Глава 2.
12 августа 2017 г., 19:41
Я звал тебя, но ты не оглянулась, Я слезы лил, но ты не снизошла. Ты в синий плащ печально завернулась, В сырую ночь ты из дому ушла. А. А. Блок, "О доблестях, о подвигах, о славе..."
Через пару дней затишья и удушливой неизвестности Юрик фон Либкнехт получил-таки письмо от Гарри Стайлса, переданное через боя, вышколенного, в вычищенной форме, что выдавало его принадлежность отелю «Адлон». Мальчик прибыл быстро, отрабатывая полученные щедрые чаевые и угождая новому постояльцу, прибытие которого наделало немало шуму в некоторых кругах, которые бою пришлось обслуживать накануне. Письмо, короткое и лишенное всяких условностей, заставило Гера фон Либкнехта нахмуриться и быстро набрать номер своего помощника, чтобы тот в свою очередь оповестил актеров и персонал театра о просьбе, написанной довольно резко, но переданной в более мягкой форме, французского постановщика: в девять по утру следующего дня актеры должны стоять на сцене, а в стенах театра отсутствовал кто-либо еще. И точно в назначенное время, когда по окончании утренней мессы из Французского собора на площадь Жандарменмаркт словно жемчужины порванных бус высыпала толпа, Гарри Стайлс стоял между первым рядом и сценой, заведя руки за спину, и рассматривал собравшихся, одним своим взглядом заставляя их замолчать. — Уберите это, — он указал на столик с кофе и выпечкой, который старательно собирали для него все утро, отправив самого молодого актера в булочную, а самого старого заваривать кипяток. Постановщик, одетый самым строгим образом, с наглухо застегнутой рубашкой и зачесанными назад волосами, поднялся на сцену и добавил: — Сегодня я собираюсь узнать, чего вы достигли за годы работы в театре. Гер фон Либкнехт любезно предоставил мне список постановок, которые когда-либо ставились в стенах Шаушпильхаус, и начнем мы, пожалуй, с Гёте. — У нас нет половины состава для этой постановки, — подал голос Юрик фон Либкнехт, выходя из-за кулис. — Обойдемся без них. И без грима и декораций. Начинаем сейчас, — постановщик спускался вниз, слыша за спиной перешептывания и выделяющийся тонкий голос Луи, который говорил, что ничего хуже, чем играть Гёте до полудня, и быть не может. Ему вторили несколько других голосов, разобрать которые Гарри не потрудился. И пока актеры занимали свои места за кулисами, тем временем другие нервно прятались, ожидая очереди показать свой талант, в зал ввалилась небольшая группа опоздавших, шумно крича директору театра и коллегам приветствия и ритуальные вопросы. Они не успели почувствовать, как накалилась и так напряженная атмосфера, и продолжали топать по проходу между рядами. — На выход, — было единственным, чем их удостоил постановщик, не отводя взгляда от сцены. Гер фон Либкнехт быстро вывел ничего не понимающих актеров, шепотом объясняя им распорядок дел. — Занавес! — выкрикнул Гарри, что ознаменовало начало спектакля и того ужаса, который он им уготовил.***
«Дорогая Эмма! Кого ты прислала? (Не переживай, о твоих проделках догадался только я и пока что ни одной живой душе не рассказал, твоя же душа для меня отныне мертва, ниже приведены доводы почему). Наш новый режиссер — деспот, тиран и убийца! Кажется, он методично занимается нашим уничтожением и переиначиванием нас на свой лад. Он хочет видеть нас такими, какими мы нужны ему, и не иначе. Кто, простите меня, играет Гёте до полудня?! А сразу после (читай: без секундного перерыва и глотка свежего воздуха, что подразумевает отсутствие тобою провозглашенного диктатора) Чехова! Кто, по-твоему, может перестроиться с трагедии Гёте на комедию Чехова? Нет, не говори мне, что комедия эта не меньше трагедия, чем трагедия Гёте. Ваши доводы не имеют смысла, как и то, что нас заставляет вытворять этот неуемный человек! Слава Богу!, я не являюсь главным героем любой из постановок! И реплик у меня совсем немного. Хотя наблюдать за происходящим довольно весело, я ума не приложу, как наш мучитель до сих пор держит свое лицо миной. Будь я на его месте, хохотал, не останавливаясь! Чего только стоят заминки, когда доходит до монологов отсутствующих персонажей! Словно призраки летают по сцене и не дают открыть рот следующему, пока не пройдет время. Дорогая моя Эмма, Ваша инициатива разбавила наш «деревенский» уклад. Но благодарности Вы от меня не дождетесь во век. Ваш Луи».***
— Шиллер, «Коварство и любовь», — постановщик сидел на третьем ряду в самом центре и смотрел которую пьесу подряд, не давая актерам передыху. — Можем ли мы сделать перерыв? — тихо за кулисами спросила Гера фон Либкнехта одна из актрис, исполнявшая роли в каждой постановке. Ей было страшно отлучиться, хоть у нее временами и возникали проблески в десять-пятнадцать минут, но все ей казалось, что Гарри Стайлс узнает об этом, увидит через плотные шторы ее отсутствие. Она до того хотела произвести хорошее впечатление, что старалась изо всех сил, уже посадила голос и совсем не чувствовала ног, но так и не удостоилась хотя бы одобрительного кивка или короткого взгляда. — Я спрошу, но не думаю, что это возможно, — ответил владелец театра, заранее извиняясь похлопыванием по поникшим плечам. Он спустился к постановщику, который отреагировал на него только тогда, когда Юрик сел рядом, рукой указал актерам продолжать, заметив заминку, и вопросительно, не без уважения, посмотрел на мужчину, склонившегося к его уху, как обычно перешептываются во время представления. — Месье Стайлс, прошло довольно много времени, могу я попросить для актеров перерыв? Полчаса будет вполне достаточно. Гарри нахмурился и поджал губы, для него время пролетело незаметно, но одного взгляда на часы оказалось достаточно, чтобы понять, что стрелки перевалили далеко за полдень и близились указать на скорое открытие вечерних ресторанов, где уже накрывали скатерти и расставляли солонки и салфетницы, а музыканты настраивали инструменты. — Десять минут, — постановщик встал и отправился в выделенную для него гримерную. — Десять минут! — приговором пронеслось по залу, а следом послышались стоны подбитых животных, падающих на истоптанные доски сцены с криками: «Воды!»***
