Камертоны. 1926

"Sous aucun prétexte, Je ne veux Avoir des réflexes Malheureux Il faut que tu m'expliques un peu mieux Comment te dire adieu" (Ни в коем случае Мне не хотелось бы, чтоб это отзывалось печалью в моей душе, Нужно, чтоб ты Объяснил мне получше, Как сказать тебе «прощай») In-grid, "Comment te dire adieu"

В кулуарах стоял шум, который Гарри ненавидел всем сердцем. Он был уверен, что поведение актеров отражается и на состоянии зрителей, которые устраиваются на своих местах в зале. Постановщик осматривал последние приготовления критическим взглядом, уже неделю держа себя в жесткой хватке, не давая возможности поволноваться хотя бы на миг: волнение режиссера напрямую было связано с волнением актеров, видимо, поэтому его актеры вели себя так, будто спектакль начнется через месяц. Мало того, что они вальяжно расхаживали по коридору, заглядывали друг к другу в гримерки и что-то громко говорили, так среди них еще и появились посторонние, «группа поддержки», чего Гарри терпеть не мог. Но вот незадача, среди них находились и его друзья: Эмма и Вацлав совершенно свободно развалились в креслах в гримерной Луи и пили шампанское, пока актеру наносили грим. И кто бы это мог быть? Лаура любовно мазала его всеми этими женскими штуками, хихикала на замечания мужа, который смотрел на нее, как смотрят на рассвет, как смотрят на горящие в камине рукописи. Она смотрела в ответ и все поправляла его волосы, воротничок, действовала так нежно, что Гарри становилось тошно. Он ненавидел Лауру больше, чем шум в кулуарах. — Вон, — прошипел постановщик, указывая на дверь, за которой актеры разбежались по своим гримеркам, предчувствуя бурю. — Все вы. — Да, лучше пойдем, — Вацлав небрежно встал, поднимая за собой и Эмму, которая улыбалась так широко, что не понятно было, пьяна она уже или ума лишилась. — Наш режиссер злой? — Эмма. — Простите-простите! Удачи, Луи! Потрясающе выглядишь, — на прощание сказала она и добавила, что рада будет встретиться после представления в ресторане. — Это все Лаура, — Луи погладил запястье жены перед тем, как и она покинула комнату. — Где твой гример? — сухо спросил Гарри, схватив Луи за подбородок и оценивая его размалеванность. Вдруг ему стало так противно, так невыносимо гадко от того, что происходит вокруг, от этой подготовки, от разбросанных красок и кусков ткани. — Вы только что выгнали ее, — пожал Луи плечами совсем безразлично. — Смой. — Что? — глаза мальчика невольно округлились, он и не думал, что постановщик настолько ревнив, что не примет работу его жены. — Смой. Мы не будем использовать грим, оставь обычный. — Но… Гарри вышел, хлопнув дверью, и направился в другие гримерные, чтобы передать действующим актерам новые правила. Их раскрашенные в женщин и мужчин лица, излишнее количество одежды, только лишь бы сойти за другой пол, стали ненужными, Гарри был уверен в качестве игры своих актеров, в том, что они смогут передать характер и без ненужных масок. Десять минут понадобилось на то, чтобы избавиться от грима и воланов платьев, вдохновить актеров на новое, заставить поверить в себя. Гарри смотрел им в глаза, твердый в своем решении, он не ждал провала, он был решительно настроен на рукоплескания зрителей. Прозвучал второй звонок, и актеры вышли в комнату ожидания, некоторые на сцену. Гарри, поджав губы, молча раздавал команды — давно уже его понимали без слов, по одному только взгляду и исходившим волнам эмоций. За кулисами стояла тишина, в зале с третьим звонком замерло все, двери наглухо закрылись, и никто больше не мог войти внутрь до самого антракта. В животе Гарри приятно скрутило предвкушение, он выдохнул и кивнул: представление начиналось. Он чувствовал удивление зрителей, когда привычное представление о постановке пьесы сменила условность. Все, что происходило на сцене, было до того условным, что едва ли существовало. Декорации не имели под собой никакой нагрузки, костюмы теперь походили на надетое первое, что попало под руку, герои почти не шевелились и не меняли место нахождения, и грим!, как