Камертоны. 1926

Любовь, любить велящая любимым, Меня к нему так властно привлекла, Что этот плен ты видишь нерушимым. Любовь вдвоем на гибель нас вела. Данте Алигьери, "Божественная комедия"

— Вы знаете, он уделял себе недостаточно внимания. Если бы на чуточку больше, то, возможно, он все еще был с нами. Моя последняя встреча с ним была по-настоящему трагичной. Это было в Париже после представления, Дягилев пригласил нас, всех, кто танцевал в тот вечер. Было очень весело. Но я заметил, что он много пил. Мы все пили, но было странно видеть его пьющим в таких количествах. Он тогда еще ел все, что не ел обычно. Блины со сметаной, например. К нему подходили, говорили, чтобы он не ел, но он игнорировал или отвечал: «Не имеет значения, не имеет значения». Он был очень весел и добр к нам. А потом мы попрощались, потому что отправлялись на каникулы. И… уже там, на Сент-Максиме, мы узнали, что он умер здесь, в Венеции. Это было ужасно. Я до сих пор не могу поверить в это. — Он был больной человек, то, что я замечал в последний год его жизни. Ему говорили не пить шампанского, не есть сладкого, у него был диабет. Он наслаждался хорошей едой, скажите, кто из нас не наслаждается?! Дайте мне на того посмотреть! Мы все прощались после закрытия сезона, желали ему хорошего отдыха, ведь он нуждался в нем больше остальных. Но он не поехал отдыхать или лечиться… Он приехал сюда, чтобы умереть. — Я получила от него телеграмму скорее приехать. До сих пор вижу его измученное тело, его медленные передвижения по дому, как он едва спускался по лестнице, опираясь на Игоря. Ему говорили лечиться, все говорили! Врачи и друзья, но он только планировал отвезти Игоря в Байрот послушать «Тристан и Изольда». Луи вздрогнул, не желая поднимать взгляд на маленького Игоря, который совсем поникший сидел у рояля и гладил клавиши, облокотившись на крышку. Каждый в этой комнате переживал свое личное горе, утрату любимого друга, здесь, в сгустившейся тяжелой тишине, слова давались тяжело, дышать становилось все труднее, воспоминания пробирались сквозь клубы дыма тлеющих сигар и ложились на плечи непосильным грузом. В воспоминаниях Луи ярко выделялась мощная фигура, то покровительство, в ореоле которого было легко поверить в свои силы, в свой талант. Их отношения надломились, когда Луи сообщил, что берет в жены Лауру. Для него это было что-то естественное, то, что не повредит их отношениям, но больше Сергей терпеть не смог, он принимал все его выходки, интрижки и похождения, но не жену. Луи сидел в кресле, подогнув ноги, и смотрел в окно, абстрагируясь от разговоров. Его мучила тоска, понимание того, что он больше никогда не сможет поговорить с господином Дягилевым, увидеть его постановки или услышать гениальных идей. Мысли Луи улетали далеко за пределы гостиной, где разговоры в конце концов перетекали из поминания друга в светские беседы. Тарелки с поданными закусками пустели, оказавшись в руках гостей, но все больше пустели бутылки вина и шампанского. Луи не был уверен, организовал ли это все маленький Игорь на правах хозяина, однако с официантами общался месье Стайлс, раздавая указания и деньги. Его взгляд периодически задерживался на Луи так же, как Луи смотрел в окно, словно в пустоту. Мало кто был способен на деятельность, но ведь горе каждый переживает по-своему, так и из дальнего угла доносился тихий смех и звяканье бокалов, тогда как в основной части гостиной царила тишина, и редкое слово нарушало ее. От глубокой созерцательной грусти Луи отвлекли голоса шумящих детей, которые весело носились вокруг него. Как коты чувствуют боль хозяев, так дети порой чувствуют чужую тоску и в силу своих возможностей стараются на нее повлиять. Только Луи не нуждался в этом, тоска была его природным состоянием, боль и отчаяние накрепко сплелись с ним, и ему не хотелось — особенно сейчас — прогонять их. Луи медленно вдохнул через рот, его веки, прикрытые, затрепетали, тихое имя слетело с его бледных губ и не осталось неуслышанным. Мальчик слышал отца всегда, привыкший к полушепоту, полузвукам. — Софокл, — руку Луи схватили цепкие детские пальцы, восторженно теребя ее. И всего было так много, что Луи не мог позволить играть с собой, выкрикивать все больше слов и восторженного смеха себе в лицо — он одернул руку и, нахмурив лоб, сказал сыну прекратить вести себя неподобающе. — Они еще дети, — ласковое послышалось совсем рядом. Но кроме Луи ее уже никто не слушал: дети убежали в другую часть гостиной. — Они даже не знали месье Дягилева, да и вряд ли понимают что-то из происходящего. Это нормально, что они резвятся. — Я просто… — Луи покачал головой и обнял себя. — Я понимаю это, но в голове никак не укладывается, что человек умер, что прекрасный человек умер, а жизнь просто так продолжается, и все идет своим чередом, — он отвернулся и продолжил в пустоту совсем неслышно: — и нет такого громадного отчаяния во всем мире. Моника кивнула и сжала его плечо, не позволяя себе большего в присутствии чужих людей. Оба они помнили те минуты, проведенные в Антибе, когда Луи был маленьким мальчиком в материнских объятиях. Луи кивнул в ответ, давая понять, что принимает ее поддержку, но в глазах его сохранилась печаль. Он снова отвернулся к окну и отвлекся только тогда, когда из угла гостиной ему кинули: «Я так рада за вас с Лаурой! Ваш сын так похож на вас!» Луи глубоко вдохнул, встал и ответил, направляясь на выход из общей комнаты: — Правда? — Несомненно! — Удивительно, ведь он не от меня.