«Эмма! Дорогой называть тебя желания не возникает. Падали ниц пред парижским постановщиком зрители Парижа! Падают к его ногам теперь и актеры театра Шаушпильхаус в Берлине. Наш общий друг слетел с катушек и переиначился в настоящего австрийского сына, отбросив все французские нежности. Знай я его таким раньше, никогда бы не стал связываться с ним и его семьей! О, чего стоят эти взгляды с третьего ряда! Вам не передать! Уверен, что Вы, будучи любимой студенткой и подругой, никогда не получали их в свой адрес. Так же уверен, что от этих взглядов колени Ваши не дрожали. Сегодня, в самый людный день, в то время, когда жители вываливаются из своих домов и прогуливаются по улицам, наш любимый деспот после ужасного долгого дня просмотра нашего творчества вывел нас на площадь и заставил играть Шекспира! Словно уличных клоунов! Мы играли перед толпой зевак, самых критичных зрителей, которые и помидором кинуть не поленятся! Я чувствую, что еще немного, и я паду ниц пред немецким постановщиком! Ноги актеров болят, ломаются от усталости. Рты пересохли от жажды. Руки дрожат, да в головах словно вакуум. А ему! Ему все ни по чем! Потерялся среди зрителей и смотрит, смотрит, смотрит. И кожей чувствуешь его этот взгляд, как скользит по каждому движению, что-то решает, оценивает. Спешу тебя успокоить, помидоры в нас не полетели, мы даже удостоились каких-никаких аплодисментов и парочки букетиков от местного торговца, который все выискивал постановщика и в конце концов всучил цветы нам. Но, Эмма! Если так пойдет и дальше, отправлять тебе письма по другому адресу. Или не отправлять вовсе. Мы точно микробы жили здесь, пытались выжить в дистиллированной воде, и спасибо тебе!, что подлила нам яду! Иначе бежать нам тараканами из чистой кухонки Шаульшпильхауса на все стороны света! (В свою очередь выбираю Запад, самый-самый дальний Запад, хотя, уверен, ты со своими планами достанешь меня и там). Эмма! Какого невероятного тирана ты прислала нам, что жить стало куда веселее! Благодарю и целую, твой Луи».***
Гер фон Либкнехт сидел в третьем ряду и выкуривал любимую сигару. Его мучила совесть перед актерами, что те страдают из-за его решения пригласить французского постановщика, однако с каждым новым днем они раскрывались все больше и больше, показывали себя с новых сторон, скрытых от них самих долгие годы. Это было похоже на уроки актерского мастерства, в которых режиссер едва ли принимал участие, но само его присутствие вытаскивало, вытягивало бедолаг на новые уровни. Разумеется, кто-то остался, даже скатился ниже, их отсеяли после первого же дня, довольно грубо отправив брать уроки лично или забыть о карьере и выпить чаю в кафе неподалеку. За кулисами актеры стояли парами и ожидали своей очереди, в это же время на сцене находились двое и подчинялись указаниям Месье Стайлса, который штурмом выдавал задания: диалоги известных пьес сменяли друг друга, как и роли, мужчины женщин, и даже язык!, что вводило актеров в ступор. Разве что несколько смогли отбиться и получить довольный кивок постановщика, что вызывало слезы радости и завистливые взгляды остальных. — Шекспир, «Макбет», — раздраженно сказал Гарри, потирая переносицу, едва удерживая себя от того, чтобы не начать ходить по сцене. Очередная пара никак не могла войти в колею и сыграть хоть одну сцену, и только из-за того, что Луи, проклятый Луи, который занимал так много времени!, не знал текста. — Луи — Леди Макбет, Элизабет — Макбет. Акт второй, сцена вторая. Инвернес. Двор замка Макбета. Начали. Повисла тишина, что звенела в головах актеров, наблюдавших из-за кулис, Гер фон Либкнехт нервно затягивался, и тлеющая сигара издавала единственный звук, который дополнил тихий шепот Элизабет: «Вино, свалив их с ног, мне дало…» — Тихо! — громом по залу разнесся голос постановщика, отчего Элизабет дернулась и опустила голову, ругая себя, что начала подсказывать Луи, но сил ее больше не было ждать, когда он вспомнит хоть что-нибудь! — Луи? Ты знаешь текст? — Нет, — посмотрев прямо в глаза мужчине ответил Луи, похоже, единственный, кто не стыдился своего положения. — Я не люблю читать, а пьесы не заучивал, насколько Вам, месье Стайлс, известно, я — танцор балета. — Так что же ты здесь делаешь? — прошипел Гарри подойдя к мальчишке на два шага ближе. — Незнание Шекспира — позор для тех, кто находится в стенах театра и играет на сцене перед публикой! Твое нахождение здесь — фикция! Не пора ли тебе перевестись в балетную труппу?! — Месье Стайлс, — со своего места встал Гер фон Либкнехт, давая понять, что он здесь не последний человек, и Луи оказался на сцене не просто так. Гарри отшатнулся от мальчишки, до этого наклонившись к нему, и потряс указательным пальцем, прося минуту, удаляясь за сцену, где актеры расступились, склонив головы, боясь быть сейчас замеченными. Мужчина вернулся совсем скоро, а в зале все еще царила тишина, никто не решался ее нарушить, даже зная, что постановщик где-то за стенкой, казалось, он слышал и видел все и в свое отсутствие тоже. — Вот, — Гарри вручил потрепанную книгу в руки Луи. — У тебя три дня. И если ты не сможешь сыграть мне хотя бы одну сцену из этой книги, которую я назову, можешь попрощаться со своим местом здесь. А теперь, занавес, — он спустился со сцены и вышел через парадную дверь, то ли разочарованный пустотой, то ли восхищенный ею.***