постановщик ликовал, что вовремя одумался и избавился от красных губ и присущей женщинам раскрашенности. Эта условность в каждой детали до того гармонировала, что создавала новую действительность, реальнее настоящей. Гарри вздрогнул, когда его руки коснулись холодные пальцы. Он повернулся, нехотя отводя взгляд от сцены, и увидел Луи, который коротко улыбнулся ему и вышел из-за кулис, перевоплощаясь в Елену Андреевну. И это невесомое прикосновение, это движение губ воодушевили режиссера с новой силой, расслабили его, подбодрили и утвердили его уверенность, что все пройдет «на ура». Он не удивился, когда после второго акта, стоило актерам встать в одну линию для поклона, зал переполнили аплодисменты. Гарри улыбался, когда выходил на сцену, чтобы поблагодарить и принять благодарность, он поклонился вместе с актерами и завел руки за спину, снова чувствуя себя живым. Как давно он не испытывал этого душевного подъема, от которого в глазах и носу щипало. Зрители ликовали и несли букеты. Зрители несли букеты. Белые каллы плыли к нему в руках той, взглянув на которую холодный пот прошиб по всему телу. Улыбка сошла с лица Гарри, тогда как Моника улыбалась ему так искренне, что ужас охватил постановщика, тело замерло в неподвижности и ни один мускул не мог пошевелиться. Он прокручивал в голове три месяца, что пробыл в Берлине, пытался вспомнить, написал ли он ей, вспомнил ли? Стыд румянцем вышел на щеках, как у мальчишки, которого отчитывает отец, как у нерадивого ученика, неподготовившего урок. Гарри готов был провалиться сквозь землю и не мог отвести взгляда от Моники, от его любимой Моники, поднимающейся на сцену, она приподнимала подол алого платья, чтобы ненароком не оступиться, и белые каллы так прекрасно гармонировали с ее нарядом, с ее улыбкой. Гарри затаил дыхание, обнаружив жену совсем другой с короткими волосами и взглядом, в котором на ряду с гордостью таилась грусть. — Милый, — Моника подошла близко, и аромат ее духов окончательно выбил из Гарри всю уверенность и самообладание. — Это было потрясающе, — она передала ему букет, совсем не касаясь, не подавая виду, что произошло, что ничего не происходило. И постановщик готов был кричать ей, что забыл нечаянно, что это все ненарочно, что он все еще ее любит, но вокруг были сотни людей и Луи. Мальчик стоял рядом и протягивал ему несчастный помятый цветок, выдернутый из чужого букета. Он кивнул Монике в знак приветствия и снова уставился на Гарри, тыча розой с ободранными лепестками. Как в бреду Гарри принял и ее. Роза говорила: ты — это все, что я имею в жизни. Роза стонала в последнем издыхании. Каллы говорили: ты сделал для меня очень многое, за это я уважаю тебя. Белые каллы несли в себе супружеское счастье и благородство, красная роза — страсть и разрушение. Гарри сглотнул и кивнул обоим, потерявшись в мыслях и внезапном бессилии. — Я… — но новая волна аплодисментов разнеслась по залу, и Моника спустилась со сцены и тихо вышла через боковую дверь. Луи все еще стоял рядом и светился так, точно его роза — это самый лучший подарок. Он и был лучшим, и Гарри ненавидел себя за эти мысли. Зрители расходились, актеры меняли сценические костюмы на вечерние наряды, чтобы отправиться в ресторан, двери которого выходили на площадь перед театром. Гарри стоял в комнате режиссера у стола, присев на него и выкуривая третью сигарету, он отмахнулся от излишне эмоциональных Эммы и Вацлава, которые пытались поздравить его и вытянуть отметить фурор, что произвела постановка, и от редких актеров, решившихся заглянуть к нему, чтобы сообщить, что все уже ушли. Гарри лишь кивал и бросал короткое «скоро буду», только закуривал и жалел, что здесь у него нет бутылки виски или водки, да, водка подошла бы лучше всего. Он смотрел в пол и никак не мог понять, как так получилось, как за три месяца его жизнь перевернулась с ног на голову, как семья для него перестала иметь значение. Ведь он любил их. Зашел Гер фон Либкнехт и выразил благодарность за внесение большого вклада в деятельность их театра. Он говорил