась, цепляясь за плечи мужчины, пытаясь найти его взглядом, не видя ничего перед собой. Она танцевала, стонала так, будто никого в доме не было, будто никто, никто не мог стать свидетелем их секса, их наркотического возбуждения. Как красива она была, как намокло ее платье от движений, от жара, от палящего солнца. Вацлав целовал ее шею, ключицы, ложбинку между грудью, изнывая от желания действовать быстрее, взять Лауру так, как хотелось ему. Нет, Лаура нуждалась в этой медленной смерти, в этом плотном соединении двух тел, становясь все более и более чувствительной под действием кокаина. Соленый вкус на губах и языке оказывали влияние не хуже наркотика. Вацлав подался бедрами вверх, заставляя Лауру заскулить и прижаться к нему, просить сделать так же и больше, больше, больше, больше. И они уже лежали на постели, мужчина нависал сверху и вбивался в нежное, нетронутое до сели тело, обвитый ногами, светлый пушок на которых просвечивал в лучах солнца. Лаура билась загнанной птицей, выкрикивая, как ей хорошо!, как она счастлива трахаться за кокаин!, вызывая смех Вацлава, с которым он кончал вместе с ней, двигаясь быстрее и быстрее, доводя себя и Лауру до исступления. Их потные тела распростерлись на кровати, грудь обоих тяжело вздымалась, когда по комнате разнесся тихий стук в дверь, заставив Вацлава вздрогнуть в понимании их преступления, Лаура же не реагировала, лаская себя руками. — Лаура, это Луи, могу я войти? — едва слышно донеслось до слуха мужчины, и он встал, обернувшись сбившейся простыней, чтобы открыть дверь. — Оу, пахнет сексом, — сказал Луи, оказавшись внутри. Он совсем не удивился, увидев голого Вацлава и оголенные участки тела девушки. Оба сели на кровать, прислонившись к изголовью, Вацлав курил, не проронив и слова. — Милая, иди ко мне. Лаура улыбнулась и медленно приползла с другого конца кровати, взобралась на колени к другу и уткнулась горячим носом в шею Луи. — Она под наркотиками? — Луи гладил ее, такую разбитую и нуждающуюся в ласке, целовал в лоб, отмечая расширенные зрачки и учащенное дыхание. — Да. — Хм, наверное, не время делать предложение руки и сердца? — Так ты решил жениться на ней? — спросил Вацлав, передавая сверток с кокаином и Луи, который тот тут же принял и один раз глубоко затянул порошок носом. — Да, — мальчик откинул голову назад и прикрыл глаза, в то время как Лаура покрывала его шею короткими поцелуями, которые нужны были ей, чтобы чувствовать чужое тело. — Выйдешь за меня, милая? — Когда? — через пару секунд отозвалась Лаура, расплываясь в улыбке. — Должно быть, в августе? Когда я вернусь из Берлина, а ты приедешь на учебу. — Мне нравится. — А как же месье Дягилев? — Спросил Вацлав, закуривая новую сигарету, которую со смехом у него отобрала Лаура. — Должно быть, Вы его совсем не знаете, раз спрашиваете у меня об этом, — Луи сделал затяжку, когда подруга поднесла сигарету к его губам, завороженно следя за его действиями. — Говорить с уверенностью о том, что кого-то знаю здесь, я могу лишь в отношении Гарри. — И как вы его находите? — слабо улыбнулся Луи, перебирая спутавшиеся волосы Лауры. — Думаю, — Вацлав задумался, вспоминая Гарри, которого он знал в Париже, которого он узнал здесь, что не повлияло на его отношение к нему. — Я боготворю и нахожу его потрясающим. — Что ж, если Вы сделали эти выводы на основе его деятельности постановщика, то это еще не значит, что Вы знаете его. А то, что Вы его не знаете, можно сказать по вашим выводам. И все же, скучно. Лаура, милая, я уезжаю завтра, и мне нужно твое согласие на самый что ни на есть свободный брак. — Я согласна! Я буду трахаться с Вацлавом за кокаин! — Дело твое, милая. — Я сделаю вид, что не был свидетелем вашей сделки. — Как насчет свидетеля на свадьбе? — улыбнулся Луи, подначивая мужчину. Но тот ничего не ответил, прикрыв глаза и отдавшись наркотическому опьянению. Солнце садилось, и с улицы уже доносились звуки подготовки стола к ужину, ароматы забрались в комнату, Лаура трепетала в руках друга, умиротворенно улыбаясь и переплетая с ним пальцы рук. — Неужели я так сильно люблю тебя, Луи? — Неужели я так сильно люблю тебя, Лаура?