Берлин, Рюдесхаймер плац, 8. 25 сентября 1931 «Уважаемый Месье Стайлс, искренне благодарю Вас за предоставленную книгу и разделяю Ваш гнев и возмущение по поводу моей неподготовленности стоять на сцене в качестве актера. Не сочтите за грубость просить Вас о личной встрече, чтобы разобрать некоторые непонятные мне моменты. Уверен, что книга эта не вызвала у Вас затруднений, и объяснить ее Вам не составит большого труда. К тому же мои родители устраивают небольшой ужин и приглашают Гера Кларка Гейбла с его женой Марией Лэнгэм, смею предположить, что Вам будет приятна их компания. С наилучшими пожеланиями, Луи».***
Гарри стоял перед дверью квартиры, занеся руку, сжатую в кулак, для того, чтобы постучать. Он долго размышлял над приглашением Луи, и до сих пор ему казалось, что принял правильное решение, но в самый последний момент что-то оборвалось. Нить его оправданий своего поступка выскользнула, клубок, который он так тщательно вил, не приведет его обратно. Постановщика трясло. Кому он должен подарить букет? Луи встретит его первым, он автор письма и непременно выведет его к гостям. Или отдать матери, когда та обнимет его уже в гостиной? Лауре, как давней знакомой? Или жене Кларка? Гарри заметил короткий блик от дверного глазка и быстро постучал, нахмурившись от того, что был пойман за раздумьями, которые по его ощущениям длились не меньше пяти минут. Дверь тут же открылась, являя улыбающегося Луи, одетого в рубашку и брюки, и снова на нем все висело мешком, точно издеваясь над тонкостью фигуры. — Добрый вечер, месье! — Луи подался вперед, заставив постановщика отшатнуться, ему не хотелось в первую же минуту, да и вообще сегодня и когда-либо в будущем, в очередной раз оказаться втянутым в авантюру этого мальчишки. Но тот только выхватил у него букет, взял его в охапку и глубоко вдохнул аромат, погрузившись лицом в цветы. — Какие красивые! Спасибо, мне очень приятно. Как я люблю цветы! И как здорово, что Вы решили подарить их мне. — О-о, добрый вечер, — в коридор вышла высокая худая женщина, в ее русых волосах виднелась седина, но лицо еще сохраняло молодость, пусть ее увядание и было заметно у глаз. — Луи, как невежливо с твоей стороны. — Добрый вечер, мадам, — Гарри улыбнулся женщине, и едва ли его улыбка не задрожала, казалось, вечность он не улыбался, вот так стоя здесь, как вкопанный. — Вы прекрасны. — Не смущайте меня, — она сжала его чуть ниже плеч и поцеловала в обе щеки, все еще находясь на расстоянии полуметра. — Мы ждали Вас, проходите. Гарри кивнул и почувствовал неловкость, его взгляд упал на цветы, поднялся вверх на Луи, и улыбка того вмиг сошла с лица, задрожала, пытаясь вернуться, но попытки были тщетны. — Это Вам, — сказал Гарри, указывая на букет, сохраняя зрительный контакт с мальчиком, неверие и растерянность в глазах которого странным успокоением легло на сердце. Луи потряс головой и передал цветы матери. — Я… я взял подержать. Чтобы вы поздоровались, — он все же улыбнулся. — Благодарю, какие красивые. В Германии еще сохранились объяснения с помощью цветов? Потому что, если да, Вам стоит волноваться, — сдержанно засмеялась женщина, — я замужем, месье. — К сожалению, не понимаю, о чем Вы, — вторя ее задору, ответил Гарри. — Луи, тебе в пору избавиться от цветочного словаря, кавалеры нынче не романтичны. Не стоит выделяться на их фоне. А теперь, пройдемте в гостиную, ждали только Вас. Луи немного задержался, пропуская гостя и мать, сведя брови к переносице, — чертов львиный зев! Луи наизусть знал значение всех букетов, которыми обменивались пары в Германии, будь то признание в любви или слова унижения. И львиный зев никак нельзя было дарить взрослой замужней женщине, знай об этом Гарри, он бы не стал. Или стал. Луи покачал головой и прошел в гостиную, где цветы заняли почетное место в центре круглого стола, а гости перезнакомились друг с другом. Месье Стайлс, отец, мать, пусто, Лаура, Мария Лэнгэм, Кларк Гейбл, Месье Стайлс, отец, мать, пусто, Лаура, Мария Лэнгэм, Кларк Гейбл, Месье Стайлс, — стучало в голове мальчика, пока мужчины выпивали аперитив, привезенный Кларком из Америки. Они уже смеялись рассказам гостя из-за океана так, будто выпили по бутылки каждый. Они обменивались адресами и телефонами, рассуждали о вине и кино, точно были знакомы годы и годы. — Месье Стайлс, отец, мать, пусто, Лаура, Мария Лэнгэм, Кларк Гейбл, Месье Стайлс, отец, мать, пусто, Лаура, Мария Лэнгэм, Кларк Гейбл, Месье Стайлс. — Луи шел к месту, думая, хочет ли он занять свою секцию в циферблате людей, будет ли его имя стучать так же, в унисон? — Месье Стайлс, отец, мать, Луи, Лаура, Мария Лэнгэм, Кларк Гейбл, Месье Стайлс, отец, мать, Луи, Лаура, Мария Лэнгэм, Кларк Гейбл, Месье Стайлс. — Или его настоящее имя вольется лучше? Какое оно, его настоящее имя, когда это было? Луи, Луи, Луи, Луи. Вот его мать, у нее одно имя с самого рождения. Анна. Вот его отец, он с достоинством носит свое имя больше пятидесяти лет, оно покрылось сединой и стало еще более внушительным. Михаил. Луи. Какое было его имя? Впишется ли он? Вписывается ли сюда Лаура или Месье Гарри? Отстукивает ли Гарри с кем-то еще, кроме себя? Цветы стоят в центре и отбрасывают тень во все стороны от люстры, они говорят: «Твоя шаловливость когда-нибудь тебе горько отомстит!» Месье Стайлс австриец, и он не знает значения букетов? Кто покупает львиный зев, когда есть розы? Они говорят: «Твоя шаловливость когда-нибудь тебе горько отомстит!» Луи. Луи. Луи. — Ты садишься? Что ты пьешь? Почему ты молчишь? Что стучит в твоей голове? Месье Стайлс, отец, мать, Луи, Лаура, Мария Лэнгэм, Кларк Гейбл, Месье Стайлс, отец, мать, Луи, Лаура, Мария Лэнгэм, Кларк Гейбл, Месье Стайлс. Бум-один-бум-два-бум-три-бум-четыре-бум-пять-бум-шесть-бум-семь-бум-восемь, — отбивает Собор на Бергхаймер плац. — Что ты пьешь? — Вино. У меня ведь сегодня день рождения, — теряется в громком раскатистом смехе постановщика, который все больше и больше загорается идеей отправиться в Голливуд вместе с новым другом, чтобы поставить фильм, попробовать