***

Гарри по природе своей был режиссером, ему постоянно нужно было что-то организовывать, чем-то занимать людей, потому и организация похорон отчасти лежала на нем. Он узнал у своих итальянских друзей, где найти хороших официантов, какие повара считаются лучшими, и пока все приехавшие были всецело отданы своей печали и воспоминаниям, Гарри контролировал, чтоб все шло комильфо, чтоб никто не отвлекался от самого главного — смерти их друга. Сам же он полагал, что никак по-другому, кроме как таким образом, помочь, почтить почившего его коллегу, товарища, не может. И вечером, когда все расходились, Гарри оставался до последнего, так как именно ему нужно было рассчитывать рабочий персонал, давать наставления на следующий день и следить за тем, чтоб все было в норме. Моника была поначалу полна решимости дождаться Гарри, пока он не освободится, но Рената начала клевать носом, видно было, что девочка сильно устала после целого дня беготни со своими маленькими друзьями, и Гарри сказал им идти обратно в отель. «Я буду совсем скоро», — улыбнулся он на прощание, помогая Монике надеть плащ, и поцеловал ее в щеку. Гул, создаваемый толпой людей, пускай даже скорбящих, утих, только тихие официанты и уборщики ходили по залу, помогая расставить все по местам, даже те немногочисленные гости, которые были до последнего, уже разошлись. Гарри тоже собирался домой, нужно было еще только зайти в кабинет и выписать чек официантам, прибавив к нему щедрые чаевые. Он выглянул сквозь большое окно палаццо на ночную Венецию, жаркая летняя ночь почивала в каналах, лунный отблеск дорожками в неподвижной воде — и дышалось как-то легче, спокойней. Возможно, именно сейчас душа его друга летала между этими каналами, смотрела на мраморную бесконечность красоты его любимого города и избавлялась от последних земных забот, от тяжкого земного бремени, от плотских страстей. Теперь этого всего уже не существовало, была только душа и вечная, прекрасная Венеция. Гарри еще немного постоял, глядя в окно и раздумывая, но после взял себя в руки и отправился на верхний этаж, где был кабинет и где он мог выписать всем чеки. Он достал из кармана портсигар и закурил, поднимаясь по лестнице, а после вынул всевозможные счета и расписки и начал их проглядывать. Полностью поглощенный в документы, он машинально раскрыл дверь, прошел внутрь кабинета и сел на диван. — Софокл вот… — послушался тихий, до невозможности грустный и до подкожного ужаса знакомый голос, Гарри выронил бумаги и сигарету из рук; упав, она прожгла ему дыру в штанах и коснулась кожи, только Гарри этого не заметил вовсе, все тело словно сковало, на спине почувствовался пот, — забыл своего солдатика. Софокл, Софокл, древнегреческий драматург, да, Гарри ставил его. Ах нет, Софокл! Ребенок Лауры и Луи. Да, Гарри помнил, помнил, как он прибежал с вокзала, вошел в дом, а Моника и Дебора уже достали шампанское и сидели такие веселые-веселые, словно он, Гарри, только что не оборвал свое сердце, не сгорел дотла, как пепел. Он спросил, по какому поводу они напиваются с самого утра, и ему ответили, Господи, ответили! Только услышав ответ, он понял, что еще не совсем сгорел, что Луи, уходя, приготовил ему последнюю баночку керосина. И медленно — Луи — с несущегося поезда — обручился — подливал на тлеющие угли — с Лаурой. Сердце упало куда-то в подвал, ноги, казалось, не способны нести его, только то, что на него смотрит жена и ее подруга, не дало Гарри упасть на пол и зарыдать. Он ответил: «Как я рад за них», — и ушел к себе, где достал из шкафа какую-то книгу и начал беспорядочно и тихо вырывать из нее страницы, чтоб выместить злость, чтоб потушить себя. — Луи, — Гарри нервно ухмыльнулся, — я думал, все уже разошлись. Ты меня напугал. Я не ожидал тебя здесь увидеть. — Да, я знаю. Если бы Вы ожидали, я бы не пришел. Гарри взял сигарету и увидел дырочку в штанах, ожег на коже, а потом медленно, со страхом поднял глаза вверх, туда, откуда доносился нынче утихший голос. Он все еще надеялся, что это был призрак, фантом прошлого, что это просто галлюцинация из-за сложного дня, но нет. Там сидел Луи. Да, он был призраком, фантомом прошлого, но только настоящим призраком. Реальней плоти, осязаемей мрамора, грустней Пьеты. Луи сидел на столе, как некогда, одной рукой он обнимал свои колени, а второй колыхал солдатика, подвешенного на тонкой ниточке к абажуру лампы. Его тонкие пальчики касались олова, и в этот момент Гарри, ненавидевший Луи всей своей душой, всем своим существом, хотел бы быть этим солдатиком. Луи уже снял пиджак и был в одной рубашке, сквозь которую просвечивало его худощавое, стерильно-белое, нежное тело, на нем не было обуви, а штаны казались безразмерно-большими для его хрупких ножек. — Я представлял, как он мучается от асфиксии, как на шею давит плетенная веревка, а глаза наливаются красным цветом, рябиновым, оранжевым, а потом закрываются навсегда. Я видел, как