Камертоны. 1926

"И сердце то уже не отзовется На голос мой, ликуя и скорбя. Все кончено... И песнь моя несется В пустую ночь, где больше нет тебя." А. А. Ахматова

Апартаменты семьи Стайлс в Париже были погружены в ночную тишину. Дети давно уснули после чтения и тихих разговоров, успокаиваемые гулом ветра за окном и треском дров в камине, который пришлось зажечь из-за неработающего центрального отопления. Моника чувствовала себя неуютно в этом беззвучии человеческих голосов, в неприсутствии хотя бы подруги рядом, которая пусть даже молчала бы, читая книгу, но никто не выходил за пределы своих домов в жуткую промозглую погоду начала декабря, редкий гость забредал на чашку чая и отвечал на приглашение, Моника и сама не сильно горела желанием посетить чей-то дом, но жить в тишине становилось все невыносимее, она готова была выть волком, только бы услышать отклик. Времена, когда на их вилле собирались толпы гостей, которые съезжались со всей Европы, а иногда прибывали и с Запада, прошли и оставили только теплые воспоминания о затяжных веселых вечерах, полных разговоров и смеха, танцев и поцелуев. Одной из причин, почему Моника ненавидела одиночество, было ее глубокое погружение в свои мысли, которые без занятости творчеством разъедали мозг. Она выполнила последний заказ театра, сшив костюмы для новой пьесы молодого постановщика, и теперь не знала, чем себя занять, ни в чем не находя вдохновения. Мягко говоря, и последняя ее работа вышла не той, которой она могла бы гордиться, но и стыдно за нее не было. Обычно. Все стало обычно с недавних пор. Обычно до того, что порой брать в руки ткань или черновики становилось больно. Ее выворачивало от одной только мысли, чтобы что-то придумать, создать новое, так Моника оказалась в кабинете своего мужа, вырезая картонную куклу для дочери в свете настольной лампы. Нарисованная девушка выглядела идеально: ее стройная, худая фигура была обтянута тонкой комбинацией, на ногах имелись чулки, смотрела она с достоинством и немного надменно, лицо обрамляла модная короткая стрижка черных волос, в согнутой руке она держала мундштук, вторая лежала на талии. Девушка была той, которой все хотели быть, которая появлялась на обложках журналов и привлекала всеобщее внимание, не даром девочки от пяти лет хотели именно ее в свою коллекцию, а не пухлых куколок, которые выходили из моды со своими розовыми щечками и добрым взглядом. Рената тоже не отставала и давно приняла решение быть «такой», крутясь с родителями в богемных кругах, с малых лет видя разных-разных людей. Девочка уже таскала мамину одежду, примеряла ее у зеркала, а однажды накрасилась так, что отмывать пришлось в несколько заходов. Счастье ребенка для Моники всегда было на первом месте, так что она не стала ее ругать и только громко смеялась, когда обнаружила красно-черную катастрофу. Пьетро же отличался от младшей сестры. Он так вырос, что Моника порой удивлялась, как пропустила этот момент. Парень, ставший взрослым в одночасье, со жгучим взглядом и темными волосами, возмужавший и раскинувшийся в плечах, походил на отца в молодости и порой навеивал тоску по прошлому. Тогда, семнадцать лет назад, Моника любила отчаянно, необдуманно, еще будучи молодой неопытной девушкой, она отдавала всю себя новому чувству и была счастлива подарить мужу сына, так похожего на него. Пьетро все еще не был уверенным в себе, но видел свое будущее только в Италии, куда намеревался уехать уже следующим летом, а Моника не могла его удержать и не пыталась, помня трагедию Деборы и свою трагедию. Нет, она не станет препятствовать Пьетро в выборе своей судьбы, если его тянет родная земля, пусть едет, возможно, бабушка и дедушка примут его, ведь любили же. Любили. Моника боялась вспоминать то время, когда она бежала из Италии с маленьким ребенком на руках, одетая во все черное, пытаясь отпугнуть голодных мужчин, которые глазели, пожирали, раздевали взглядом и еле останавливали себя от совершения насилия. Она не выпускала Пьетро из рук, прячась за ним, надеясь, что при нем солдаты не прижмут ее к стенке, не позволят себе надругаться над вдовой. Моника не представляла себе, что когда-нибудь сможет иметь связь с мужчиной, она не видела себя в чужих объятиях, ее бросало в дрожь от одной только мысли, что ее кто-то поцелует. Что уж говорить о том, чтобы продать себя за деньги. Ее гордость не позволяла ей спать с мужчинами, даже с самыми высокопоставленными, находясь на грани голода, когда ее сын плакал, прося дать ему хотя бы кусочек хлеба. И самым простым способом было отдаться, отдаться всякому, кто стал бы содержать их! Она не могла, она плакала ночами, в полутьме исколов пальцы, за гроши штопая платья и брюки, устроившись помощницей старого портного, который сам уже мог только снимать мерки. Моника была благодарна ему за крохотную комнатку с узким окном, одной кроватью, стулом и половиком, возможность помыться в тазу с теплой водой и перебиться скудным завтраком. Она была благодарна, что старик не вышвырнул ее на улицу, как десятки портных до него, которым не нужна была обуза с плачущим ребенком. Пусть крохотная комнатка, пусть глаза болели от темноты и бесконечной работы, но у них была крыша над головой, у них была надежда на будущее, нужно было только подождать. Старик прикипел к ним, хоть для этого и потребовалось немало времени, но Монике удалось растопить его зачерствелое сердце, что он, разумеется, не показывал и все ворчал, что не место им здесь, делясь куском хлеба и выручкой. И уже Моника могла купить что-то! Могла обрадовать сына подарком и завтраком в кафе на берегу