много, а постановщик только кивал, поджав губы. Гер фон Либкнехт изменяет своей жене с Эммой, они близки даже слишком для любовников. Лаура спит со всеми, кто ей приглянется, и ребенок у нее от Вацлава. В детстве Гарри случайно увидел, как его отец изменяет матери с его учительницей, а однажды, задержавшись на улице с ребятами, наткнулся на него, выходящего из дверей дома терпимости. Губы Гера фон Либкнехта двигаются в словах и улыбке, он говорит так же и своей жене, этими же губами он целует Эмму. Гарри изменял жене с Луизой, разговаривая с ней часами о поэзии и драматургии Древней Греции. Гарри изменяет жене с Луи. Уже как месяц они занимаются сексом в его гримерной или в отеле «Адлон» при свете дня. Луи не остается на ночь и не приходит ночью, все его тело видно в лучах солнца или в свете затянутого неба. Луи не скрывает ничего внешнего, он скрывает все, что могло бы просочится ночью. Гарри скрывает измены от своей жены. Но Моника не глупая. За три месяца легко можно было догадаться, что здесь замешена не только любовь к искусству, но и любовь к человеку. Больная, противная, разрушающая любовь. Луи стоит напротив него и улыбается, спрашивая, почему же месье Стайлс до сих пор не на праздновании? — Боюсь… — Гарри поднимает голову и запускает пальцы правой руки в волосы, пепел сыпется на них. — Боюсь, что она будет там. — Ему нечего скрывать. Луи не станет выдавать эту его тайну, Луи вообще редко болтает, и все чаще ему никто не верит. — Моника очень красива сегодня, — мальчик как ни в чем не бывало берет его сигарету и затягивается, — и эта белая шубка! Вот бы мне такую! — Так гадко, — Гарри качает головой и забирает у Луи бокал шампанского, чтобы залпом выпить остатки, на что мальчик разочарованно дуется. — Никогда не думал, что смогу так с ней поступить. Она не заслуживает этого. — Кто знает, может быть и она нашла кого-то в Па… — Луи замолк, наткнувшись на злой взгляд постановщика, и косо улыбнулся, — я только предположил. А Вы слишком наивны. Она очень красива сегодня. — Ты видел ее в ресторане? — Я видел, как она садилась в такси, — Луи говорил шепотом, вторя мужчине, и смотрел на него разбитого, измученного, как-то совсем иначе. — Езжай к ней, — он провел пальцами по щеке Гарри и линии челюсти, нежно улыбаясь ему. — Уезжай с ней. — Я не смогу, — Гарри прикрыл глаза, наслаждаясь прикосновением, интимностью момента, когда губы мальчика шептали у его губ в этом полумраке и тишине пустого театра. — Почему же? Постановщик хотел ответить, но Луи не дал ему, приложив палец к губам. — Сможешь. Будешь жить с женой и детьми, тебя ждет театр Парижа и много новых спектаклей, — голос Луи дрожал, а в руке все еще тлела сигарета. Он прижался лбом ко лбу Гарри и замер на несколько долгих секунд. — Но шубка у нее! — Луи рассмеялся звонко и так громко, что в ушах постановщика зазвенело. — Господи! Никогда не видел ничего прекраснее! — Он отошел к двери, сохраняя зрительный контакт, будто пытался запомнить что-то, посмотреть немного дольше. — Хорошей Вам дороги, месье Стайлс! — сказал он по-французски и покинул комнату, а по коридорам все разносился его смех, и Гарри готов был бежать за ним, но дорога его лежала к жене. И может быть, она поможет ему стать тем, кем был он пять лет назад. Постановщик слишком быстро оказался в отеле, но так ему только казалось: в фойе уже не было групп людей, которые обычно вечерами общались за бокалом вина, редкий мужчина сидел с газетой и бокалом крепкого, Гарри захотелось сесть так же. Он поджал губы, окидывая взглядом пустое пространство, и еле сдержался от того, чтобы не провалиться в кресло и не заказать пару стопок водки без закуски, на закуску ему хорошо бы пошла желчь, подступившая к горлу. Портье улыбнулся ему, точно зная, что постоялец подойдет к нему с вопросом. Портье на то и портье, что чувствует людей, знает их насквозь, и вчера утонувший в суматохе вопрос, собирается ли Гер Стайлс подселить к себе кого-то, сейчас имел смысл. — Фрау… кхм, — Гарри кашлянул в кулак, его горло першило, — в каком