он задыхается, как потихоньку перестает сопротивляться. Знаете, — Луи говорил без тени жестокости, видно было, что это издевательство над солдатиком не доставляло ему никакого удовольствия, а было просто потребностью. И Гарри еще раз пожалел, что он не солдатик, так как над Гарри он издевался, смакуя каждую гримасу режиссера, каждый его стон о помощи, — он ведь поначалу сильно сопротивлялся, не хотел умирать, но потом жизнь покидала его, и он вздрагивал все реже и реже, пока не задохнулся вовсе. — Зачем? — спросил Гарри, даже не думая о том, что они говорят всего лишь об оловянном солдатике. — Не знаю, мне просто нужно было, чтоб кто-то, кроме меня, почувствовал такую же боль. К тому же, знаете, мне рассказывали, что у какой-то народности есть обычай убивать солдат, когда умирает вождь, чтоб они сопровождали его в загробном мире. Скажите, Гарри, а Вам тоже больно? — Тоже больно, — ответил Гарри, думая вовсе не о Дягилеве. — Я рад. А ведь у меня сегодня день рождения! Как странно, он не пожалел меня, он умер перед моим восемнадцатилетием, — Луи свесил ноги со стола и начал болтать ими, как ребенок. — Прекрати, на меня это не действует, — сказал Гарри и сам не поверил в то, что сказал. — Я уже знаю, что у тебя по несколько раз за год дни рождения, но тебе никогда не бывает больше восемнадцати. Меня этим не проведешь. — О, правда? Я просто… просто не хочу быть старым, не хочу быть, как Вы. Не хочу изменять жене, как Вы. Кстати, как поживает Моника? — невинно спросил Луи, чем довел Гарри до каления, до последней черты. — Чего ты добиваешься?! Что ты хочешь?! — Гарри встал и подошел к Луи, хватая пальцами его подбородок. Мальчик, казалось бы, должен был испугаться, но вместо этого он приласкался к этому грубому жесту, словно ребенок, словно маленький котенок, только вместо нежности — грубость, жестокость, ярость. — Прекрати делать это! Моника в порядке, в полнейшем порядке в отличие от тебя! Да, с тобой точно не все в порядке. Я не хочу тебя касаться даже! Ты мне противен! — Не касайтесь, — улыбнулся Луи. — Я не настаиваю, Вы подошли сами. — Прекрати же! — кричал Гарри, не опуская своей руки от подбородка Луи, и чем грубее он становился, тем нежнее и податливей казался Луи. Мальчик устремил свои голубые, прозрачные глаза на Гарри. — Помилуйте! Что же я делаю? — тихо-тихо шептал он. — Может, не смотреть на Вас? Хотите? Я могу закрыть глаза, — и его глаза закрылись, теперь он был полностью во власти Гарри, маленький слепой котенок, теперь его можно было задушить, свернуть шею, под закрытыми веками блуждали голубые глаза, лицо стало совсем беспечным, на нем не было ни суеты, ни торопливости — сплошное подчинение. — Так Вам нравится больше? — Зачем ты пришел? Зачем ты тогда уехал? Когда ты уехал, я чуть не умер, я хотел все сжечь, я хотел повесить всех солдатиков, оловянных и настоящих, я хотел… я хотел только видеть тебя! Зачем ты тогда уехал? Почему не позволил мне поехать с тобой? — Гарри уже не был грубым, он взял лицо Луи в обе руки и целовал его повсюду: в щеки, подбородок, на котором еще оставались красные следы от пальцев, в закрытые глаза, в высокий лоб. — Ты сделал мне так больно, так больно. Прости, прости, прости меня. — Вы драматизируете, — сквозь беспорядочные поцелуи произносил Луи. — Вы тоже сделали мне больно. Я только отплатил той же монетой. — Да, да, я знаю, я больше никогда не сделаю так, обещаю, только поцелуй меня сейчас, позволь поцеловать тебя, — снова Гарри унижался, был униженным, снова просил, умолял. Зачем Луи пришел? Зачем снова появился в его жизни? Все ведь наладилось, он больше не думал о нем, он снова научился прямо смотреть в глаза Монике. — Если хотите меня, то прошу, без нежностей. Возьмите меня, как в то утро, — сказал Луи, положив ладонь ему на губы и отстраняя от себя. — Нет-нет, — Гарри убрал его руку и притянул к себе, пытаясь поцеловать, но мальчик то опускал голову, то запрокидывал, пряча губы и лицо. — Я никогда больше не сделаю тебе больно, никогда. Не проси меня. Не проси. — Я ненавижу Вас, — вдруг прошипел Луи, с силой отталкивая мужчину и вставая со стола. — Вы никогда не делаете то, что нужно! Только и думаете, что о себе. А Ваша любовь никому не нужна, и поцелуи тоже. Оставьте их для жены. — О чем ты говоришь? Зачем тебе это? — Гарри сделал шаг к Луи, но тот только отошел дальше. Они смотрели друг другу в глаза, застывшие во времени. В свете абажура летали пылинки, и потревоженный солдатик отсчитывал секунды, маятником двигаясь из стороны в сторону. Они едва ли дышали, готовые отстаивать свое до последнего, но кому-то из них пришлось бы уступить, либо забыть о встрече еще на несколько лет. — Возьмите меня, как в то утро, господин Стайлс, — прошептал Луи, прикрыв глаза, — помогите мне. