Камертоны. 1926

Как в прошедшем грядущее зреет, Так в грядущем прошлое тлеет Страшный праздник мертвой листвы. Только... ряженых ведь я боялась. Мне всегда почему-то казалось, Что какая-то лишняя тень Среди них без лица и названья Затесалась. А.Ахматова, "Поэма без героя"

Пьетро сбился со счета, провожая взглядом все прибывающих и прибывающих на виллу за виноградником гостей. Столько такси за раз он еще никогда не видел! Чемоданы, коробки и даже тюки, выгруженные из машин водителями и оставленные в самом неподходящем месте, заполнили всю подъездную дорожку, что теперь гостям приходилось идти пешком от самых ворот по гравию. Они выглядели уставшими, но все еще взволнованными. Казалось, целый поезд прибыл именно по приглашению отчима Пьетро и теперь пытался разместиться на одной вилле. Однако вилла та была огромной, в два, а то и во все три раза больше их виллы, которую обойти можно было за несколько минут полностью, эту же не оббежишь и за все десять, особенно теперь, когда за каждым поворотом стояли парочки или группы из нескольких человек, что-то живо обсуждая. Мальчики сидели в саду, им не запрещали этого, но выглядели они так, будто подсматривали, выглядывая из-за цветущих кустов олеандра. После прошедшего ночью дождя, который разбавил воздух и одарил наконец-таки жителей Прованса возможностью вдохнуть полной грудью, цветы пахли так сильно, что кружили голову. Сын Деборы кусал губы, высматривая ту самую Лилиану Гиш, и не обращал внимания на Пьетро, который рассказывал о том, что видел уже половину всех этих людей. Пьетро хвастался, но вот удивить тем, что проходил рядом со звездой немого кино, не мог, поэтому и оказался проигнорированным. Машины одна за другой подъезжали к воротам и уезжали обратно на станцию, чтобы доставить новых гостей, которые входили на виллу точно она была резиновой. Их встречали шампанским и кофе, обед обещали подать немного позже в комнатах и в большой столовой, кто как пожелает. Тут и там звучал вопрос: "Где же постановщик?" Тот, кто взбаламутил воду и поднял свет Парижа, словно ил со дна, где же он? Почему не встречает всех радостной улыбкой у самых дверей? Пьетро хотел ответить правду вместо хозяина виллы, который добродушно извинялся и оповещал, что месье Стайлс будет к ужину. А правда была в том, что отчим его заперся в кабинете с самой ночи и никого к себе не впускал. Пьетро хотел ответить, чтобы репутация Гарри не была такой чистой, чтобы гости не восторгались его приглашением, чтобы обратили внимание и на него, как на мужчину, а не мальчика, которого можно потрепать по голове и попросить занести чемоданы. У него вон уже и усики появились! — Смотри! — прошептал сын Деборы, дергая Пьетро за короткую штанину шорт. — Приехала! — Она? Точно она? — Да, точно-точно! От ворот по гравию, по тому самому гравию, по которому уже прошло несчетное количество гостей, по которому ездили машины и бегали собаки, а иногда и справляли нужду, шла Лилиана. Затаив дыхание мальчишки смотрели, как ступала она, как из-под длинного легкого платья выглядывали носочки белых туфелек, как они едва касались земли и снова прятались под подолом, который не колыхался, ведь даже ветер не решался трогать ее. Бледную кожу от солнца защищал кружевной зонтик, на кисти до самых локтей были натянуты перчатки, лицо скрывала вуаль, обернутая вокруг распущенных вьющихся волос. Она шла одна, и вышла из машины она одна, и никто не смел подойти к ней с приветствием, смотря со стороны. И вся она была как из кино, как в самом кино шла она безмолвная, бесцветная, отрешенная. — Пошли! — Куда? — не дождавшись ответа Пьетро бежал за другом, согнувшись так, чтобы его не было видно с той стороны кустов. Сын Деборы завел его на задний двор, где еще никого не было, и ловко забрался на крышу веранды, перепрыгивая по выступам в стене. — Давай! Я знаю, где ее поселят. — Зачем? — Пьетро, вылупив глаза, пошевелил верхней губой, отчего его усики смешно затанцевали. — Посмотрим, — заговорщицки прошептал мальчик, сверкая черными глазами. — Все женщины переодеваются после дороги. — Нет! Нельзя смотреть на нее! Нет! — Пьетро попятился назад и чуть не оступился с веранды, но вовремя поймал равновесие. — Она… На нее нельзя… Она же… — И не надо! Я даже не стану рассказывать тебе! — Да и не хотелось! — Пьетро спустился и замер, понимая, что совсем не хочет, чтобы его друг увидел, как