номере остановилась Фрау Стайлс? — Прямо под вашим, на третьем этаже, — портье вежливо улыбнулся и спросил, нужно ли его проводить, на что постановщик ответил нет и медленно, игнорируя лифт, поднялся по лестнице. Мимо него проносились бои с последними на сегодня пожеланиями постояльцев, возможно, среди них был и тот, который направлялся за чаем для Моники. Моника любила пить прохладный чай перед сном, любит ли она его сейчас? Гарри устало прикрыл глаза, ощущая опустошенность. Еще никогда после премьеры ему не было так мерзко, даже после его самой первой работы, которая с треском провалилась и получила хорошие рецензии только из-за новаторского подхода. «Многообещающе», говорили тогда на каждом углу, «Преисполнено ожиданиями», твердили целую неделю, выжидая ответов о будущих постановках. Даже тогда ему не было настолько мерзко от самого себя. Вряд ли когда-то в будущем он сможет взять в руки пьесу Чехова или намеренно попасть в театр с постановкой по нему. Бой и вправду вернулся с подносом, на нем находился фарфоровый изящный чайничек и две чашки с блюдцами. Гарри вздрогнул от мысли, что Моника ждала его, он был уверен, что за дверью женщина находилась одна, уже готовая ко сну или наоборот только скинула шубку. «Ах, какая на ней была шубка!» — звучало в голове постановщика высоким голосом Луи. Мальчик был так восторжен, что Гарри готов был броситься на ее поиски, чтобы отправить подарком. Бой едва пошевелился, выжидая, когда мужчина постучит первый. Но Гарри только кивнул ему, и мальчишка воспользовался ключом, чтобы не тревожить постоялицу. Он словно тень прошмыгнул внутрь и оставил поднос на столике, получил свою монету и скрылся за дверью, тихо ее прикрыв. Гарри мог бы сделать вид, что его здесь нет, спрятаться в шкафу или притаиться в углу, а когда Моника уснет, и вовсе выскользнуть наружу. Но разве он мог? Тогда, когда она сидела в кресле гостиной, погруженной во мрак, все еще в вечернем платье и смотрела в окно, видела ли она что-нибудь или замерла, погруженная в мысли? В ее руках дымилась сигарета, наскоро прикуренная, не вдетая в мундштук, что выдавало ее нервозность. На полу небрежно лежали сброшенные туфли, и шубка нашлась брошенная в углу небольшого дивана. — Моника, — почти беззвучно позвал Гарри, наконец делая шаг в гостиную. Женщина не пошевелилась, однако воздух в комнате резко скрутился и едва ли теперь попадал в легкие. Она молчала и только через долгую, бесконечную минуту спросила тихо-тихо: — Кто? Гарри сглотнул и зажмурился: она знала. Знала! Конечно же она знала! Как мог он надеяться, что все еще можно спасти, что он просто придет и попросит прощение за молчание, что все останется в прошлом? Как мог он? — Луи, — шептал он, не слыша себя, погруженный в вакуум, отгораживаясь от разрушения, сотворенного им же. Она кивнула и сделала затяжку, грубо и быстро, как не делала никогда, и оттого Гарри стало тошно — пахло крепкими скрутками. Моника подняла глаза, блеснувшие в редком свете с улицы, и протянула в его сторону руку, призывая к себе. И не было в Гарри больше уважения к себе. Когда он упал перед ней и прижался лбом к коленям, сминая пальцами атлас платья, зарываясь лицом в него, утешаемый точно матерью. Моника гладила его по волосам дрожащими пальцами и беззвучно плакала. — Я не стану больше… Мы вернемся в Париж и… Только прости меня, прости. Я так люблю тебя, Herzblatt, — Гарри в бреду повторял, умолял ее, целовал колени и пальцы рук, цепляясь за них, как за спасение. Он прижимал ее ладони к лицу, пытаясь почувствовать все то же тепло и ласку, но были они холодными и непривычно дрожали. — Мы снова станем семьей. Мы заведем еще ребенка и забудем обо всем, что случилось. Herzblatt, я люблю тебя, люблю больше жизни. — Тише, милый, — Моника обхватила его лицо, немного придя в себя, и судорожно улыбнулась мужу. — Я уезжаю в Париж завтра утренним поездом. А ты... Я приму тебя, если ты вернешься, я буду счастлива. Мы попробуем снова. Мы попробуем. Но я не стану иметь с тобой еще детей. Нет, милый. Больше никогда.