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Веревочка оборвалась, и солдатик упал на стол с глухим стуком, и сердце Гарри, еще живое, трепещущее, упало в руки мальчика. Он сорвался с места и накинулся на Луи, прижимая его всем телом к стеллажу, втягивая в грубый, мучительный поцелуй, в котором не было и толики нежности. Гарри кусал губы и подбородок, линию челюсти и шею, срывая рубашку и брюки, сминая это безжизненное тело в своих руках. Он стонал от власти и борьбы с самим собой, как нестерпимо сильно ему хотелось быть ласковым с Луи, дарить ему любовь и поцелуи, но не были они нужны ему. Статуэтки попадали с полок, когда Гарри резко развернул Луи и вдавил его в стеллаж, сдавливая пальцами хрупкую шею. Рот мальчика открылся, точно у рыбы, выброшенной на берег, и слабая улыбка полоснула по губам, заставив мужчину действовать быстрее и резче. Играл! Он снова играл им! Крутил, как вздумается. Луи наверняка ждал его здесь и разыграл это представление, чтобы получить свое. Ну что ж, Гарри даст ему сполна. Он входил в едва растянутую дырочку, сплюнув на ладонь и размазав слюну по члену. Ее было ничтожно мало, что Луи шипел от боли и на секунду попытался избавиться от нее, подавшись вперед. Инстинкты быстро оказались взяты под контроль и им, и Гарри, который наклонил его вперед, заставив прогнуться, впечатав лицом в книги. Луи ничего не мог с собой поделать, взглядом пробегаясь по названиям, зажмуриваясь и снова читая их. Господин Дягилев рассказывал ему о своих открытиях, которые он почерпнул из книг, о планах поставить балет по трагедии Софокла — книги хранили его прекрасного друга надежным тайником. Вот он пробегается пальцами по корешкам, вот он выбирает одну, подумав, ставит обратно и достает другую, идет к креслу, запахнув халат плотнее, и садится, включая абажур, раскрывает на первой странице, и книга уже не хрустит, дым от папиросы поднимается вверх и тянется в окно. Слезы текут по лицу Луи, корешки намокают и пахнут сильнее, и боль совсем не чувствуется, как бы Гарри ни старался. Боль сидела глубже, глубоко внутри, докуда никак не добраться, даже разрезав грудь. Вот оно — безжизненное сердце, у меня в руках, пульсирует в последний раз, вот оно падает солдатиком с глухим стуком и расплескивается лужей крови. Гарри кончает внутрь, вбиваясь точно ненормальный, и то ли стон, то ли всхлип вырывается из его сжатых зубов вместе с ниточками слюны. Он не может остановиться и трогает, и трогает Луи, разворачивая его к себе, вдыхая холодный запах сухого тела, которое будто и не было с ним, не испытало и малейшей физической нагрузки. Луи безжизненно висел в его руках, опустив голову на плечо, уставившись взглядом в пустоту. Он не испытал ни боли, ни оргазма, ни возбуждения. Он не испытал ничего, кроме все той же тоски по другу и смерти. — Эй, Луи, с тобой все в порядке? — прошептал Гарри в подбородок и снова начал целовать повсюду, не забыв спросить, можно ли. Луи прошептал что-то невнятное, но Гарри выкроил из этого: «Мне безразлично». — Вы же знаете, что не в порядке, Вы сами это говорили. — Я… я могу как-то помочь? — спросил Гарри, перенося мальчика на диван и укладывая, чтоб он мог отдохнуть, отойти. — Ты же знаешь, что я хочу. Только скажи — и я сделаю все, что ты попросишь. — Ой, у Вас тут ожог, — Луи нажал на кусочек запекшейся кожи на бедре Гарри и поднял глаза вверх, чтоб проследить реакцию, на лице мужчины отобразилась легкая боль, но он изо всех сил старался не показывать ее, Гарри лишь улыбнулся в ответ на любопытный взгляд Луи. — Неужели Вам не больно? — спросил Луи, нажимая сильнее, его аккуратный ноготь впился в покрасневшую кожу, оставляя там белый полумесяц. — Больно, но можно перетерпеть эту боль, она не так сильна, — Гарри провел рукой по холодным волосам Луи. — Нет, боль терпеть не надо, иначе привыкнете — и тогда ничто уже не поможет, — Луи убрал свою руку и прильнул губами к ожогу. Гарри словно молния ударила. Откуда в этом жестоком мальчике вдруг столько нежности, столько сострадания? — У Вас такие смешные волосы, они щекочут мне губы. Почему Вы не приехали ко мне на свадьбу? Мы присылали приглашение Монике и Вам, Моника приехала, а Вы… Вы не хотели видеть меня? — Нет-нет, я просто был занят постановкой, у меня не получалось. — Ну вот, Вы опять врете, это так ужасно! Скажите правду, почему Вы не приехали. — Ты ведь и так ее знаешь, я слишком сильно хотел видеть тебя, потому и не приехал. Мальчик смотрел в глаза Гарри так пронзительно, что мужчина отвел взгляд и стал искать свой портсигар, но Луи оказался проворнее, угадав его мысли, и быстро нашел серебряную коробочку неподалеку на сидушке дивана. Как Гарри скучал по этому мелкому воровству! Проворные тонкие пальцы вытащили сигарету и подожгли ее, прежде сомкнув губы вокруг мягкого цилиндра. Луи затягивался медленно и глубоко и все смотрел на постановщика, выдыхал дым ему в лицо и так же неспешно подносил сигарету к его губам. Гарри не мог пошевелиться, слишком интимной оказалась ситуация, сейчас они находились намного ближе, чем во время секса. Бледные губы