переодевается Лилиана. — Я расскажу все отцу! Слезай! — Не расскажешь! — Расскажу! — он побежал прочь, мимо сада и виноградника. Смахивая слезы обиды за женщину, которую боготворил, которую никто! никто! не должен был видеть. И пусть он станет стукачом и лишится друга, но он расскажет, хоть кому-нибудь, может быть, Вацлаву, которому не безразличны судьбы людей. Особенно таких красивых, невероятных людей. Да, он расскажет, и пусть он останется один. Пьетро бежал по земле, отдающей влагу жарким лучам солнца, так быстро, как только мог, все думая, кому? Кому рассказать? Отчим явно не захочет его слушать, он не слушает даже маму, когда не выходит из кабинета сутками. Вацлав хороший мужчина, но и он периодически пропадает и только кивает в ответ. И как он расскажет? Ни маме, ни сеньоре Деборе это не представлялось возможным, стыдно! Его щеки краснели заранее, а ноги все несли на виллу, где за поворотом прямо после тенистой пинии он налетел на Эмму. — Полегче, приятель, куда так несешься? — она держала его за плечо, пока мальчик пытался отдышаться, позабыв о мокрых щеках и покрасневших глазах, на которые гостья обратила внимание. — Что стряслось? — Я… Мы… — Пьетро покраснел по самую шею и уши, казалось, все его тело горело от стыда, и идея рассказать о проделках друга уже не привлекала. Да и пусть смотрит, кому какое дело? Он отер щеки и опустил голову, пытаясь скрыть свое состояние. Признаваться в том, что они следили за Лилианой Гиш, той, за кем Пьетро тайно подсматривал последние две недели, только днем и в компаниях, представлялось чем-то безумным. — Не томи, ты знаешь, какой я могу быть нетерпеливой? — Ничего не стряслось, клянусь! — его вылупившиеся глаза и это последнее, слетевшее с языка слово выдали его с потрохами, отчего Эмма широко ухмыльнулась и скрестила руки на груди, выжидая. — Да там гости приехали, вот и все. — Та-ак, и что-то произошло? — Ничего! Эмма! — Пьетро завертел головой в поисках спасения, но вдруг представил, что Лилиана уже снимает одежду, чтобы принять ванну, а сын Деборы глядит на нее во все глаза, никем не пойманный. — Там! Лилиана Гиш! И он смотрит на нее в окно, стоя на крыше веранды. Он смотрит, понимаешь? Эмма! — Кто он? Тот твой друг? Сын Деборы? — Да! Я пригрозил ему, что расскажу отцу, что нельзя смотреть… — А-то сам не смотришь! — игриво ответила гостья, подавшись вперед туловищем, заставляя мальчика отпрыгнуть назад. — Я не… нет! Не смотрю! Она же… переодевается! — Смотришь-смотришь! Еще как смотришь! — она ткнула ему в грудь пальцем, весело искря глазами. — А если еще не смотрел, то дурак! — Как? Почему дурак? Это же не... Так нельзя! — Кто сказал? — Все говорят, за это могут выпороть, да и вообще, она же переодевается! — Пьетро никак не мог понять почему Эмма его науськивает, почему говорит совсем другое и ведет себя так, будто и за ней подсматривать можно. — Все говорят, да все смотрят! — Я не смотрю! — Врешь! — Не вру! Луи невольно стал свидетелем этих криков, тогда как слова Эммы были шуточными, Пьетро же казался серьезным как никогда ранее. Мальчик не хотел быть снова замеченным, ведь сбежал с виллы только потому, что каждый спрашивал. Что с ним происходит. Они даже заходили к нему в комнату, выясняя, почему он не спустился на завтрак, почему ходит сам не свой, почему ни с кем не разговаривает. Ему осточертели эти вопросы, и Луи пошел прогуляться по Антибу, прихватив свою потрепанную книжку, решив остановиться в кафе или на тихом безлюдном пляже. Разочарования начались у самого порога, где его подловил Дягилев, в очередной раз задавая все тот же вопрос "Что произошло?". Он догадывался, что дело в Гарри, ведь и постановщик не выходил из кабинета и орал во всю глотку, когда к нему долго стучали, но прямо не спрашивал, давая возможность соврать, недосказать. И Луи благодарно двигал губами в подобии улыбки, уходя от телесного контакта и направляясь на улицу. Ноздри Пьетро раздувались, а глаза расширились от испуга так, что норовили выкатиться, будто его застукали за непозволительным занятием. — Молчи, молчи! — шипел Пьетро Эмме, которая хохотала и пыталась что-то сказать, пугая его еще больше, но Луи прошел мимо и не обернулся на вопрос девушки, куда он отправляется. — Никому не интересно, за кем ты подглядываешь! — Я не подглядываю! — еще услышал Луи, скрываясь за поворотом. Он шел медленно, прячась под