себя в новой сфере. Они уже договорились об утренней прогулке и завтраке в австрийском кафе на Шарлоттенштрассе, наедине, когда никто не помешает их творческой беседе. Уже принесли суп с колбасками, и Гарри рассказывает, что они ели в детстве, как этот вкус перенес его в крохотный домик своей бабушки, где он проводил лето. Матери Луи очень приятно это слышать, она любит путешествия во времени с помощью еды, запахов и музыки. Всякий раз, когда это происходит, она вскрикивает по-русски: Боже! Я побывала в прошлом! — и муж ее всякий раз смеется на это и спрашивает, не хочет ли она отправиться в будущее. Кларк говорит, что они ели в детстве американскую еду, потому что его мать немка умерла через семь месяцев после его рождения, а мачеха готовила так, как ее научила ее мать и на что хватало средств, заработанных отцом. Месье Стайлс, отец, мать, Луи, Лаура, Мария Лэнгэм, Кларк Гейбл, Месье Стайлс, отец, мать, Луи, Лаура, Мария Лэнгэм, Кларк Гейбл, Месье Стайлс. Мария Лэнгэм не интересуется их разговором и пытается завести беседу с Лаурой, которая совсем отрешилась, отодвинув суп. Она здесь только потому, что надо. Она сидит на краешке стула и вот-вот вспорхнет, убежит в комнату к своим книгам, Луи это чувствует и немного улыбается ей, получая такую же улыбку в ответ — они оба готовы убежать от натиска шума и бестолковых разговоров. Подают шницель, за окном девять раз отбивают часы. Луи считает и бьет по столу пальцем — за столом на два человека меньше. Скоро будет еще меньше, вот-вот и… Лаура вспорхнула со словами: Софокл нуждается во мне. Приятно было познакомиться. — В Луи не нуждается никто. Он повторяет: У меня сегодня день рождения, — его никто не слышит, а от запаха мертвой свиньи тошнит. Он видел, как утром она, только зарезанная, висела в мясницкой через дорогу, из туши стекала кровь и плыла по тротуару, прохожие перешагивали ее, а дети прыгали, разбрызгивая алые капли прямо на дамские юбки и вычищенные мужские брюки. Теперь шницель лежит перед ним и источает запах. Луи тошнит: — Месье Стайлс, отец, мать, Луи, Лаура, Мария Лэнгэм, Кларк Гейбл, Месье Стайлс, отец, мать, Луи, Лаура, Мария Лэнгэм, Кларк Гейбл, Месье Стайлс. Михаил Дмитриевич хвалит шницель и поддерживает совместную деятельность двух новых друзей, он предлагает взять и Луи в кино, но Луи не слышит, потому что отец говорит его настоящее имя, никто, кроме родителей, не понимает речь хозяина вечера. Мужчины смеются все громче и с блеском в глазах переглядываются, кто это еще такой? — Меня... Во мне нуждается… — Луи вскакивает. Его приборы падают на тарелку и со звоном отскакивают. Бум-один-бум-два-бум-три-бум-четыре-бум-пять-бум-шесть-бум-семь-бум-восемь-бум-девять-бум-десять. Кто в тебе нуждается, Луи? — Я… простите. Двери Собора и мясницкой лавки давно закрыты, из ресторанов доносятся звуки джаза, куда стекаются гости столицы Германского Рейха. Еще немного, и джаз заменят другие звуки. Пройдет несколько лет, и редкий человек станцует джиттербаг и съест шницель. Луи встает на носочки и глубоко вдыхает свежий воздух, который вместе с музыкой проникает через открытое окно его комнаты. Он делает круг носком правой ноги по полу и чувствует, как успокаивается, как танец берет его в свои владения и позволяет не слышать громкий мужской смех, позволяет не помнить, зачем он писал письмо месье Стайлсу и в каком расположении духа он это делал, — Луи нуждается в танце. — Приходи завтра в отель «Адлон» через полчаса после окончания репетиции в театре. Сегодня слишком поздно для занятий, — говорит ему постановщик в спину. Луи стоит в центре комнаты, замерший в первой позиции. Его спина выпрямлена до хруста, ноги сведены пятками друг к другу, кончики пальцев рук соприкасаются, и каждый мускул натянут под неудобной одеждой. Стоял ли он так уже вечность или только что вошел в комнату? Закрыл ли мясник свою лавку, а цветник продал львиный зев гостю из Парижа? Луи не слышит джаз, в его голове отбивает: Месье Стайлс, отец, мать, пусто, Лаура, Мария Лэнгэм, Кларк Гейбл, Месье Стайлс, отец, мать, пусто, Лаура, Мария Лэнгэм, Кларк Гейбл, Месье Стайлс. Европу окутывает предрассветный туман, и время бежать отсюда, от смерти близкого друга, от боя соборных часов, от крови, льющейся по тротуарам прямиком в тарелку. — У меня ведь сегодня день рождения…***
«Дорогая Эмма, как бы хорош не был Ваш постановщик, отправляться к нему в логово самое страшное, что может ожидать молодого, совсем юного, восемнадцатилетнего артиста! Если после моего письма к тебе не придет еще одно спустя хотя бы две недели, считай, я сгинул. Сгинул в руках изверга и деспота, изувера и убийцы. Не уверен, что кто-то еще заметит моего отсутствия, разве что Софокл попросит почитать ему перед сном, но тут я не расстраиваюсь, потому что читать ненавижу. И кто, по-твоему, мог заставить меня заниматься самым нелюбимым делом? Даже не говори его имя вслух! Услышит и появится тут как тут! Ну все, время истекает, и мне пора отправляться в лапы зверя. Часы уже отбили восемь. Твой Луи, вспоминай только с улыбкой или не вспоминай вовсе!»***