***

Чемоданы Луи стояли у порога ещё с вечера и мозолили Гарри глаза. Все-таки уезжает, маленький гаденыш! Утренним поездом, пока все ещё будут спать. Тихо уйдёт, закроет за собой дверь и, обув какие-то ботинки, которые будут жать и делать больно, поплетется по утреннему городу, залитому солнцем. Ещё вчера Гарри слышал, как Луи просил господина Дягилева не ехать вместе с ним, отдохнуть вдоволь, пока он съездит в Берлин к родственникам. Да, уезжает! Пусть же едет, скатертью дорожка! Но эта мысль не давала Гарри уснуть, он вертелся на постели до полуночи, а потом уснул, но сон был коротким и чутким, потому уже часа в четыре Гарри раскрыл глаза и увидел сереющее утро за окном, какое-то сумеречное, пегое небо, гадкое, словно к дождю, и прохладный воздух, напоённый чем-то по-восточному пряным. Он попытался закрыть глаза и снова погрузиться в сон, но вскоре понял, что ничего это не даст, спать не хотелось, и только обманчивое чувство сонливости искушало вновь забыться. Гарри встал, оделся и, чувствуя, что пути назад нет, направился, как в наваждении, в комнату Луи. В коридорах, непривычно тихих, каждый шаг отдавал эхом, разлетаясь далеко вперёд. Гарри быстро преодолел расстояние, непослушные ноги вели его сквозь утреннюю тьму. Высокие тени на стенах, занавесках, страшные когти деревьев возле окон бились и со скрипом пытались попасть внутрь, ведомые ветром. Дошел! В комнате было светло, Луи сидел на диване, вытянув ноги вперед. Его стройные, красивые ноги были одеты в такие необычные для взгляда Гарри штаны, а тонкое тело — в рубашку белого цвета, сквозь ткань просвечивало тело, бледное, красивое, желанное. Вероятно, он не спал ночью, то можно было сказать по его глазам: темным, уставшим, их прозрачная голубизна выглядела сумеречно. В руке — сигарета, дымом вытекала в пространство. — Что Вы здесь делаете? — поинтересовался Луи. — Я не хочу Вас видеть. — Стули пельку, потворо! Мені твоє "хочу-не-хочу" погоди не робить! — крикнув Гаррі до Луї. — Ти — нестерпний хлопчисько! Скільки можна мене випробовувати? Що я тобі вкоїв? — Пане Стайлс, я попрошу Вас вийти і не псувати мені настрій! Я робитиму все так, — сказав хлопчик солодко, наче цукор розтоплений лляв, — як Ви хочете. Я вже роблю. Ось бачите, їду... та й не побачите мене цього літа, а може, ніколи не побачите вже. Ви мені страшенно о остогидли зі своїми вічними істериками. Чи я колись змушував Вас робити те, що Вам не хотілося би? Чи я Вам, врешті-решт, в тарілку плюнув? Вийдіть, будь ласка, інакше вийду я. — Нікуди ти не вийдеш! — Гаррі замкнув двері зсередини і почав стрімко наближатися до Луї. — Не чіпайте мене, облиште, — попросив хлопчик, наче приречений. Того Гаррі не чув, йому було все одно, що там промовляє Луї, коли навколо все пахло лавандою і цигарками. (— Закрой рот, тварь! Мне твое "хочу-не-хочу" погоды не делает! — крикнул Гарри Луи. — Ты — невыносимый мальчишка! Сколько можно меня испытывать? — Господин Стайлс, я попрошу Вас выйти и не портить мне настроение. Я буду делать все, — сказал мальчик сладко, словно топленный сахар лил, — как Вам угодно. Я уже делаю. Вот видите, уезжаю... да и не увидите Вы меня этим летом, а может, никогда не увидите уже. Вы мне страшно приелись со своими вечными истериками. Заставлял ли я Вас делать то, чего бы Вы сами не хотели? Не плевал же я Вам, в конце концов, в тарелку! Выйдете, пожалуйста, иначе выйду я. — Никуда ты не выйдешь! — Гарри закрыл дверь изнутри и начала стремительно приближаться к Луи. — Не трогайте меня, оставьте, — попросил мальчик, словно обреченный. Но этого Гарри не слышал, ему было все равно, что там говорит Луи, если вокруг все пахнет лавандой и сигаретами.) — Bitte, — говорил мальчик. — Warum? — Darum! — отвечал Гарри. — Du bist win schlechter Junge. Was hast du mit guten?