кронами деревьев, прижимая к груди томик, и так нестерпимо хотел тишины, но теперь ее не было ни в одном уголке города. Прибыл поезд с богемой, которая уже немного отдохнула и разбрелась по улицам: некоторые посещали своих друзей, кто-то искал жилье более уединенное и тихое, и были те, кому спокойно не жилось, кто говорил так громко, что голоса слышались за сотню метров. То были молодые представители элиты, которые попали на маскарад совершенно случайно, приглашенные третьим лицом, кого так же пригласило третье лицо. С поезда они сошли уже пьяные и теперь кутили в местном кафе, требуя музыки и девочек. Луи с отвращением прошел мимо, ускорившись, но один из парней заметил его и выбежал, звеня колокольчиком над дверью. — Эй! Парень! Кажется, я тебя где-то видел! — он нагнал Луи и остановил его за локоть, отчего книга упала на пыльную землю. — Присоединишься к нам? — Нет, — спокойно ответил мальчик, принимая томик и разворачиваясь, что, разумеется, не устроило парня. — У нас весело! — Увидимся вечером, дорогой, — сказал Луи, зная, что не сможет отвертеться от пьяницы, зная, что вечером он вряд ли посетит маскарад и, даже если посетит, будет в маске, а незнакомец лежать в сточной канаве. — Мне нравится! Наш вечер может продолжиться ночью! — Конечно, я подумал именно об этом. А сейчас дай мне время подготовиться для тебя. — Да-да, — парень закивал и отступил, широко улыбаясь. — Меня зовут Колин! Но Луи было плевать, он снова шел вперед, тяжело вздыхая и оправляя легкую рубашку, под которой уже струился пот от нарастающей жары. Он слышал крики на итальянском, Дебора сбежала с виллы тоже, но и в гостях не переставала быть собой, жители Антиба прятались по своим домам, не желая попасться на глаза гостям из Парижа, чтобы не чувствовать себя неловко, отказывая в комнатах, ведь вилла за виноградником была переполнена. Никто не следил за количеством, богему пихали в дом, словно тот мог растянуться до любых размеров! Чемоданы так и остались стоять на улице, а некоторые гости не прошли дальше столовой, где прятались от жары и засыпали прямо на стульях. Неслыханное обращение, неуважение к их огромной персоне! Но каждый здесь был этой персоной, так что жаловаться не приходилось. Скандал нарастал, зрел в воздухе, и Луи удалось увидеть, как он созревает, готовый вот-вот нарушить спокойствие виллы за виноградником. Он пошел дальше, пока его не приметили, не окликнули, ведь знали, ведь и он не был последним человеком в Париже. Мимо него пронесся сын Деборы, задев плечом, извиняясь на ходу, с него чуть ли не падали штаны, которые он пытался застегнуть на ходу, а следом бежал садовник, размахивая веником, запуская его копьем в мальчишку. — Я тебе покажу! Жди розгов от отца, щенок! Луи притормозил, давая садовнику возможность вернуться, не задевая его, не видя ничего, махая кулаком вслед мальчишке, будто тот видел, будто кулак мог нагнать черный затылок. Глупые звуки проникали в голову, заполняли ее изнутри: крики мальчишек, звуки шагов, ветер с моря, шелест листьев, обрывки чьих-то голосов, чьи-то недоречи, вырванные из контекста и невозможные к восстановлению. «Люблю море», «жара», «говорят, что…», «кто-то видел?», «в тени», «возможно, потом», «без веера - …» Глупые звуки во всем своем многообразии свалились прямо на Луи, каждый чеканил в мозгу какую-то мантру, отбивался от уха, оставляя вмятины. Луи поднялся к себе в комнату и плотно закрыл окна, несмотря на жару. Тишина тоже была звуком, и звучала она как-то по-особенному глупо и глухо, многотонный гул осаждал голову со всех сторон. Иерихонская труба тишины – все валится в кучу. Жизнь как долгая мимолетность эпизодов, случайных обстоятельств, свет и безмерность боли, наша тоска и страх, наши мечты и горе – и вечер. Вечер наступал медленно, как располневшая кошка пробирался на окраины Южного царства, шаг за шагом, нащупывая глубину, проверяя безопасность. Луи не знал, что делать. Он зашел к Эмме, и она подобрала ему костюм на маскарад. На маскарад идти не хотелось, но от этой тишины надо было как-то избавляться. На маскарад идти не хотелось, но от этой тишины надо было как-то избавляться, тоже, снова, в который раз. Накинув ему на плечи кусок черной материи, вручив ему загодя раздобытую на чердаке чумную маску доктора и шапку, которая, пусть не совсем соответствовала своему средневековому варианту, все же помогала завершить