Луи чуть не фыркнул, заходя в отель «Адлон», отмечая уровень пафоса и денег в карманах постояльцев. Он узнавал в них американцев и французов, гостей из Европы, редко встречали и немцы, Гарри не мог выбрать менее примечательный отель, чтобы остановиться на несколько месяцев, все вокруг него пестрило и жило широким шагом. Здесь едва ли не каждый вечер устраивали приемы и пышные концерты в ресторане, играла музыка и танцевали фокстрот, бои бегали от постояльца к постояльцу, выполняя указания и просьбы, прятались от неприятных личностей и угождали самым приятным и щедрым. Луи вздохнул и прижал к груди книгу. Было ли ему здесь комфортно, он еще не решил. — Добрый вечер, — подошел к нему портье, сдержанно улыбаясь, как принято в заведениях высокого уровня. — Чем могу быть полезен? — Добрый вечер, — Луи ответил той же улыбкой. — Я… Меня ждет Гер Гарри Стайлс. — Да, конечно, Вас проводит Игнац, — к ним тут же подбежал совсем молодой мальчишка в униформе отеля и широко улыбнулся, как это не принято в заведениях высокого уровня, но это давало ему больше чаевых, за его незадачливость и наивность постояльцы раскошеливались больше и отсыпали ему по две, а то и три монеты. Луи кивнул и пошел за мальчиком к лифту. Они поднялись на четвертый этаж и повернули направо, здесь было куда тише и спокойнее, но Луи никак не мог расслабиться и только сильнее напрягался, отсчитывая номера, проговаривая их названия в голове. Четыреста семь, четыреста восемь, четыреста девять, четыреста десять, четыреста одиннадцать, четыреста двенадцать. Четыреста двенадцать. Бой постучал в дверь два раза и отошел, ожидая, когда его отпустят, положив в руку монету. Луи ждал, когда дверь откроется, сжимая в руках книгу. — Добрый вечер, Луи, — поприветствовал его Гарри, пропуская внутрь. Он уже переоделся в свободную одежду и выглядел так, будто совсем недавно вышел из душа. Мужчина удивленно посмотрел на боя за Луи и ухмыльнулся, отправляя ему монету по воздуху, отщелкнув ею, он и не ожидал, что Луи даст чаевые сам. — Как добрался? — С ветерком, — улыбнулся мальчик, садясь на диван у окна в общей комнате. — Вина? — Да, пожалуйста. В отеле «Адлон» не принято быть трезвым. — Верно, — снова ухмыльнулся Гарри и осушил свой бокал с виски. — Приступим? — Благодарю, — Луи принял бокал и кивнул, он все еще прижимал книгу к груди и теперь делал глоток, и еще один, и еще. — Очень вкусно. — Не люблю вино, — Гарри сел напротив в кресло, закинув ногу на ногу, и закурил. — Зачем тогда пьете? — спросил Луи, и в глазах его постановщик увидел проблеск любопытства, но быстро одернул себя от ответа: Луи не было до этого никакого дела, как и до всего происходящего вокруг него и вне его. — Какой момент тебе оказался непонятен? — Я думаю… — мальчик одной рукой стал расправляться с книгой, листая ее и периодически отпивая вина. — Я думаю, вся книга. — Вся? — Гарри поднял брови в удивлении, его сигарета застыла в воздухе прямо перед губами. — Я прочел только начало. Вы знаете, что я не люблю читать, а когда я совсем ничего не понимаю, то не могу продолжить. Это… это ужасно злит меня. — Ты даже не прочел книгу? То есть ты не выучил ее? Ты ее даже не прочел. Луи опустил голову, делая вид, что ему стыдно — Гарри не верил ему и его покрасневшим щекам, все это вино и игра света, не более. — Тогда читай, — постановщик подлил себе еще виски и откинулся в кресле. День его был насыщенным и забрал много сил, что единственным желанием к вечеру было забраться в постель и уснуть, вот только назначенная встреча с Луи не позволила бы ему. Гарри научился не думать о нем в те моменты, когда должен был расслабиться, когда его голове требовался отдых, однако порой образ мальчика в его руках всплывал воспоминанием и делал ночи бессонными, больными. — Я лучше воспринимаю, когда слышу, — через некоторое время сказал Луи, немного поерзав. — Могли бы Вы мне почитать? Пожалуйста. — Еще чего, — Гарри фыркнул на предложение, — я тебе не нянька. — Объясните без книги. Расскажите так, — его голос стал жестче, вся робость ушла из него, что породило на лице постановщика улыбку — потребовалось десять минут, чтобы Луи облачил себя. — Нет. — Вы режиссер, Вы должны идти навстречу своим актерам. — Я иду навстречу своим актерам. Но ты, Луи, не актер. Свет торшера преломлялся через графин с янтарным виски, он отсвечивал и падал на стол, куда Гарри положил свои перстни. Он медленно снял их и теперь хрустел пальцами, сохраняя зрительный контакт с Луи, наслаждаясь злостью, которая плескалась в его глазах. Гарри видел, как мысль за мыслью мелькали в голове мальчика, как он подбирал следующую реплику, точно играя роль неподготовленного спектакля. — Я могу переспать с Вами. Гарри дернулся, не ожидая такого поворота сюжета, и замер, размышляя, чем это обернется для него. Объяснение одной книжки за секс как расплата с шлюхой. Луи продавался ему не за деньги, но продавался. Горькая, вязкая слюна собралась во рту постановщика, он запил ее и покачал головой. — Читай, Луи, или уходи. — Противный же! — Читай! — Не стану! — Луи встал, отбросил книгу на диван и направился к двери. Он шел быстро и медленно одновременно. Если бы Гарри спросили, как долго он видел отдаляющуюся от него фигуру мальчика, он с одинаковой уверенностью мог ответить, и пару секунд, и несколько минут. Он смотрел на него и думал, остановить ли, позволить ли снова манипулировать собой, ввязываться ли в эту игру, в которой блуждал с завязанными глазами, ища взаимности. — Луи, — тихо позвал Гарри, на что мальчик остановился, только что взявшись за ручку. Постановщик был уверен, что на лице его появилась самодовольная улыбка. — Передай родителям мою благодарность за ужин. Все прошло прекрасно. И скажи портье, чтобы мне принесли ужин. Доброй ночи. — Я не… — плечи Луи быстро поднимались, а костяшки пальцев побелели от силы, с которой он сдавливал ручку, — я не бой, чтобы бегать по Вашим делам. Доброй ночи. Дверь за ним громко захлопнулась, виски из графина снова полился в бокал, и сигаретного дыма в комнате становилось все больше.***