* Луи сорвался со своего места на диванчике и попятился назад, пока не натолкнулся на комод. В его глазах была мольба, но Гарри был уверен, что это только очередной "трюк". Нет, он не верил в искренность Луи. — Нет, пожалуйста, — просил Луи. — Не делайте того, что Вы собираетесь делать. — Почему тебе можно, а мне — нет? Мы ведь одинаковые, да?! — кричал Гарри. — Почему тебе можно разрушать жизнь, а мне — нет?! — Потому что, — ответил Луи, чувствуя пальцы Гарри у себя на горле, — Вы не разрушите мою жизнь, Вы просто сделаете мне очень больно, — в уголках его глаз скопились слезы. Он вспомнил тот зимний вечер после вступления большевиков в Киев. Ужасно холодный вечер, ужасно холодные люди, которые разрушали жизни, которые грабили город, как обезумевшие клептоманы. Даже мыло забирали. — Я хочу сделать тебе больно, — ответил Гарри прямо в губы Луи. — Ты постоянно делаешь мне больно. Но Луи слышал только: "Как тебя зовут, мальчик?" Вместо ухоженных пальцев Гарри он видел только грязные немытые руки того солдата, и в голове его, словно заклинание, повторялось: "Как тебя зовут, мальчик?" Гарри сорвал с Луи рубашку и принялся целовать его шею, нещадно терзая её губами. Солдат. Солдат. Его потное вонючее тело, некрасивое деревенское лицо с большими губами, его слюна повсюду. И никто даже не знал, что творится наверху, пока в нижних комнатах остальные солдаты проверяли документы и искали, чем бы поживиться. — Не плачь! — "Ты очень красивый, мальчик. Сделай мне приятно". — Не плачь! Гарри кинул его на кровать и стянул штаны, а солдат тем временем продолжал трогать его тело своими грязными руками, оставляя маслянистые следы на холодной сухой коже. Заплаканное лицо Луи стало слишком обычным, слишком земным, чтоб Гарри получил удовольствие. Щеки покраснели, глаза стали слишком большими, а на ресницах собирались и катились вниз по лицу большие дрожащие слезы. Нет, Гарри не верил в искренность Луи. Это все было не правдой, он снова хотел манипулировать. На этот раз Гарри не позволит! — Закрой рот! — сказал Гарри. "Ты же не хочешь, чтоб нас услышали?" Так дело не пойдёт, думал Гарри, так ничего не получится, и перевернул Луи на спину. Были слышны только его всхлипы, которые со временем стали тише. Мальчик просто вошёл в глубочайшую апатию и уже не обращал внимание на то, что происходило в реальности. Солдат был рядом и живее всех живых, он терзал его, мучил, принуждал к тому, чего Луи не хотел. Малыш чувствовал гадкий привкус его волосатого члена у себя на языке, ощущал, как этот самый член входит в него безжалостно. А это был всего лишь Гарри. И Гарри было хорошо, Луи был тёплым внутри, и член Гарри, преодолев первые почти что сухие толчки, скользил быстро и уверенно. — Да, вот так... Давай, детка, прекрати строить из себя жертву, — "Ты такой хороший, твои богатенькие родители, должно быть, души в тебе не чают". Гадкое тело, гадкий Луи, мерзостное чувство грязи в самом себе — все это Гарри напомнил Луи, все это возродил он в памяти мальчика, который так старательно пытался забыть это чувство мерзости во всем теле, от пяток до кончиков волос на голове. Гарри толкался глубоко, так как Луи далеко не был девственником. Но такое гибкое обычно тело теперь было хуже бревна, Луи только уткнулся головой в подушку и, кажется, едва дышал. Ему даже и не хотелось ни дышать, ни плакать, только редкие всхлипы говорили Гарри, что мальчик ещё жив. — Луи! Да прекрати же ты! — говорил Гарри, чувствуя, что оргазм подступает. Первые лучи солнца пробились сквозь тяжелую хмарь и проникли в комнату, заливая все вокруг золотистым светом. На кончиках волос Луи, на его бледной спине золото это казалось таким ярким и прекрасным, словно сам он был статуей. И это зрелище прекрасного