образ, Эмма еще раз осмотрела Луи и, удовлетворенная проделанной работой, сказала: — Ты отлично впишешься в это шумное веселье. Привнесешь в него особого чумного флера, чувства расплаты. — Восславим царствие чумы! — сказал Луи, припоминая слова из его любимой пушкинской драмы. В этот момент в комнату вошел Вацлав, он пристально и долго глядел на Луи, ожидая, пока Эмма оденется, и по его выражению лица можно было сказать, что он что-то пытается припомнить. — Отец как-то рассказывал мне, как перед самой войной он был в Петербурге. Кажется, это был тринадцатый год. Он попал на какой-то маскарад. Во всеобщем веселье ему постоянно чувствовалось чье-то незримое присутствие, чья-то темная фигура, неуловимая, полупрозрачная, лишняя тень. Вот, о чем я думаю, когда смотрю на тебя. Об этой страшной неуловимой фигуре, предвестнице чего-то ужасного. И правда, было что-то пугающее в тонкой фигурке Луи, сновавшей между гостей призраком. Его глаза оценивающе и зловеще смотрели из круглых прорезей маски. Он появлялся то среди выпивающих молодых людей, обдавая их душные разговоры своим могильным холодком, то рядом с танцующими, которые, глядя на него, тут же сбивались и путали привычные движения. Он мирно стоял возле дверей, ведущих на террасу, и никому даже не приходило в голову подойти к ним, вдохнуть свежего ночного воздуха необходимого среди общей хмельной духоты. Гарри заметил его сразу. Сам он спустился позже остальных, в костюме, сшитом Моникой. Кем он был? Казановой, Дон Гуаном? Гарри не знал этого, главное, что правила игры, условия маскарада были соблюдены. Он увидел Луи, который стоял возле стола с закусками. Он даже не знал точно, был ли это Луи, но что-то в фигуре чумного доктора, в его легких движениях, в равномерном дыхании выдавало мальчика. Гарри моментально последовал к столу, но когда дошел, то его там уже не было. Легкий запах лаванды вел куда-то в сторону танцующих, и Гарри последовал за запахом. На самом деле, вскоре он заметил ускользающие полы черного одеяния мальчика, то возникающие явно среди прочих пестрых костюмов, то исчезающие внезапно и, кажется, бесследно. Затуманенный сигаретами и алкоголем мозг Гарри твердил ему: «Следуй за мальчиком, не упускай его из виду». И Гарри не сопротивлялся, глазами он искал Луи, стоило тому только исчезнуть, и, не моргая, старался следовать за ним, как только мальчик вновь появлялся в поле зрения. Гости танцевали, пили дорогое вино, шампанское и виски, отовсюду слышался смех и разговоры, сквозь которые Гарри пробивался, как сквозь каменные стены. Пошатываясь, он шел за Луи, который уводил его от шума в глубины бесконечного лабиринта виллы, хитросплетения коридоров и лестниц, тупиков и дверей. И нигде не мог его настигнуть. – Луи! – позвал Гарри, но никто не откликнулся. Все это казалось игрой зрения, тонкая, хрупкая фигура, которая на миг возникала в лунном свете, не могла быть правдой, так как от нее не расходились эхом шаги, столь гулкие в этом безмолвии, только аромат лаванды, как фантом запаха, был вместо звуков. И Гарри шел по этому запаху, не зная, мнится ли это ему или это так и есть. Может быть, все это бред? Обман. Рудиментарный запах позора на рецепторах. А бледный лунный свет лился сквозь раскрытые окна, и легкий ночной бриз играл с занавесками, и по вилле бродило сияние, и расползались едва различимые тени, в каждой из которых – Луи. Гарри забрел на второй этаж. И все ближе, все отчетливей казался запах лаванды. Луи был рядом, Гарри нуждался в нем сейчас, он оперся о стену, пытаясь отдышаться, утолить безумное сердцебиение. — Луи! – крикнул еще раз Гарри, но и на этот раз никакого ответа не последовало. Где-то здесь мелькнул он. Вот, совсем рядом. Нужно было только вытянуть руку и поймать, но Гарри не успел — и мальчик снова скрылся, должно быть, улыбаясь, маня, как прежде, своей смертельной привлекательностью, своей фатальной хрупкостью. Гарри продолжил свой путь по коридору уже почти бегом, он обязан был нагнать Луи. До Гарри доносились звуки маскарада, пение и смех, чьи-то нескрываемые стоны за дверьми, которые он миновал, словно пьяный следуя за Луи. Его голова кружилась, все плыло перед глазами, на виски давили ненужные звуки, такие пошлые, такие лживые. Все они мешали ему сосредоточится, они сбивали, они не давали услышать легкий шаг босых ног. Гарри ненавидел каждого из гостей, ненавидел