Берлин, Унтер-ден-Лиден, 77, Отель «Адлон». 28 сентября 1931 «Дорогая Эмма, не думал, что когда-нибудь скажу тебе это, но я разочарован. Разочарован в твоей выходке целиком и полностью. Выбранные тобою пути сблизить меня с Луи или наоборот таким образом отдалить нас, не входят ни в какие рамки. Не думаю, что ты действовала из плохих побуждений, но думала ли ты, когда организовывала мою поездку в Берлин? Думала ли ты о моих чувствах? Уверен, что Луи все пять лет крутит и тобой так, как ему только вздумается. Я не намерен в этом участвовать и собираюсь возвращаться в Париж сразу после премьеры. Надеюсь, что уничтожить меня не входило в твои планы, и планы твои никак не связаны с Луи, и это не он предложил тебе одурачить меня. Однако есть и хорошие новости. Актеры здесь довольно неплохие, и задумка моя хоть и шокирует их, но будет исполнена на высшем уровне. В Париже этого бы не получилось. За это я тебе благодарен, и все же буду рад видеть тебя на премьере пятнадцатого декабря, прихвати с собой и Вацлава, думаю, ему понравится в Берлине. Желаю всего наилучшего, Гарри Стайлс».***
— У вас будет три дня на то, чтобы прочесть пьесу Чехова «Дядя Ваня» на всех языках, на которых она издавалась. Книги вы найдете в гримерках, Гер Юрик фон Либкнехт любезно побеспокоился об этом и раздобыл немалое количество экземпляров. Завтра в девять состоится подбор актеров, прошу к этому времени прочесть пьесу на немецком, чтобы быть в курсе происходящего. Я выслушаю ваши пожелания, а дальше буду действовать, исходя из них и своих представлений. На сегодня все, — Гарри беззвучно соединил ладони и подался корпусом вперед, прощаясь коротким поклоном. Актеры расслабились после утомительного дня, который еще даже не включал в себя репетиции, а только разогрев, по которому постановщик делал какие-то свои выводы и постоянно что-то записывал в блокнот, иногда уходил глубоко в себя и совсем не смотрел на действие. Сцена пустела, актеры прятались за кулисами, и ничто не предвещало беды, как вдруг послышался тонкий голос, одернувший Гарри от разговора с Гером фон Либкхеном. — А что, если мы знаем только немецкий? — Луи любопытно смотрел на постановщика, уже крутя в руках несколько книг. — Луи, тебя это не касается, — Гарри фыркнул и решил уже проигнорировать вопрос, но мальчик продолжал. — И вообще, зачем читать на другом языке, если мы будем ставить на немецком? Или что же, Вы решили ставить на русском или английском в Германии? — Что я буду делать, не твое дело. Прочитать на разных языках нужно для того, чтобы прочувствовать пьесу полностью. — Ой, — Луи закатил глаза и откинул книги на столик, оставляя у себя только на немецком. — И так все понятно. — Действительно? Тебе вдруг стало все понятно? — Да. Вот держу книгу, и уже все понятно. — Отлично, тогда завтра начнем с тебя. Послышались сдавленные смешки и тихие разговоры, но Луи, кажется, совсем не обращал на них внимания, он пошел в свою гримерку, так и не взяв книги. Всю ночь Гарри перечитывал издания пьесы на французском, немецком и английском. Он был честен со своими актерами и не давал расслабиться не только им, но и себе, каждую минуту думая о постановке и воплощении тех или иных сцен. Режиссер совсем не удивился, когда на утро в отражении обнаружил не лучшую версию себя, осунувшееся лицо и синяки под вдруг ставшими яркими глазами, что могло объяснить освещение у выхода из номера. Он завтракал в ресторане отеля чашкой кофе и хлебом с кружками оливок, к которому подавали ветчину и сыр, к опустошению тарелки он был довольно сыт, но съедал еще и кусочек рисового пудинга, политого ягодным вареньем, или любой другой десерт, однако чаще это все же был пудинг. Сегодня Гарри едва ли смог осилить видеть полный стол и сделать пару глотков черного кофе, его мутило от бессонной ночи и количества выкуренных сигарет. Перед уходом он передал портье просьбу доставить ему в номер новых, запахнул пальто крепче и отправился в театр, пренебрегая такси — в его голове творилось черт знает что, и проветриться было отличной идеей. Однако еще с порога входа для персонала на него обрушились новые воспоминания. Запах стоял невероятный, так встречала его бабушка, обосновавшаяся в небольшой деревеньке: теплое парное молоко и невероятно мягкий, сладкий миндальный пирог кухен. Гарри улыбнулся, помня себя мальчишкой, когда он мог слопать его полностью и не обойтись одним только кусочком, но всегда приходилось делиться. Постановщик оглянулся, пытаясь обнаружить источник запаха, и прошел глубже на звуки яркого смеха и шумных разговоров. В самой большой гримерной, где обычно разыгрывались музыканты, столпились актеры, и у каждого из них в руках был кусок пирога и темное пиво с пенкой в бокал под шампанское. — Что здесь происходит? — тишина волной распространилась от входа к дальней стене, где все еще раздавался звонкий, знакомый до глубины души смех. — Луи? — Гарри нахмурился, увидев мальчика в диндрле с ярким зеленым передником и косынкой на голове. Он улыбался во все зубы и нарезал остатки пирога, стоя совсем не по-балетному — его осанка изменилась и стала какой-то сутулой, губы светились красным, и ноги были видны из-под юбки от колена и ниже. Он походил на девушку с припудренными щеками и всем этим деревенским колоритом. — Гер Стайлс! — Луи положил нож и сделал шаг вперед, отирая руки о передник и делая неловкий поклон. — Луи говорил о Вас, должно быть, Вы тот самый известный режиссер. Хотите пирог? И пиво? Это наше местное, прямо из Файхтен-ан-дер-Альца, большого труда мне стоило привезти его сюда, но добрые люди помогли мне, за определенную стоимость, конечно, — он засмеялся так заразительно и откровенно, что засмеялись все вокруг, понимая, на какую стоимость Луи намекает. — Но мы деревенские, девушки простые, нам ничего не жалко для мужей Германии! Ох, какая я некультурная, дьявол! Луиза, — Луи снова поклонился совсем не по-балетному, широко улыбнулся, его зубы были испачканы помадой, и протянул руку, изогнув кисть для поцелуя. — Приятно познакомиться! — Что здесь происходит? — повторил Гарри, промаргиваясь и переводя удивленный взгляд с одного актера на другого. Здесь был и Гер фон Либкнехт, который и взял слово, откашлявшись и еле подавляя улыбку: — Прибыла кузина Луи, только сегодня утром, и вот, угощает нас миндальным кухеном, попробуйте, это невероятно вкусно! — И где