Луи приобретали цвет и проминались под давлением, гипнотизируя. Пересохшие, мальчик облизывал их, делая блестящими в свете абажура, и ничто не могло остановить Гарри, притянуть его к себе, поцеловать так, как он мечтал весь вечер, все время, которое провел без Луи. — Не нужно, — прошептал мальчик, положив голову на плечо Гарри и снова затянувшись, он сидел на коленях мужчины, холодный, прозябший, и принимал тепло, которое давала ему сигарета, но не человеческое, смешанное с лаской. — Лучше расскажите о своих постановках. Я слышал, недавняя премьера прошла на ура. — Разве тебе интересно? — найдя голос, спросил Гарри, прикрывая глаза и откинувшись на спинку. — Просто здесь слишком тихо. Четверть минуты Гарри думал, о чем может рассказать, вспоминая шумные коридоры и тишину в зале, овации и восторженные поздравления. Не было места этому здесь, все теперь казалось бессмысленным и ненужным. — Я планирую поставить пьесу в память о Сергее… — начал Гарри и почувствовал, как непроизвольно Луи дернулся в его руках. — Ты хотел бы принять участие? Я был бы счастлив видеть тебя в своей постановке. — Нет, я не хочу. — Почему же? — Не хочу делать для него что-то после… смерти и верить, что он умер, — голос Луи не дрожал, но был таким глухим и загробным, что Гарри невольно поежился и сжал руки крепче, пытаясь забрать боль мальчика себе. — К тому же он пропустил мой день рождения, это большая наглость с его стороны. — Опять ты… — Гарри глубоко вдохнул, но не продолжил, позволяя Луи защищать себя так, как он умел. — Хочешь отметить? — Нет, не люблю отмечать. Разве что приятно было бы получить подарок от Вас. — От меня? — Почему бы нет? Венеция ночью невероятная. — Мы можем прогуляться. Я знаю один небольшой ресторанчик, он работает до рассвета. Там тихо и… — Да! Да-да! Я очень хочу! — Луи вскочил и принялся собирать вещи, разбросанные по полу. На его теле проявлялись синяки, вид которых больно бил по Гарри, но не было его вины в этом! Луи сам просил, ведь он просил! Гарри хотел быть нежным, хотел показать ему свою любовь, но мальчишка оттолкнул его снова, а теперь ребенком собирается на прогулку, окончательно сбивая с толку. — Закажем шампанское и сорбет, разный, я попробую Ваш, а вы мой. Никогда не могу выбрать вкус. Это ужасно! Возьмем разные. Я… только мне нужно зайти в ванную, ждите здесь! Я буду через пару минут. Да, пара минут. Луи выбежал, едва натянув на себя рубашку, дверь за ним захлопнулась, выводя Гарри из ступора и удивления, с которым он смотрел на метания мальчика по кабинету. Он оделся тоже, наспех подписал бумаги и сложил их на столе, убрал портсигар и посмотрелся в зеркало, вид его был мягко говоря не очень, но что с человеком могут сделать похороны хорошего друга? Однако сейчас Гарри чувствовал себя лучше, чем обычно, живым и взбудораженным прогулкой наедине с Луи по ночной Венеции! Разве можно представить себе что-то более прекрасное? Гарри поправил волосы и огляделся, он вернул на свои места статуэтки и поправил книги, еще раз проверил бумаги и поставил солдатика возле абажура, погасил свет и закрыл окно. Гарри снова проверил бумаги и огляделся, пригладил рубашку и стряхнул брюки. Он закурил и посмотрел в окно. За окном светало. Первые лучи солнца освещали город, и легкая понимающая ухмылка появилась на лице Гарри — Луи так и не вернулся.

***

Гарри любил возвращаться в Антиб вместе с друзьями, старыми и новыми, семьей, которая все никак не могла разрастись, однако этому мужчина даже радовался, скрывая свои назойливые мысли ото всех. Ото всех, кроме Эммы. — Ты так и не рассказал ей? — девушка развалилась на диване, сложив скрещенные ноги на столик и обмахиваясь тонкой стопкой каких-то бумаг. — О чем? — не поднимая от книги глаз, спросил Гарри, лежа на диване напротив. — О Луи. О вас. — Не вижу в этом смысла. Это только испортит наши отношения, а Луи я не видел около… сколько там прошло? — Не притворяйся, я знаю, что ты считаешь. — Хорошо, — Гарри захлопнул книгу и резко сел, в глазах его плескалась злость, и исчезнувший шрам на ноге жгло от никак не забытого поцелуя. — Два года. Если не считать той мимолетной встречи — пять. И что мне ей рассказывать? — он понизил голос до шепота и продолжил, — что я не могу забыть его и надеюсь на встречу, ненавидя при этом всем сердцем? — Ты не ненавидишь его. — Ненавижу, — мужчина устало вздохнул и закурил. — Что это у тебя там? — Письмо. От Луи. — Вы… ведете переписку? — правый глаз Гарри дернулся, это случалось всякий раз, когда он узнавал от кого-то о его Луи, об общении кого-то с Луи, о том, что кто-то его видел, кто-то видел постановку с ним или получал «привет». — Вы же не ладите. — Не спорю, сначала мы не ладили, но спустя пару писем я прикипела к нему. А сейчас это что-то естественное для меня, как письма Вацлаву или тебе. Он… мой друг, — Эмма прищурилась, выискивая на лице Гарри эмоции, которые ее забавляли и мучили одновременно, Гарри