семью и друзей, эту тупую безликую радость. Как смели они радоваться?! Как смели они?! Кто-то позвал его. Кто-то хлопнул дверью и прошел мимо. Кто-то хохотал, выбегая на балкон. Юбки шелестели, туфли стучали, бусы звенели! Столько звуков, столько ненужных звуков! Гарри зарычал, открывая дверь за дверью, находя за ними пустоту, выискивая Луи, его призрачную тень. Был ли он еще здесь? Но нежный прованский запах слышался так отчетливо, что Гарри не сомневался. Он двигался вперед по наитию, опираясь на стены, сохраняя равновесие. Его несло. Туман сгущался над морем и проникал в комнату. Все холоднее становилось вокруг, тюль на распахнутых окнах танцевала в обнимку с ветром, свет на стенах мигал, не выдерживая напряжения и непогоды. Дом ходил ходуном, и Гарри поддавался ему, но следовал к цели, выискивая свою погибель. Туман окутывал его ноги, стелился по полу, и идти было все сложнее, сложнее переступать с ноги на ногу, наступая в пустоту. Гарри кричал Луи, звал его, но все, что он слышал, это чужой, ужасный смех и громкую-громкую музыку, из-за чего пальцы его впивались в голову, давили на виски, пытаясь пробраться внутрь. Он кричал. Кричал так громко, как только мог. Его звали. Но сил его не было слышать что-то еще. Гарри сорвался и побежал вперед, сквозь легкий тюль, и ветер оглянулся ему вслед, провожая.

***

Лаура уже совсем не смущалась и не стыдилась своего положения. Поначалу ее еще посещали мысли, которые звучали голосом матери в ее голове, что она поступает неправильно, что такая она уж точно никому не будет нужна, но не теперь, когда уже который раз переступала порог комнаты Вацлава. Мужчина сидел на софе и вслух читал книгу, которую Лаура совсем не понимала, но сомневалась, что, знай она язык, смогла бы понять — ее сознание было затуманено снова, и как приятно было это состояние, что не передать. Ее голое тело распростерлось на кровати и было будто не ее, пальцы гладили кожу, мышцы под которой сокращались в особенно чувствительных местах. Лаура гладила себя, прикрыв глаза, собирала сперму на животе и размазывала ее, вязкую и липкую, почти засохшую. Она улыбалась и вздыхала, двигаясь под медленную мелодию, доносившуюся снизу. Вацлав был щедрым любовником, но вот на кокаин щедр он не был. Если в первый раз он не контролировал себя и происходящее, то теперь отсыпал ровно столько, сколько хватило бы на один раз, на что Лаура надувала губы и спрашивала, так ли она плоха, что не заслуживает немного больше? Вацлав только непонятно передергивался и убирал остатки, отвечая, что плата фиксированная, а на чай он может дать деньгами. Но деньги Лауре были не нужны, что с них взять, с этих денег, когда и потратить-то их негде. Половины ее «заработка» хватало, чтобы на некоторое время погрузиться в приятную негу, эйфорию, которую покидать не хотелось, остальное она отдавала Луи, который лежал у нее под боком и слушал чтение Вацлава. Ему не хватало второй половины, чтобы забыться, ему становилось только хуже, но просить больше он не собирался, а мужчина не предлагал и с неким садистским удовольствием смотрел на боль в его глазах, которая увеличивалась с каждой минутой. — Читайте на французском или испанском, я ничего не понимаю, — промычала Лаура, перебираясь ближе к Луи, обнимая его и давая обнять себя — ее отпускало. — У меня нет книги с переводом, не уверен, что она вообще уже есть, — ответил Вацлав и продолжил чтение уже про себя. — Я уезжаю завтра, — тихо подал голос Луи, посмотрев Лауре в глаза. Их лица находились так близко друг к другу, что мальчик мог слышать ее дыхание. — Я напишу тебе, мы поженимся в конце лета. А в университете у меня есть пара знакомых, думаю, у нас получится тебя устроить. — Я буду счастлива, — улыбнулась Лаура, утыкаясь носом в шею Луи. — Я уже счастлива, когда ты рядом. Я так счастлива. — Я хочу, чтобы ты была счастлива всегда. Хотя бы кто-то из нас, — он прижал ее ближе, обнимая за талию, позволяя тонкой ноге скользнуть между своих ног, чтобы вот так вместе уснуть перед долгим расставанием. В комнате царила сглаживающая углы полутьма, было то ли раннее утро, то ли сумеречный вечерний час, море все так же монотонно шумело за раскрытым окном, проникая в голову своим гладким гулом. Кричали чайки, и голоса их были гадкими, противными, суетными. В воздухе витала приятная праздность, высокое расслабление, сладость едва