же… Луи? — постановщик поджал губы, наблюдая за ЛУИ, притворявшимся своей кузиной из Файхтен-ан-дер-Альца, снова нарезавшей пирог. — Он занят сегодня, не рассказал больше. — Ясно, — Гарри покачал головой, — так, ладно. Все на сцену. Надеюсь, вы не пьяны настолько, чтобы не смочь сыграть. — Я пьяна как раз настолько, чтобы сыграть! — снова звонко рассмеялась Луиза и первая пошла к сцене, раскачивая бедрами. — Вы же не будете против моего присутствия, Гер Стайлс? — Мне все равно. — Отлично! К тому же у меня для Вас есть любопытная вещица, — она достала из передника две тонкие книжки, совсем потрепанные. — Я прочитала пьесу «Дядя Ваня», как Вы и просили, на всех языках, что знаю. И, о Боже!, как она прекрасна на Венгерском! Совсем не отличить от оригинала. Вот посмотрите, — Луиза подошла вплотную к Гарри, что тот почувствовал приторный запах патоки от ее волос и поморщился, — вот здесь, — она открыла книги в одном месте, передав одну постановщику, — невероятно, Вы видите? — Я не знаю русского и венгерского, — разозлившись, Гарри захлопнул книгу и всучил ее Луизе. — Вы же австро-венгерец, как же так? Вы не знаете венгерского? А русский? Насколько мне известно, оригинал написан на русском, и Чехов далеко не француз или немец. Вы что же, не читали оригинал? — Не читал. — Луи передал, что Вы велели прочесть все варианты переводов. — Велел. — А сами? — Луиза хлопала глазами совсем как дурочка и крутила книгами перед носом Гарри. — Хотите, я почитаю Вам? — Я все равно не пойму. — Негоже постановщику не читать оригинала и не знать свой родной язык. Но что же я? Совсем чести не знаю, простите, что влезла в Ваш привычный распорядок. Что там по сценарию дальше? Гёте или, может, Данте? Шекспир? «Вино, свалив их с ног, мне дало смелость; Их потушив, меня зажгло. — Но тише! Кричит сова, предвестница несчастья, Кому-то вечный сон суля. Он там». — Луиза засмеялась, театрально жестикулируя руками, засмеялись и некоторые актеры, Гарри же передернуло оттого, что давеча Луи и слова не мог вспомнить из Шекспира, Гёте или Данте, а теперь спокойно цитирует Макбета. — Простите-простите, я — молчок! — она поджала губы, закрыв их на замочек, и с улыбкой закинула его туда, где должна была находиться грудь. Гарри зажал переносицу пальцами и зажмурился, пытаясь успокоиться и проигнорировать выходку Луи. Он не мог отрицать, что мальчишка играет так, как здесь не играет ни один актер, настолько хорошо, что если бы постановщик не был так зол, то признал это и дал Луи одну из главных ролей. Но Гарри был зол. Очень зол. Поэтому отправил Луизу в дальний угол сцены с еще двумя активными актрисами и велел им стоять, не двигаясь. Он еще не раскрыл своей задумки о статичности постановки, однако сегодня проявятся ее важные детали, так например, отсутствие декораций и малоподвижность героев, которые обыкновенно носились по сцене точно подожженные, уж это Гарри успел отметить. Гарри рассматривал претендентов на роль отставного профессора, и мужчин, и женщин, прищурившись, оценивая пробные монологи, как из дальнего статичного угла послышался звук отрыжки. — Простите, — захихикала Луиза, прикрыв рот рукой. — Это все пиво. Вы сдерживаетесь? — обратилась она к рядом стоящей актрисе, на что та еле заметно кивнула. — Мой отец всегда говорит, что сдерживаться опасно для здоровья, ничего не нужно держать в себе. — Вы закончили? — ноздри Гарри раздувались, и Луи был для него горящим плащом на арене для боя быков, и постановщик давно выбежал из загона и нашел свою цель. — Простите-простите, — пролепетала Луиза и приняла ту позу, в которую ее поставили. — Давно я не играла дерево. Даже никогда. — Луи! — Ох, Гер Стайлс, не путайте меня с моим кузеном, мы, конечно, похожи, но не настолько! Загляните под мою юбку и увидите разницу. — Довольно, — прошипел Гарри сквозь стиснутые зубы. — Еще слово, и я попрошу Вас удалиться со сцены. — Я — молчок, — Луи повторил действие с замочком и улыбнулся. Пробы продолжались. Ни одного перерыва или намека на скорое завершение, актер за актером занимали свои статичные места, и мышцы их давно затекли, шеи ныли от неподвижности, постановщик контролировал каждое лишнее движение и просил следовать указаниям. Выбор героев удивлял, казалось, каждого. Гер фон Либкнехт давно махнул рукой на непонятность происходящего и уселся в кресле третьего ряда. Он единственный позволил себе засмеяться, когда в создавшейся на мгновение тишине раздался негромкий пук. — Что?.. — Гарри покраснел от ужаса и глубокого удивления, он не был готов слышать все эти звуки от Луи, от его прекрасного Луи, но нет! Это не был Луи, это его кузина. Это не Луи. Не Луи. Не Луи! — Простите, это пиво лезет из всех щелей! Гер Стайлс, я извиняюсь, но мне срочно нужно пописать! Я обещаю вернуться на свое место, всю жизнь мечтала сыграть декорации! Гарри бессознательно кивнул, опустив голову и уставившись в пол. Нет, Луи бы никогда так не поступил, он бы не пукнул на глазах у стольких людей, он вообще бы не пукнул! Луи бы не стал отрыгивать и делать что-то, выходящее за пределы норм поведения. Гарри покачал головой, полностью выбитый из колеи. Он тяжело сглотнул и не обращал внимания на окружающих, прошел к столику, где стояли графин с водой и несколько стаканов, налил себе немного и выпил залпом. Он боялся вдохнуть и почувствовать неприятный запах. Нет, это не Луи. Послышались шаги, и девушка уже стояла на месте, что-то шепча актрисе, которая пыталась делать вид, что шепчут не ей. — Луиза, — Гарри прокашлялся, когда его голос прохрипел в обращении. — Пожалуйста, не отвлекай актеров. Луи улыбнулся. Это была его очередная победа. Он громко сказал, что не станет никого отвлекать и простоит декорацией столько, сколько это потребуется, хоть до самого утра. Это не был Луи, Гарри не собирался в это верить. Даже первый день пребывания