же они только мучили и забавными не казались совершенно. — Сколько это продолжается? Эмма молчала, поджав губы и перебирая в руках конверты. — Пять лет. — Зачем… — Гарри встал и запустил пальцы в волосы, карябая кожу головы, — зачем ты говоришь мне это? — Чтобы ты наконец понял, насколько сильно зависим от него. Гарри, — Эмма встала следом и сделала пару шагов к другу, — ты любишь его. — Нет. Нет. Это не любовь, — мужчина нервно затянулся и отвел глаза. — Прекрати делать это. Ты… мучаешь меня! — Почему это тебя мучает? Господи, Гарри! Посмотри на себя! Посмотри! — Замолчи! Замолчи! — постановщик отошел к окну и распахнул его, задыхаясь от душности спертого воздуха. — Не говори больше ничего… пожалуйста. — Не я тебя мучаю. Ты сам себя мучаешь. Гарри, отпусти его, забудь же! Гарри усмехнулся в ответ и прикрыл глаза, вспоминая мальчишку, который так просто оставил его, не явился на церемонию похорон Сергея, а после и вовсе покинул страну. Гарри ловил слухом каждую мелочь, каждое слово о нем, но вместе с Луи закончились и слова, он исчез, и будто никто не знал его. Он появился тогда, когда о нем было уже забыто, но теперь, теперь забыть было невозможно. Этот короткий поцелуй бедра, это мимолетное проявления нежности, нет, его Гарри забыть был не в силах. Ему все казалось, что он видел в глазах Луи ответные чувства, что он скрывал их и не позволял проявиться. Ах, сколько ночей Гарри провел в одиночестве, вспоминая, воссоздавая, мечтая о нежности мальчика, признаниях и новой встрече. — Хочешь, я почитаю вслух? — тихо спросила Эмма, раскрывая письмо. — Нет, — покачал головой Гарри, закуривая снова. — Он… он спрашивал обо мне? Эмма молчала, она смотрела на ссутуленную спину друга и ничем не могла помочь ему. Он был одержим Луи, как бы далеко тот не находился. — Нет, — едва слышно ответила она, желая, чтобы Гарри не знал этого, чтобы лелеял свои глупые мечты, но как она могла позволить ему погубить себя? Забыть свое призвание, отказываться от предложений постановок, совместных работ только оттого, что не было для него вдохновения, кроме мальчика, покинувшего его. — Для тебя здесь письмо тоже. Нет, не от Луи. Это из Шаушпильхауса. Прочти, не убивай себя. Эмма оставила письмо на столике и вышла, тихо прикрывая за собой дверь. Никто не знал, где она пробыла последние полгода, разве что только Луи.

***

Поезд Гарри прибыл на Анхольтский вокзал, и все здесь казалось таким знакомым, родным и в то же время таким далеким, словно нереальным. Он был в Берлине в последний раз, когда Карл Первый отрекся от престола, и его родина, его любимый край, трещавший по швам, прекратил существование. В Берлине тоже было худо, тогда, кажется, худо было во всей Европе. Война была уже на издыхании, Чехословакия провозгласила независимость, потом Западно-Украинская республика, спасти прекрасную Австро-Венгрию было невозможно — привычный мир рушился, распадался, как непрочный карточный домик от дуновения ветерка, и обломки-карты тяжко, как бетонные блоки, давили отовсюду. Гарри бы, наверное, так и умер от города или холода где-то в канавах Берлина, не имея возможности накопить даже на билет до Вены, если бы вовремя не пришло письмо мамы, которая приглашала его к себе, в Британию. Так он и покинул Веймарскую республику, чтобы по-настоящему вернуться сюда только сейчас. В каком-то ближайшем от вокзала киоске он спросил, как лучше добраться до «Адлона», но, услышав его, продавец, почему-то перешел на французский. Неужели он забыл родной язык? Неужели в нем не признавали своего? Да и что греха таить, родная речь, немецкая, прекрасная, звучала как-то разрозненно: словно общий смысл всех слов отдельно был понятен, но вместе они — абракадабра. Да, вот так. В сложноподчиненном предложении глаголы подчиненной части стоят в конце, все так, все знакомо, но почему-то в голове со скрипом заржавелых пружин все это надо обдумывать и мучительно воссоединять. Почему так непривычны падежи, почему прилагательные так трудно спрягаются? Благо, таксист попался говорливый, а главное — не знал ни слова по-французски и по-английски, так что Гарри имел возможность вдоволь попрактиковаться, доставая из глубин памяти речь детства. Нет, он не забыл, он говорил все правильно, почти без акцента, но все же что-то выдавало в нем «иностранца». — У Вас хороший немецкий! — сказал таксист, подвозя Гарри к отелю. — Где Вы так хорошо выучили? — Не поверите, — стыдливо ответил Гарри, высунув голову из такси. — Я австриец, — и юркнул в холл, не ответив на приветливую улыбку швейцара, гонимый стыдом. Портье же не перешел на французский, за что Гарри был ему безмерно благодарен. Все в голове уже немного кристаллизировалось, теперь он не чувствовал себя так, словно в голове с диким роем носились какие-то непонятные слова. И, заказав себе на ночь проститутку, Гарри ушел в свой номер, чтоб отдохнуть после дороги. Эту ночь он решил потратить с пользой.