слышного запаха пота и что-то совсем уж невозможное, ни то летний бриз, ни то смертная скука. Луи лежал рядом с Вацлавом, отстраненный, далекий, он смотрел в окно так, как смотрят в пустой потолок или витиеватый узор обоев, словно ничего там нет и быть не может, но силишься углядеть там то невидимое, прекрасное: легкий отпечаток бытия, мазок красоты, дивную закономерность, доселе не виденную ни одним человеком. Первым от этого дрема очнулся Вацлав, через Лауру он потянулся к тумбочке, где у него лежала книга. Он начал читать, не обращая на Луи и Лауру никакого внимания, но девушка, до того такая же неподвижная, как Луи, взбунтовалась! — Противный, либо брось свою книгу, либо читай вслух. — Без проблем, — сказал Вацлав. — Только ты вряд ли что-то поймешь, здесь по-русски. — Что за книжка? — спросил Луи, продолжая смотреть в окно. Голос его был так тих, что могло даже показаться, словно это звуковой обман, словно это ветер, ударяясь о преграды, создает мнимость человеческой речи. — Булгаков, «Белая гвардия». — Первый раз слышу о таком. — Сейчас поймешь. «Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918…», — он читал в тон ветру и морю, монотонно, и комната переносилась из приятных южных краев в холодные улицы «самого прекрасного города на свете», Луи даже укутался глубже в одеяло, ему вдруг стало холодно. Кто-то, некий Булгаков, описывал страшные его кошмары, большой город, с переменным успехом переходящий из рук в руки, город, где очень жутко, противно быть, город, который навсегда фантомом останется в Луи как самое холодное и пугающее место. И невозможно все это было слышать! Очень страшно, очень живо трепетало в нем это все — вороватые перебежки по улицам, весь мир в абажуре — и ничего, пустота, тьма, мор — за абажуром. А надежда… нет, никакой надежды, только самообман. Ничего там не могло быть, кроме отчаяния. — Прекрати! — громко крикнул Луи по-русски. — Прекрати читать эту мерзопакостную книжку! Выбрось ее, сожги, убей ее. Я не могу, мне страшно, прекрати читать! — и расплакался. — Что случилось? Это же всего лишь художественная литература, вымысел, — ответил Вацлав, но читать прекратил. — Глупый, — прошептал Луи, вытирая слезы. — Это правда, я помню, я помню гадкий город той зимой, это все правда. Где ты был в «великом году и страшном году 1918»? — Всю осень мы с мамой провели в Лемберге, тоже, знаешь, приятного мало… — В Лемберге?.. Ужасно! Никогда не пиши об этом роман! — А по-моему, было очень даже любопытно, — ответил Вацлав, который помнит тот день в ноябре, когда в городе началась неразбериха, мама тряслась как осиновый лист, а ему было только любопытно! Он даже сбежал из дома, чтоб посмотреть, что происходит. Происходило, правда, черт знает что, но как интересно! — Ты просто был слишком маленьким, чтоб оценить масштаб ситуации. — Я всегда знал, что писатели — больные на голову люди, — промычал Луи и спрятался в одеяло, не собираясь оттуда выходить, пока не закончится воздух. Ему все еще было холодно и физически, и душа словно заиндевела.

***

Голова Гарри раскалывалась. Он безбожно пил уже неделю и каждый раз просыпался на балконе второго этажа, запутавшись в сорванном тюле. Первое время его еще пытались затащить в дом, уложить в постель, но всякий раз терпели неудачу, столкнувшись с буйным нравом хозяина виллы, который в каждом подошедшем видел неприятеля. В его рту было сухо, на столике, который чудом уцелел, снова стоял графин с водой и стакан, рядом дымился кофе, аромат которого и разбудил постановщика, пробиваясь сквозь густые запахи Прованса. Море шумело, ласкало слух, успокаивало тошноту, и первые большие глотки воды так приятно падали в пустой желудок, смачивали полость и горло, что уголок губ дергался в благодарной улыбке, кто бы ни принес ему этот живительный поднос. Гарри перебрался в плетенное кресло, скинув с себя тюль и ненужный бежевый жилет, оставаясь в полурасстегнутой льняной рубашке и хлопчатых брюках. Он потягивал кофе, закурив сигарету, и смотрел на море, радуясь, что солнце спряталось за тонкими облаками и не вызывает мигрень своей яркостью. Утро своими цветами напоминало ему картины акварелью, и запахи, и цвета были легкими, полупрозрачными, но что-то выбивалось из общей картины, настораживало и заставляло хмуриться. За спиной Гарри услышал неестественный для раннего утра шум, который доносился с главного