золотого Луи добило Гарри, он толкнулся в последний раз и кончил глубоко внутрь. — Что? — спросил Гарри, выходя из Луи и видя, что мальчик продолжает лежать без движений. — Не хочешь посмеяться надо мной, нет? Ты снова! Снова ты победил меня! Но в ответ — только молчание, только золото безмолвия. Над окружающим пространством словно потрудился неугомонный Мидас, и Гарри чувствовал себя побеждённым, весь в золотом сиянии победителей был он побежденным вновь. — Нет-нет! Это ты виноват во всем! — Гарри быстро встал с кровати и натянул штаны трясущимися руками, стараясь не смотреть на разбитое тело, замершее на постели. Луи казался не живым, плечи его не поднимались даже в дыхании, лицо так и было спрятано в подушках, руки неестественно выгнуты. — Эй! — Гарри нерешительно потряс плечо мальчика и, оставшись без ответа, повернул его набок, натыкаясь на стеклянный взгляд полных слез глаз. Нет, Луи не плакал. По его намокшему, бледному лицу слезы текли сами. Луи не видел его, он не видел ничего перед собой, впав в оцепенение. — Ладно, я... пойду. Просто дыши хотя бы. И это все ты. Из-за тебя мне пришлось... прийти... — Гарри пятился к двери, бурча себе под нос оправдания, желая поскорее оказаться дальше отсюда, от очередного места преступления, где теперь, казалось, остался труп как главная улика. Бежать! Бежать! Скрыться в этом огромном доме! И притвориться спящим! Найти себе алиби, кого-то, кто подтвердит его неприсутствие в комнате Луи. А Луи. Ему никто не поверит, никто не поверит его словам. — За-чем? — галлюцинация ли? Едва слышный голос мальчишки подгонял его. Гарри впивался пальцами в кожу головы, тянул волосы, чтобы прийти в себя, чтобы выгнать Луи из мыслей. Ничего. Сегодня будет поезд, сегодня он отправится в Париж, а после и в Берлин. И никогда Гарри больше не увидит его, уж в этом он постарается! Вышлет приглашение русским артистам балета! Найдет кого получше этого мальчишки, который танцует только по желанию, который совершенно не профессионален. — Эмма, — Гарри ворвался в комнату к подруге, напугав ее своим порывом, звуками хлопка двери и стуком каблуков о дерево пола. — Эмма! — Что случилось, Гарри? — девушка, находясь в постели обнаженной, скоро накинула на себя халат и протянула руки к другу, который забрался поверх простыней и упал в объятия, точно ребенок, сотрясаясь всем телом. — Он снова. Снова заставил меня! — О чем ты? — Луи! Он заманил меня к себе. Он снова соблазнил меня. Эмма... Что мне делать? Как мне быть? Я же... Я никогда не изменял ей! Никогда! — Тише, Гарри. Что случилось, Гарри? Скажи мне, скажи мне правду, скажи мне всю правду, — шептала Эмма сонным хриплым голосом и гладила Гарри по голове, как маленького ребёнка. — Я зашёл к нему в комнату. И... ты помнишь шестнадцатое заклинание Одена. Я не знаю его, но как же оно прекрасно! Если бы только можно, если бы только такое было в мире. "Шестнадцатым я дух шевельну девы достойной, коль дева мила, овладею душой, покорю её помыслы". О, если бы только это было возможно, — Гарри говорил как в бреду. На лице его появилась глупая улыбка сумасшедшего. Он представил себе на секунду, что знает это заклинание, что в мире все можно сделать просто так и потом никак за это не отвечать. — Я не знаю. Я просто зашёл к нему, и он снова сделал это. Он был такой красивый. В дорожной одежде, немного сонный. И смотрел на меня так, словно говорил: "Возьми меня, иначе мир кончится". Именно таким был он. — И что ты сделал, Гарри! — жестоким и металлическим голосом сказала Эммы. — Ты опять поддался? Неужели ты такая тряпка, что не можешь противостоять не Бог весть какому мальчишке? — Я не мог не... ты ведь знаешь, что я не мог. Зачем ты мучаешь меня? Ты очень жестокая! — воскликнул Гарри. — Но ведь кто-то должен