***

Да, ночь была проведена с пользой. Поначалу привлекательная девушка, что пришла к нему часа через два, думала, что ее ждет очередная «ночь любви» с притворными стонами и слюнявыми ласками, но все оказалось совсем иначе. Оказывается, этот странный человек снял ее на всю ночь, чтобы говорить по-немецки. Очень странный человек, очень. Впрочем, он платит, а ей даже лучше. И вот, придя утром в театр, Гарри чувствовал себя лучше, чем если бы выспался. Все случайные выкрики улавливало его ухо, мимолетные разговоры звучали понятно, и, возможно, это сыграло с ним злую шутку, так как, входя в зал, где проходила репетиция, его слух поймал выкрик: «Софокл, куда же ты запропастился, маленький озорник?». Не то чтоб имя Софокл было таким уж распространенным, потому, даже несмотря на то, что это не был голос Лауры или Луи, Гарри понял, о ком идет речь. Актриса, выкрикнувшая это, через момент возникла перед ним, вошедшим на порог, но уже думавшем сбегать. Это была молодая девушка, симпатичная пруссачка с пшеничными волосами, убранными в хвост, и в легком летнем платьице. Она улыбнулась Гарри и спросила: — Вы не видели тут мальчика? Такой озорник! Постоянно убегает, если папы нет рядом. Но в следующий миг из-за сидений послышался задорный смех ребенка и веселое: «Я здесь, Гретхен! Ты меня не нашла!» Да, это не был ребенок Луи, но в умении прятаться и убегать — это был Луи. И сколько радости доставляло это мальчику! Совсем как Луи. — В конце концов, это театр или детский сад? — спросил Гарри, придавая своей речи грозного звучания. Нет, он вовсе не был против баловства ребенка, ему было бы наплевать в любой другой ситуации, но то, что этот ребенок ведет себя как Луи, — вот это казалось Гарри ужасной издевкой. — А я Вас знаю! — сказал мальчик, выходя на дорожку, ведущую по партеру. — Ваша фотография висит у нас дома. Прямо в кабинете у папочки. Только там Вы улыбаетесь, а тут Вы злой. Фотография Гарри есть у Луи в кабинете, что же, это сбивает с ног еще больше, чем Софокл. Все-таки надо было выспаться, иначе он не перенесет этого дня. Но его фотография! В кабинете у Луи! Господи, значит, он не забыл, значит, он думает. Или это просто фотография, на которой скопился вековой слой пыли, так как на нее никто, кроме ребенка, и глазом не поведет? Что это? Память, любовь или очередное страдание, присыпанное золой и пылью? — Ну вот, малыш! С тобой только в разведку ходить! — сзади послышался голос Луи. Гарри почти ни разу не слышал, как он говорит по-немецки, и теперь это казалось непривычным, но сам голос, его холодное, томное звучание режиссер узнал бы из миллиона других голосов. Луи, удивительно веселый и жизнерадостный, подхватил ребенка на руки, пока сердце Гарри холодело и, кажется, медленней перегоняло кровь. Вот он, такой же красивый, как тогда, ни на месяц не постаревший, ни черточкой не изменившийся в лице за эти пять лет. Дивный, прекрасный, божественный. — Сдал меня с потрохами, да? Здравствуйте, Гарри! Как я рад Вас видеть! — Здравствуй, — ответил Гарри, сглотнув и вздрогнув, когда на его плечо вдруг легла тяжелая ладонь. — А вот и Вы! — из-за спины вышел взрослый мужчина, в его волосах виднелась седая прядь, однако выглядел он довольно молодо и подтянуто, несмотря на морщины у глаз. Его рукопожатие оказалось крепким и уверенным. — Я писал Вам. Юрик фон Либкнехт — управляющий театром. Очень рад видеть Вас! Как добрались? Хорошо устроились? Мы можем выделить Вам квартиру неподалеку от театра. — Ой, Юрик! — вклинился Луи, подойдя совсем близко, что Гарри услышал его аромат, давно сменивший лаванду и прованские травы. Все здесь было немецким, все здесь было новым, и Луи вдруг изменился с этой странной, непривычной улыбкой и блеском глаз. — Наш дом такой большой, что я не позволю нашему многоуважаемому гостю жить в съемной квартире! К тому же мы старые друзья еще по Парижу! — Я остановился в отеле, — нахмурился Гарри, не желая в этот раз сдаваться так скоро, да и вообще поддаваться чарам этого мальчишки. Только не снова! Пусть смотрит на фотографию и не морочит голову! Нет, он не поддастся. — Но там не очень уютно, Вы правы. — Вот и отлично! — Юрик улыбнулся совсем по-немецки, показывая ряды белоснежных зубов, и кивнул. — Покажу Вам театр, а позже Вы с Луи все обсудите. К тому же вы давнишние друзья. Со скольких лет Вы его знаете? Совсем недавно Луи исполнилось восемнадцать… Гарри ухмыльнулся, проходя внутрь. Луи не изменял себе, но поведение его было слишком подозрительным, это веселье и игры с сыном, тогда как обыкновенно он ходил тенью и хотел быть незаметным. Стены театра были знакомы Гарри, но теперь казались новыми, чужими, испытавшие на себе ремонт и нового хозяина. Актеры благоговейно здоровались с ним, когда-то даже не считались, и среди них Гарри узнал старых знакомых, что не могло его не порадовать, не потешить самолюбие. Теперь они улыбались ему и готовы были выполнять каждую просьбу, будь то сцена или кофе. Среди них бегал ребенок, прячась от все той же Гретхен, которая извинялась и проклинала Луи, куда-то исчезнувшего. Гарри поблагодарил Гера фон Либкхена и ретировался, приметив гримерную с именем Луи на табличке. Дверь не была заперта, и сердце Гарри забилось быстро, как не билось уже несколько лет, он постучал два раза и повернул