входа, громкие переговоры и сигнал клаксона машины. Моника что-то ярко причитала, вынудив мужа прислушаться, а от услышанного глаза его раскрылись в ужасе. Гарри вскочил, отчего стул проскрипел по полу, чашка со стуком упала на блюдце, и расплескался кофе, прямо по тюлю он бросился к двери и по коридору к противоположной стене дома, где был выход на балкон поменьше, имеющий декоративную функцию. Оперевшись на кованную изгородь, Гарри рассматривал людей, собравшихся в группу у машины. Там были Моника, Дебора и Лаура, которые весело что-то обсуждали и сажали на пассажирское сиденье Луи. Луи. Он уезжал. Дебора махала так активно, что чуть не ударила дочь, которую радостно обнимала, хохоча на итальянском, Моника давала последние наставления водителю и платила за дорогу, уговаривая Луи, что это ее пожелание. Луи скромно сидел сзади, еле живой, съежившийся от внимания, он в который раз тянулся, чтобы закрыть дверь, но ему все не давали, отвлекая последними разговорами, словами, что за целый месяц сказать так и не удалось. Наконец дверь захлопнули, и с этим ужасным, неуместным звуком сердце Гарри ухнуло в пятки, осознание окатило ледяной водой. Уезжает. Уезжает. Уезжает! Луи, точно почувствовав на себе взгляд, сквозь открытое стекло посмотрел вверх, встречаясь глазами с постановщиком, лишь на долю секунды позволяя увидеть в них пустоту, и отвернулся, прячась в тени. Такси уносило его, женщины махали вслед, прыгали и смеялись, обнимались, будто радовались отъезду гостя, а Гарри стоял, приросший к полу, и смотрел как в даль уносится его мальчик, его разбитый мальчик, потерявший ту искорку, которая появлялась в редкие часы их уединения в библиотеки. Была ли она настоящей? Что пробуждало в Луи интерес к жизни? Гарри не хотел верить, что этому способствовало только разрушение чужих, но даже если и так!, то он согласен, он готов пожертвовать семьей, всем, что у него есть, только бы снова увидеть жизнь в этих опустевших глазах, глазах мертвеца. Такси уносило Луи прочь, как он и просил, требовал в пьяном бреду и после, страшным утром, которое вспоминать не было сил. И если бы только он мог подойти и попросить прощение, если бы он только мог! И все в Луи отталкивало, и не только его, но и гостей, даже месье Дягилев обходил стороной своего любовника, поменяв компанию на прибывших из Парижа. Луи ходил тенью, приведением. Морис вдруг стал игнорировать его за столом, не подливая вино, забывая принести десерт, и не было его вины в этом, редкий человек обращал на мальчика внимание, а тому только это и нужно было. Он стал тенью виллы, редко появлялся на людях, но всякий раз, когда Гарри видел его, к горлу подступало желание напиться, чему он не отказывал. Женщины забежали в дом, приговаривая: «Это нужно отметить!» Гарри не понимал их и все смотрел на горизонт, где между домами и раскидистыми деревьями терялась машина, а с ней покидала его и душа. И только услышав шум шагов и звон бокалов, что доносились с первого этажа, Гарри сорвался с места и кинулся вниз к автомобилю, которым не пользовался так давно, моля, чтобы в нем было горючее, чтобы его хватило добраться на станцию. Гарри бежал, игнорируя радостный голос жены, которая что-то ему кричала, какую-то важную новость, но постановщику было плевать, ему было плевать на все, кроме его мальчика, который ждал. Который непременно ждал. Автомобиль завелся только с третьего раза, когда Гарри смог успокоиться и ввести ключ медленно. Он кричал Морису, чтобы тот открыл ворота, а сам уже ехал задом, откинувшись на левую руку, выезжая на подъездную дорожку. Гравий хрустел под колесами, автомобиль едва ли не задел Мориса, который успел отскочить в колючие кусты, с ужасом уставившись на хозяина, выругавшись, но Гарри его не слышал, следуя к своей цели. Он давил на газ, набирая скорость, отмечая, что бензина ему хватит в одну сторону, но и возвращаться не собирался. Он уедет, уедет с Луи. Попросит прощение и уедет с ним в их общее будущее, где они поставят ни одну пьесу с его участием, с его безмолвным и таким нужным участием. Луи будет танцевать, а публика непременно бесноваться, аплодируя в восторге. Да, они уплывут в Америку и прославятся как дуэт постановщика и танцора, они будут счастливы там, и все, что случилось во Франции, забудется. Гарри мчался вдоль моря, но не видел впереди такси, и уже гудок прибывшего поезда разносился по