быть! Кто-то должен сказать тебе правду. Ты — слабый человек, Гарри. В тебе совсем нет сопротивляемости страстям. Ты хочешь весь мир присвоить себе, тебе так нужно это чертово заклинание, чтоб все стали твоими, и стоит хотя бы одному человеку показать неподвластность тебе — как ты тут же пытаешься исправить это, — Эмма продолжала гладить Гарри по голове с нежностью матери, которая вычитывает и в то же время жалеет. Он чувствовал, что она жалеет его, и эта вязкая жалость была сейчас необходима. Быть маленьким ребёнком, и ничего не знать, и всегда понимать, что тебя защитят, — вот что ему надо было. — Es tut mir Leid!* Мне очень жаль, но он такой красивый, и это отвратительное утро, и воздух, и то, что он уезжает. Я не мог не поддаться, — ответил Гарри. — Впрочем, со стороны Луи — это очень неоригинально. Второй раз идти по тому же пути, я ожидала большего. Эта партия оказалась очень простой, но даже в ней ты умудрился проиграть, — сказала Эмма, вставая с постели и накидывая более теплый халат, так как по полу от окна веяло свежим воздухом, таким несносным по утрам. — Я пойду к нему и скажу, что это ужасно пошло и предсказуемо — пользоваться одной методикой дважды. — Не надо, — прошептал Гарри, укутываясь теплым одеялом Эммы и ложась на ее еще не разгладившуюся подушку. — Не стоит. — Ложись, слабый человечек. Тебе нужен отдых, — Эмма прикрыла дверь, и Гарри почувствовал, что ему срочно нужно встать и остановит ее. Острая, как бритва, вина резала по вискам невыносимой болью, в больших окнах золотилось солнце, шумел лёгкий бриз, проникая в комнату и унося с собой острие вины, усталость была сильнее, и он уснул непривычно спокойный. А Эмма тем временем дошла до комнаты Луи, который жил в соседнем крыле. Перед дверью она глубоко вдохнула, готовясь высказать все в лицо этому маленькому наглецу. Она рывком открыла дверь и воскликнула: — Луи! Сколько можно?! Прекрати издеваться над человеком. Поначалу она даже не заметила хрупкую фигуру, распластанную на простынях. Но когда глаза после мрака коридора снова приспособились видеть в ярком солнечном свете, то она тут же увидела его. В глазах мальчика было красно и пусто, какая-то невыразимая печаль открыла эти два огромных глаза, бледная кожа на солнце, как полированная, светилась. Что с ним, подумала Эмма, а потом заметила на бёдрах тёмную струю крови и спермы, жирная маслянистая сперма и алая кровь. Девушку почти что стошнило от того, что она увидела, от красно-прозрачной правды. — Что с тобой случилось, Луи? — громко спросила она, надеясь, что все это — глупая шутка. — Довольно ли вам этого? Довольно ли вам этого? — спрашивал Луи. — Довольно ли вам этого? Безжизненный голос врезался в память. Луи выглядел так тихо и мертво, как никогда до этого. Эмма энергично вскочила на кровать и подняла его за плечи, укладывая себе на колени, как на Пьете, продолжая спрашивать: "Что с тобой, Луи?" Она подложила ладонь ему под затылок и снова заглянула в пустые глаза. Не было понятно, в сознании ли он, не спит ли. — Это было давно. В Киеве. Ты не знаешь Киев, когда туда вошли большевики. Ты совсем не знаешь этого, — шептал Луи. — Этот город словно сильно простудился. И казалось не будет спасения. — Это невозможно ничего рассказать, это надо почувствовать, — продолжал шептать Луи. — Они не пробыли долго, но те дни сохранились во мне навсегда. Это невозможно ничего рассказать… Гарри, он снова заставил меня почувствовать тот страх, страх беззащитности, невозможности ничего сделать. — Что он сделал? — проглотив ком, спросила Эмма. Она никогда не видела столько боли в лице одного человека. Ей вовсе не надо было бы ехать в Киев, чтобы понять весь ужас, который испытывал мальчик. — Он… как тот солдат, он взял меня против моей воли, — ответил