ручку после глухого «войдите!». Первое, что на него обрушилось, это песня, которая звучала во всех ресторанах и кафе ближе к рассвету, Гарри смутно знал ее и оказался удивлен, что она популярна и здесь, или это Луи любит ее? — Я так Вас ждал, — послышалось справа из-за двери, где на столике с разбросанными предметами для грима сидел Луи. — Неужели? — Гарри закрыл дверь на ключ, не отдавая себе в этом отчета, и сделал пару шагов ближе, рассматривая своего мальчика. — Да. Прекрасная песня. Если бы я умел писать стихи, я написал бы то же. Как вы оставляете меня, как разбиваете мне сердце и заставляете плакать, — Луи перешел на французский, становясь привычным в своем поведении, холодным и ранимым, сводившим с ума, Гарри едва ли не хватался за голову, пытаясь понять, о чем ему говорят. — Что за чушь? Я не оставлял тебя. Ты убежал от меня. Я ждал тебя, как ты и просил, — Гарри заприметил бутылку вина и быстро подошел к ней, чтобы с остервенением открыть и налить себе выпить. — Я не мог… Как Вы не поймете? Вы никогда не понимали! — Объясни! Будь добр! — Как?.. Вы не поймете все равно, — Луи спрятал лицо в скрещенных на коленях руках и замотал головой. — Там было так хорошо! Я даже успел в это поверить! А потом… потом в этом доме, я только вышел, и смерть гнала меня. Господин Дягилев гнался за мной, пока я не оказался здесь, пока я не… не предпринял меры. Вы могли бы все изменить! Вы могли выйти со мной. Хотя все равно. Нет. Ничего бы не изменилось. — Так ты не хотел уходить? — тихо спросил Гарри, двигая бокалом по кругу, заставляя вино плавать. — Вы знаете. Гарри молчал, уставившись в бокал с поджатыми губами, ему страшно было верить в откровения Луи, страшно было дать себе надежду на ответные чувства и открыться этому несносному мальчишке снова. Но как ему хотелось прижать его к себе, обнимать, целовать, говорить полушепотом слова о любви, быть до невозможности близко! Говорил ли Луи правду? Или снова вел какую-то свою игру, вновь втягивая в нее и Гарри. — У тебя есть мое фото… — Ах, да. — Зачем? — Я восхищаюсь Вами, — пожал Луи плечами, — Вы потрясающий режиссер. Мечтаю сыграть у Вас хотя бы пару минуточек. Может быть, здесь, в Берлине, Вы позволите мне? — Я предлагал тебе… — Нет-нет! Не говорите о прошлом! — Луи подался назад, прижимаясь к зеркалу, несколько предметов упали на пол, хрупкие, они разбивались, сыпались, ломались. — Господи! Долго Вы еще будете там стоять! Я так ждал Вас! Так ждал! Гарри посмотрел на мальчика, пытаясь увидеть в его глазах ложь, но были они все так же пусты, теперь только немного влажные — нет, мужчина ненавидел, когда Луи плакал. Так не бывать же этому. Он подался вперед и в два шага пересек расстояние между ними, чтобы обнять, прижать к себе, целовать лицо и волосы, обхваченный тонкими ногами и руками. Луи откидывал голову, открываясь ему, перебирал пальчиками волосы и дрожал, дрожал, дрожал в его руках. — Люблю тебя, люблю, — шептал Гарри, целуя податливые губы снова и снова, едва ли не плача от счастья, от признаний Луи в ответ, от его полустонов и прогибаний в своих руках. — Возьмите меня. Не могу больше ждать, Месье, не могу, — Луи расстегивал его рубашку, проворно пробегаясь пальчиками и всякий раз прикрывал глаза, когда Гарри поднимал его лицо за подбородок. — Милый, посмотри, посмотри на меня, хочу видеть твои прекрасные глаза, хочу видеть тебя. Луи медлил, пытаясь расстегнуть ремень, и нахмурился, прежде чем с косой улыбкой посмотреть в глаза Гарри. — И я люблю Вас, Месье, — прошептал он, хлопая ресницами, наблюдая за ужасом, отобразившимся на лице Гарри. — Что? Ты не… — Гарри всматривался в эту черную пустоту расширенных зрачков и не верил себе, не верил Луи, не верил в происходящее. Он оглянулся и увидел у бедра мальчика смятую бумажку, возле которой рассыпался остаток кокаина. — Ты обманул меня! Ты издеваешься! Играешь со мной! — Нет-нет! — Луи чуть не упал, когда мужчина резко отошел от него, карябая кожу головы и двигаясь по гримерной точно в лихорадке. — Я никогда не вру! Идите ко мне. Я так люблю Вас, Гарри. Я люблю Вас. — Замолчи! Замолчи! — Я люблю Вас! — он перебрался на кресло и свернулся котиком, тихо хныча. — Почему Вы мне не верите? — Потому что ты, черт возьми, под кокаином! — Тш-ш, не кричите, Месье, Вы разбудите весь дом. — Какой еще дом? — Вашу жену и ваших детей. Просто возьмите меня, так тихо, как тогда. Я обещаю не кричать, — заговорщицки шептал Луи, поглаживая свои плечи, будто защищаясь. — Черт возьми! Луи! — Гарри скинул бутылку и бокалы со стола и принялся вымещать злость на гримерном уголке, разбивая стекло, крича от своей беспомощности и наивности. Он ненавидел себя, ненавидел всем сердцем, пугаясь гневного отражения в разбитом стекле. И теперь Гарри дрожал, опустошенный, отдавший себя этому противному, мерзкому чувству. — Зачем ты это делаешь? — спросил Гарри, немного остыв, наблюдая, как с ладони, испещренной осколками, капает кровь. — А как, по-вашему, я должен был увидеть Вас снова? — спустя полминуты ответил Луи, не поднимая глаз. Он подобрал с пола смятую бумажку и развернул ее, чтобы втянуть в себя остатки кокаина. — Уходите. Не хочу видеть Вас. Гарри кивнул, не желая видеть себя тоже, зная, что могло бы помочь ему в этом в одиноком номере отеля. Он собирался напиться.