Антибу, оповещая о скорой посадке. Скорее, скорее, скорее! Таксист стоял у пустой машины и курил, ожидая новых пассажиров. Он чуть не поперхнулся табаком, когда Гарри схватил его за грудки и затряс. — Где он?! — Кто, месье? — Да, отвечай ты! Где он?! Тот мальчик, которого ты вез! — изо рта Гарри вылетали слюни раздражения, в глазах горела злость. Зачем он спрашивает, почему до сих пор не бежит к поезду? Но он все еще надеялся, что Луи приехал встретить кого-то, что он прячется на станции, чтобы его позлить, что он снова шутит! — Месье сел в поезд. Я донес его вещи и… Гарри больше не было смысла слушать его, он несся на перрон, выискивая глазами нужный вагон, который в спешке не спросил. Только бы мелькнула знакомая фигура среди скудного количества пассажиров, но не было ее. Не было его Луи. Гарри вскочил в первый вагон, быстро кинув работнику, что он провожающий, и бросился вдоль купе, открывая каждое, натыкаясь на недовольные сонные взгляды. Он быстро пробежал вагон со скамейками, уверенный, что Луи здесь нет, и перебрался в следующий, повторяя свои действия, получая вслед проклятия от мужей едва одетых женщин, только проснувшихся или готовящихся ко сну. Гарри уже видел вагон-ресторан, сжимая губы, надеясь, что найдет Луи раньше, что ему не придется повторять поиски снова и стучать в закрытые купе. Но его не было. Ни в проходах, ни в купе, ни даже в ресторане, где официанты накрывали завтрак. Гарри развернулся и поплелся обратно, тяжело дыша, наконец, обращая внимание на себя, на биение сердца в глотке и вспотевшую спину. Он устало поправил растрепавшиеся волосы и посмотрел вперед, только чтобы оценить, сколько еще купе ему придется обойти заново. Его охватило оцепенение, когда в проход вышел Луи и открыл окно, вдыхая воздух, пропахший углем. Мальчик был едва ли живой, опираясь на худые руки на дерево окна, уменьшая давление на ступни, которые прятались в неудобной обуви. Гарри смотрел на него и не верил, что ему осталось сделать пару шагов, что вот он, бери! Слова застряли в горле, когда Луи повернулся, безразлично бросив взгляд на постановщика и снова уставился в окно. — Луи… — Гарри медленно подошел, протянув вперед руку и опустив ее, заметив дрожь пальцев, побоявшись прикоснуться к напрягшемуся телу. — Да, месье Стайлс? — Я… Останься. Прошу. — Останусь я или нет, это уже не имеет значения, но оставаться не хочу, — Луи отвернулся и направился в свое купе, давая понять, что разговор окончен. — Нет, постой, — Гарри схватил его за запястье, потянув на себя, расслабляя хватку, услышав тихое шипение. — Прости, прости, — шептал он сначала о причиненной боли и сразу о том, о чем говорить язык не поворачивался. — Я не хотел, я потерял голову. Луи, я не… Больше никогда, Луи. Останься, или я поеду с тобой. Мы должны, должны быть вместе. — Да? — Да, Луи, — Гарри не слышал насмешки в голосе Луи, видя в нем столько прекрасного в акварельных тонах приятного прохладного утра, отмечая бледность кожи и холодность губ, которые так сильно хотелось целовать, что губы Гарри жгло от желания. — Прости меня, и мы будем счастливы, вдвоем. Мы уедем, отправимся в Америку и… — И что, Гарри? Что? — Мы станем знамениты как постановщик и танцор, я буду ставить пьесы с тобой! Луи, нас ждет прекрасное будущее, только позволь мне быть рядом! — Гарри сделал еще шаг вперед, порываясь войти в купе, но Луи остановил его, неожиданно сильно прижав ладонь к груди. — Нет, Гарри. Тебе не место в моей жизни. Уходи. — Нет! Луи! Нет! — Гарри едва сдерживал себя, чтобы не упасть на колени, чтобы не начать плакать и умолять, он уже цеплялся за тонкую рубашку мальчика и как обезумевший просил прощения, все повторял и повторял, гладя его волосы и щеки, притягивая для поцелуя. — Нет! — Луи вырвал руку и ударил его по щеке, отрезвляя, прожигая злым взглядом, защищая себя, все, что у него еще осталось. Свою свободу. — Уходи! — Провожающие, покиньте поезд, — разнеслось по вагону. Работник прошел между ними, повторяя просьбу снова и снова, вынуждая Гарри сделать шаг назад. — Уходи. Я не хочу тебя видеть, — жестко, так неестественно для нежного голоса, сказал Луи, закрываясь в купе, куда Гарри не был вхож. Он еще убеждал себя, что в его словах не было правды, что его голос дрогнул, а в глазах появился огонек, но поезд уезжал, а в голове все продолжало звучать проклятое «Уходи!».

Конец первой части.