Луи апатично. Эмма чувствовала боль Луи и чувствовала, что ему сейчас не до слез и не до истерик. — Киев — самый адский город на земле. Пока деникинцы, республиканцы и советские войска борются, с переменным успехом захватывая город, ты чувствуешь только гадкий страх и потребность уйти. Никогда не посещай этот город, ни под каким предлогом, он — самое адское место на планете, я ненавижу его всем сердцем. Гарри… он заставил меня вспомнить… Больше Луи не сказал ничего, он бессильно прикрыл глаза, подставив лицо солнцу, или это солнце нашло его лицо, лицо, которое не было сил спрятать. И оно все светило, ярче с каждой минутой, поднимаясь над горизонтом, пробуждая отдыхающих Антиба. Море отсвечивало в лучах, цветы раскрывались и поворачивали свои головки навстречу свету, птицы порхали с ветки на ветку, и густой, громкий гул пронесся над возрождающейся природой, то был поезд, тронувшийся со станции. Гарри только вздрогнул, прислушиваясь к происходящему на вилле, но не было тех звуков, с которыми обыкновенно покидают дом. Не проснулась и Моника, которая любила провожать всех даже в самую рань, спали и дети, и гости. Зыбкая тишина еще держалась в коридорах, понемногу уступая место первым шагам и ароматам с кухни. Не уехал, пронеслось в голове Гарри, и слабая улыбка появилась на измученном лице. Лучше бы уехал.

***

Никто, кроме Эммы, не знал о случившемся, но каждый, находившийся в доме, чувствовал, что что-то произошло, что-то пошло не так и ускользало от них. Ускользало вместе с погожими днями, принося на смену яркому солнцу и бризу постоянные сумерки с тяжелым низким серым небом, сильные сухие порывы ветра и невыносимую духоту, от которой ничто не могло спасти. Ничто не могло спасти гостей виллы Гарри Стайлса ни от спирающего дыхание воздуха, ни от гнетущей атмосферы меланхолии. Как часто бывает, совсем некстати, на виллу прибыли еще гости. То был муж Деборы и его друг, который доселе не покидал пределов Италии и казался крайне взволнованным, не переставая трещать о разнице между двумя мирами и о том, как тяжела долгая поездка на поезде. Моника, в отличие от Гарри, который не покинул супружеской комнаты, куда ему пришлось переместиться за неимением более свободных гостевых, встречала гостей радушно с широкой улыбкой на лице, однако в глазах ее затаилась печаль. Ей было неспокойно, неуютно в сложившейся обстановке, которая ей теперь не подчинялась. Дебора краснела, когда Дягилев переводил задумчивый взгляд с Альберто на нее, когда Эмма ухмылялась, рассматривая хмурую Лауру, Альберта и ее, когда Моника кусала губы, чтобы не проговориться, и отводила взгляд от Альберто и нее. Веера не спасали от духоты и были брошены на стол, бесконечный гул мужских голосов с ужасным итальянским акцентом сгустил воздух еще сильнее, рубашки прилипли к спинам, дым от дешевых папирос раздражал своим ярким запахом, который угнетал и заставлял головы гудеть. Общий ужин состоялся на веранде в надежде вдохнуть полной грудью хотя бы раз. Мальчишки, раззадоренные Альберто, который, выпив уже немало, стал рассказывать им байки из своего юношества, планировали ночь, ведь с сегодняшнего дня они делили комнату Пьетро на двоих, чему оказались нескончаемо рады. И озорной огонек в их глазах заметила разве что Эмма, но ей было не до этого. Вацлав без остановки курил самодельные скрутки, которые ему пришли почтой и теперь заняли место в его серебристом портсигаре, он запивал дым пастисом, смешенным со льдом, и уже допивал вторую бутылку, начав свое застолье после сиесты. Его поначалу напрягали новоприбывшие итальянцы, но, увеличив градус напитка, он расслабился и отключился, наблюдая за буйным морем, волны которого бились о камень веранды, доставая брызгами и до его лица. Гарри сидел на краю кровати в