постановщика в Берлине не был таким тяжелым, как этот. К восьми вечера Гарри был настолько вымотан, что попросил подать ему такси отеля, а оказавшись в номере, первым делом выпил порцию виски и скинул пиджак и рубашку. Он еле волочил ноги, уставший морально, утомленный выходками Луи, его очередной игрой. Гарри пытался не думать о нем, включая воду, чтобы наполнить ванну, закуривая сигарету и снова выпивая — ему нужно было расслабиться, а иного способа он и не знал. Гарри ждал в комнате, смотря на вечерние улицы, приоткрыв окно и вдыхая прохладный воздух, его голый торс покрывался мурашками, что немного отрезвляло, но дым сигарет и алкоголь согревали изнутри, не позволяя этого заметить. В дверь постучали. Гарри вздрогнул и вышел из комнаты, проклиная портье, который пустил к нему кого-то в то время, как он отказался от ужина и каких-либо услуг. На пороге стояла Луиза. Она простодушно улыбалась и смотрела на постановщика глазами Луи, хитрыми, полными жизни глазами. Нет, это не был Луи. — Чего тебе? — грубо спросил Гарри, отходя вглубь гостиной. — Как невежливо, Гер Стайлс, —Луиза прошла следом, закрыв за собой дверь, вздохнув, она продолжила. — Я знаю порядки среди актеров, во всей этой театральной среде… Гарри выпил снова и зажмурился, думая, что так Луи, Луиза, исчезнет, но нет, этот ужасный актер, просто отвратительное его перевоплощение стояло напротив, оголяя плечи, спуская рукава платья. — Путь на сцену лежит через постель главного, а Вы здесь самый главный, — она беззастенчиво сделала пару шагов вперед и вытянула руку, чтобы дотронуться до лица постановщика, но тот не дал ей закончить начатое, схватив запястье. — Зачем? — прошипел Гарри сквозь зубы, — зачем ты это делаешь? Зачем мучаешь меня своими играми, зачем играешь в жизни? — он смотрел в глаза Луизы, пытаясь найти в них Луи, но та только как последняя дура хлопала ресницами, будто совсем не понимала, о чем идет речь. — Если ты хотел, чтобы я признал твою игру, что ж, пожалуйста. Ты хороший актер, ты не просто танцор. Доволен? — О чем Вы говорите? — девушка покачала головой, и этот ужасный приторный запах раздался от ее волос. — Я просто пришла сделать то, что делают все. Я хочу главную роль, а ее получить не так просто. Я сделаю для Вас все так хорошо, как только это возможно, — она подалась вперед и едва не поцеловала постановщика в губы, что разозлило его не на шутку. Гарри схватил Луизу за юбку и стал сдирать ее, разрывая все веревки на корсете, избавляя от фартука и коротких панталонов. Он кричал: — Хочешь целовать меня? Хочешь заняться сексом? Только не так, только не так! — Гарри раздевал Луизу с таким остервенением, что делал ей больно, оставляя на коже следы от пальцев и ткани, которая царапала швами и пуговицами. — Ты не Луиза! Ты не чертова кузина! Зачем ты меня мучаешь?! Зачем?! — О чем Вы говорите? — продолжал Луи, пытаясь прикрыться, пытаясь вырваться, все еще продолжая играть деревенскую дуру. Его лицо светилось румянами, помадой и тупостью, беспроглядной деревенской тупостью, которая никак не могла стоять рядом со знанием венгерского, русского, немецкого и французского, о сколько всего было сокрыто в Луи! Он знал и Шекспира, и Чехова, и еще Бог весть кого! Он играл так, словно учился у лучших, словно был рожден играть! Гарри злился, ощущая себя обманутым. Луи играл всю свою жизнь, все свои чувства, все его реплики были продуманными, даже молчание его имело теперь смысл! — Ненавижу тебя! Ненавижу! — постановщик превратился в разъяренного быка, таща голого Луи за шею в ванную, он не давал ему возможности вырваться, хватая за руки и плечи, за эти тонкие балетные плечи, ссутуленные до сих пор! Гарри окунул головой мальчика в воду, чтобы смыть с него все остатки Луизы, чтобы обличить его, сделать обратно тем тихим Луи, иногда дерзким и непослушным, но тем привычным Луи. Мальчик вынырнул, глубоко вдыхая, не сопротивляясь, когда его чуть ли не бросили в ванну, а следом и мочалку, мол, отмойся. Он не двигался и не поднимал глаз, пока Гарри остервенело хлопал дверью и кричал, что ненавидит его, что проклинает его и все от него, Гарри пил и бил бокалы, курил и дышал холодным воздухом. Гарри ненавидел Луи и все, что он с ним сделал. Луи молчал и сидел в ванной с растертой по лицу помадой и черными подтеками под глазами. Гарри зашел к нему через десять минут с полотенцем и опущенной головой. Он не сказал ничего, спустил остывшую воду и поднял Луи на руки, укутав в полотенце, как смог. Вода стекала с мальчика и мочалки, которую он прихватил с собой, на паркет, ковер и кровать. Луи поежился от холодного воздуха в комнате и задрожал — Гарри тут же направился к окну, чтобы закрыть его, но остановился, почувствовав прикосновение к своему запястью. Луи смотрел на него пусто, как и тогда, как и всегда до того, как появилась проклятая Луиза. Его глаза были черными, будто с синяками, щеки и рот измазаны помадой, он потянулся к тумбочке и вытащил из портсигара сигарету, но не нашел огня, тогда постановщик вынул из кармана спички и прикурил ему. Они молчали, Луи курил и иногда давал сделать затяжку Гарри. А докурив, поцеловал его, притянув за шею. Так просто, взял и поцеловал, без слов и эмоций. Гарри казалось, он умер от нереальности происходящего. Эти губы, холодные мертвые губы, сминали его, острый язык ласкал его язык, и дыхание, и сердцебиение сбились, и только он хотел податься вперед, сделать что-то большее, прикоснуться к Луи, к его Луи, как мальчик отстранился, провел пальцами по его лицу, очерчивая губы и подбородок, едва улыбнулся и встал с постели. Полотенце упало с его плеч, от мочалки промок матрац, Луи обнаженный шел к выходу, не окликаясь, не реагируя ни на холод, ни на свое положение. Он так и ушел, и Гарри не мог уснуть этой ночью, думая, не замерз ли его мальчик, не был ли этот поцелуй последним.