Сены, купить билет в театр на самом верху, где мечтала попасть в ложу, шагая с достоинством, с не ущемленной гордостью среди женщин, одетых в дорогие платья и украшенных сверкающими камнями. Моника мечтала выбраться из тесной комнаты и стать значимой, доказать самой себе, что может, что это не ее предел, не то, чем она должна довольствоваться. Так в углу появилась стопка первых несмелых эскизов, которые попали в нужные руки и оказались оценены по достоинству. Гарри появился в ее жизни как месье Стайлс неожиданно и ожидаемо одновременно. Он искал «что-то новое» в костюмах и сам не понимал что, но стоило ему увидеть эскизы Моники, как все встало на свои места. Они работали вместе, и женщина смущалась его настырности, порой грубости и открытости в общении, он был для нее первым из мужчин после мужа, который находился так близко и вел себя откровенно, однако без намека на желание стать любовниками. Гарри поощрял ее деятельность и рекомендовал своим друзьям не только как швею костюмов для постановок, но и как Кутюрье, узнав, что она шьет платья для себя и некоторых постояльцев мастерской, оказавшись удивленным ее успехам. Он никогда не скрывал своего интереса к ней как к женщине, много раз предлагал прогулку наедине, поход в театр или в ресторан, чтобы узнать друг друга в другой, не рабочей обстановке. Моника отказывалась. Ее глаза горели счастьем, но сердце тревожно билось от страха снова оказаться одной, опороченной, предавшей память супруга. Месье Стайлс выжидал и вскоре стал Гарри, между ними возникло неуловимое другим взаимопонимание и тонкая связь, которая росла с каждым новым днем, с каждым новым предложением постановщика, с его беспокойством о благополучии Моники, ее достатке и обеспеченности всем необходимым. Моника до сих пор не могла объяснить себе, как оказалась влюблена в Гарри, как согласилась на их первую прогулку в сопровождении Пьетро, тогда еще совсем ребенка, как безобидные обеды на улице за столиком модного кафе переросли в жаркие разговоры за кулисами театра. Гарри добился своего, затмив ужасы прошлого, заставив забыть все, что было до него. Он получил свое согласие на руку и сердце, звание мужа и отца. Моника полюбила осознанно, так, как не любила никогда в жизни. Она снова отдала всю себя и была счастлива подарить мужу ребенка. Моника ахнула, когда случайно отрезала мундштук, до этого старательно вырезая его, она приложила отрезанную часть обратно, будто пытаясь вернуть ее, присоединить, но без клея тут не обойтись. Женщина отрезала ненужный картон и вырезала тонкую полоску, которую приложила сзади, чтобы вернуть мундштук на место. Ее пальцы тряслись, отчего она нахмурилась и попыталась глубоко вдохнуть, но нос ее оказался заложен, а через пару секунд на куклу упало несколько крупных капель слез. Моника моргнула пару раз, не понимая, что происходит, почему рисунок лица и шеи куклы расплывается, почему ее руки дрожат, и дыхание вдруг стало невозможным. Она положила ножницы и картон на стол и нерешительно дотронулась до щек, которые оказались мокрыми до самого подбородка — она плакала. Она плакала по себе, жалея себя как маленькую беззащитную девочку, которую снова несправедливо бросили, несправедливо! Несправедливо забыли, отвернулись, наплевав на любящее сердце, растоптали, и уже нельзя было сослаться на обстоятельства, на войну и страх, на ситуацию в стране, нельзя было оправдать ее одиночество на протяжении трех лет, пока ее муж жил с ней рядом, спал в одной постели и завтракал за одним столом. Нельзя было оправдать его молчание в течение трех месяцев, пока он находился в Берлине, ведь раньше он находил возможность написать, позвонить, приехать на пару дней! Моника плакала, жалея себя, обнимая себя, неосознанно одеваясь в черное, в траурное черное уже который месяц. Не было больше ее сил делать вид, что все хорошо, что все так же, что Гарри любит ее, как и тогда, что он смотрит на нее, чтобы смочь оправдать его. Нет, он не смотрел уже слишком давно. Моника приоткрыла губы и вдохнула. Ее взгляд упал на маленькие ножницы, которые отражали свет настольной лампы. Не было смысла в который раз проверять почту, что все еще приходила Гарри стопками, не нашлось среди них единственного письма, такого желанного, ожидаемого всем сердцем. Моника взяла ножницы и отделила одну прядь от распущенных волос, которые доставали ей до поясницы. Она медленно отрезала длину, и локон отпружинил вверх, лишаясь тяжести, один за другим, словно атласные ленты, пряди ложились на стол. Моника лишала себя той женственности, той немодной копны, которую раньше Гарри любил перебирать перед сном, вплетая пальцы, целуя волосы точно драгоценность. Он любил их, когда-то он любил их. Моника уже не плакала, и только пустота росла в ней, непреодолимое желание снова стать целостной, снова стать значимой для самой себя, не как мать, не как жена, как человек, способный на большее, чем вырезать в полумраке картонную куклу. Она резала все быстрее, и волосы с хрустом отделялись и бесшумно ложились на стол. Моника резала куклу на мелкие части, сжав зубы и скуля от боли. Столько знакомых и друзей собрали чемоданы, чтобы отправиться в Берлин на премьеру, получив личное приглашение от месье Стайлса, столько раз ее спросили, когда отправится она. Но не было среди стопок почты письма для нее. На рассвете Моника курила через мундштук крепкие сигареты мужа, стоя у окна в одной комбинации и чулках. Ее лицо обрамляла короткая модная стрижка черных волос. У нее оставалось несколько дней, чтобы сшить себе самое лучшее платье, которое захочет любая девушка в Европе.