комнате, куда он не входил очень давно. Его плечи неконтролируемо тряслись, хоть он и не плакал, но плакало все внутри него: сознание, подсознание, душа, — он вдруг захотел лишиться всех чувств, стать черствым, неподвластным переживаниям и самоуничижению. Перед его глазами стоял Луи. Все время с той самой ночи, не давая ему потеряться во сне хотя бы на минуту. Нет, Луи влился в его сознание, подсознание, душу и теперь не собирался покидать, смотря куда-то вне его, через него, будто его больше и не было для него. Но Гарри пришлось встать с постели и выйти из комнаты, где он чувствовал вину не только перед мальчиком, но и перед женой, которая заходила несколько раз за день и приносила ему травяной отвар со льдом, прикладывала руку к его лбу, пока постановщик притворялся спящим и чуть не кричал, чуть ли не взывал о помощи, готовый умолять о ней на коленях. Гарри вышел, тихо прикрывая за собой дверь и ступая по деревянному полу, отстукивая легкими ботинками неровный ритм своего сердца. Он шел к выходу на веранду, не поднимая взгляда, засунув руки в карманы брюк, он был разбит, но еще более разбитым выглядел Луи, на которого Гарри налетел, чуть не уронив его в кресло гостиной. Гарри столкнулся с ним, хоть и шел неспешно, но Луи, будто замер во времени, чего-то выжидая, стоя неподвижно своими босыми ногами. — Прости, — опешив сказал Гарри, удерживая мальчика рукой за предплечье. Это прикосновение жгло болью. Взгляд Луи прожигал болью и пустотой. — Прости, — одними губами повторил Гарри, ниточки слюны между ними словно не хотели дать им разлепиться в этих словах. Но Луи ушел, едва касаясь пола, ступая носочками, обняв себя руками. Он ушел прочь от веранды вверх по лестнице на второй этаж, чтобы скрыться в комнате, где на простынях засохла сперма Гарри, вытекшая из мальчика этой ночью. Словно в тумане постановщик добрался до своего места за столом, не видя ничего перед собой, только его, только его мальчика, разбитого, казалось, уничтоженного. Как мог он? Как мог он причинить ему столько боли, душевной, физической, боли воспоминаний? Как мог он дотронуться до этого божественного создания, сотворенного украшением ужасного, грязного мира? Как мог он? — Гарри? — Моника дотронулась до дрожащих пальцев мужа и сжала их, привлекая его внимание. За столом воцарилась тишина, даже друг Альберто прервал свой рассказ о невероятного размера рыбе, которую совсем недавно им удалось поймать, уставившись на хозяина дома. Все взгляды оказались обращены к Гарри, когда он поднял глаза, проморгавшись от мыслей. То были не взгляды зрителей, устремленные на сцену, где постановщик стоял, принимая цветы и овации, то были настороженные, прищуренные, оценивающие взгляды, бегающие по его бледному, осунувшемуся лицу с глубокими синяками и потрескавшимися губами. — К нам прибыли гости. Познакомься, это Альберто — муж Деборы, и Уго. Они друзья с детства и сейчас работают вместе в море, — непривычно тихо говорила Моника, будто обращалась с больным, все еще сжимая кисть Гарри. — Они ждали тебя, когда ты спустишься, чтобы познакомиться. Мы надеялись, что ты успеешь к основному блюду. — Я… — постановщик поджал губы и прикрыл глаза, ощущая, как по виску течет капля пота, как горят пальцы в объятиях жены, таких необходимых, таких родных и любящих. Никто не мог обнять Луи так. Никто не мог поддержать его, забрать боль одним только сжатием кисти. — Прости. — Ничего, ты спустился вовремя, — было в ее глазах прощение, которое получают люди на смертном одре. Снисхождение, принятие всех грехов, и сжимала она руку так, словно цеплялась за жизнь, пыталась внушить ему эту жизнь. — Прости, — Гарри закусил нижнюю губу, останавливая ее дрожь, и громко судорожно вдохнул, так, как вдыхают перед началом горьких рыданий. — Ох, — Моника встала, быстро окинув гостей извиняющимся взглядом, сказала, что скоро спустится, и потянула мужа за собой внутрь дома. — Идем, милый. Идем. Они оказались в комнате, где Гарри уже не мог сдерживаться и, уткнувшись ей в плечо, плакал точно грешник, раскаявшийся в грехе. Он цеплялся за ее платье, пытался что-то сказать, но слова вырывались новыми потоками слез, отчаянными, надрывными. Гарри захлебывался ими, дрожал в объятиях, желая отправить Монику к Луи, чтобы его она обнимала, его, его, сломленного, разрушенного, чтобы она легла с ним и забрала всю боль, гладя по голове, целуя в виски. — Прости меня, прости! — Тише, Гарри, я простила. Давно простила. — Нет, ты не понимаешь, — задыхался он, пытаясь сказать, боясь раскрыть всю правду. — Я не должен был, не должен! — Гарри, милый. Все прошло. Я простила, я простила, — Моника вытирала его слезы, целовала покрасневшие глаза и губы, притягивая к себе, прощая, прощая полностью. — Нет, Моника, нет, ты не знаешь. Ты ничего не знаешь. — Я знаю, милый, я простила, — она гладила его, укладывала на постель и все твердила: — я простила, я простила. Это просто временное помешательство, милый. Творческий кризис. Тебе нужно общество, вот и все. Давай устроим праздник? Пригласим друзей из Парижа, соседей, всех-всех! Устроим настоящее веселье! Слышишь? Тебе нужно отдохнуть от этого деревенского безделья. От него ты сам не свой. Устроим праздник. — Да, это все от него. От безделья. Мне нужно ставить пьесу. Нужно выбрать артистов, — Гарри быстро отер щеки и встал, почувствовав прилив энергии от простых слов, от предвкушения работы, от дела, которое заберет все его мысли, которое отгородит его от порока. Он стал ходить от окна к двери, трогая волосы и кусая губы. — Дягилев. Мне нужен Сергей. И Вацлав. Мы будем говорить о пьесе. «Одержимость» откроет сезон. Пьеса. Сергей, нужно поставить пьесу. Устроим праздник. Пусть приедут мои студенты и артисты. Мы выберем из них. Начнем ставить. Прямо здесь. Моника! Где бумага? Я должен написать. Всем написать, пусть приезжают. Снимем дом для этого. Тот большой за виноградной рощей. Будем ставить. Нет, я позвоню. Так будет быстрее. Позови Дягилева в мой кабинет, будем звонить вместе. Завтра отходит поезд из Парижа. Должны успеть. Так будет быстрее. Отправь Мориса на виллу за виноградником, пусть привезет хозяина. Нам нужно успеть все утроить. Давай же, Моника! Сергей! К полуночи кабинет Гарри был заполнен сигаретным дымом и густым ароматом алкоголя. Все нужные и ненужные артисты получили приглашение, как и половина разъехавшихся студентов постановщика, именитые друзья и только начинающие, художники, музыканты, писатели — Гарри звонил одному и приглашал сразу десятерых, выкрикивая: приезжай с тем-то и тем-то, не забудь и про того, да, их прихвати обязательно. Все парижане стояли на ушах, трезвоня друг другу среди ночи, пакуя чемоданы, заказывая билеты. Хозяин виллы за виноградной рощей с удовольствием принимал оплату на целый месяц вперед, обещая хороший стол и постоянное обслуживание тремя служанками. Итальянские гости в ужасе вылупляли глаза, слыша известные фамилии, которые будоражили кровь. Альберто, Уго, сын Деборы, даже Пьетро, чуть ли не плакали, разузнав, что на праздник прибудет звезда немого кино, сама Лилиана Гиш!, удачно оказавшаяся в Париже. Морис с матерью отправились за продовольствием, несмотря на поздний час. Приятное возбуждение наконец-то вытеснило уныние и печаль с виллы, предвещая шум и веселье, танцы и новые эмоции. Гарри был воодушевлен, он нервно затягивался сигаретой, достав из ящика второй портсигар, допивал бутылку виски, месье Дягилев давно махнул на него рукой и ушел к себе, ухмыляясь подавленному состоянию друга, которое тот пытался скрыть от самого себя.