***

Луи сидел у кровати, прислонившись к ее боку, и смотрел в окно, скрытое тонким тюлем. Обыкновенно солнце попадало в комнату до полудня, сейчас же перевалило за другую сторону дома, отчего внутри стало прохладно и серо. У головы Луи лежала Лаура, смотря в потолок и выкуривая Бог знает какую по счету сигарету. Она молчала и иногда давала закурить мужу, заведя руку за голову. — Ты постоянно дома, — вдруг сказала девушка, ее слова выдернули Луи из пустоты мыслей. — Где мне быть? — пожал он плечами в ответ. — Нет. Ты… стал другим. — Он уехал. — Найди кого-то другого. — Кого? — Луи прикурил сигарету тоже и сел так, чтобы лечь головой на кровать. Она снова замолчала, а через пару минут потянулась к другому краю, где лежала отброшенная книга. Такого Луи она не могла трогать, не имела права, Лаура чувствовала, что вторгается во что-то личное, пока сам Луи не готов будет рассказать ей или не расскажет вовсе. Отношения с месье Стайлсом не влияли на их отношения, как и любые другие отношения, но что-то в Луи менялось, когда поблизости оказывался именно этот мужчина, что-то неуловимое проскальзывало в его взгляде, в его поведении. Но и это Лаура предпочитала игнорировать, позволять скрывать от себя, давая Луи свободу в своих чувствах. — Что для тебя — ребенок? — спросил Луи так тихо, будто размышлял, хочет ли, чтобы его услышали. — Человек, — отмахнулась Лаура. — Нет. В смысле… — Луи нахмурился и покачал головой, уставившись себе на руки, сложенные на коленях. — Это же любовь. Продолжение любви двух людей. Если бы все дети были рождены только от большой любви, то было бы намного лучше. Знаешь, все эти брошенные мальчишки и девчонки, которые бегают по площади с протянутой рукой. Хотя и у бедняков бывает большая любовь. Или нет? Как думаешь, Лаура, способны ли нищие на большую любовь? — На большую любовь? А что такое эта твоя «большая любовь»? Любовь — круговая порука, у нее всегда есть отягощающие обстоятельства, — Лаура выпустила кольца дыма изо рта, и какое-то время они летели вверх, пока не начали растворяться, таять в воздухе, смешиваться с воздухом, наполнять его. — И никогда не бывает смягчающих. Бедность — отягощающее обстоятельство. Ты можешь любить до боли, но боль эта будет, скорее всего, от голодного желудка и Бог знает чего еще. И богатство — тоже. Богатство — это скука, это склонность к блядству. И средний класс… это не любовь, это что-то другое, но не любовь. Скромное обаяние буржуазии. Только я тебя люблю настоящей большой любовью, потому что это просто, потому что это как дышать, очень просто, потому что, в конце концов, я не завишу от тебя, а ты — от меня. А зависимость — это уже не любовь, я не сильна в словах. Это не моя стихия. — Но ведь и в бедности, и в богатстве, и в обычных условиях должно же быть место любви. Такой, настоящей. Не может быть так, что только люди независящие способны любить, как ты говоришь, как дышать. И в смешении слоев тоже есть своя любовь. Нет, я не верю тебе, что в любви всегда есть отягощающие обстоятельства. Да даже если они и есть, то могут сделать любовь только сильнее, — Луи развернулся боком и посмотрел на профиль Лауры. — Или нет? Разве так мало любви на земле? Лаура? Нет-нет, я не хочу в это верить. — Ты маленький прекрасный эгоист, ты всегда хочешь поговорить о себе, любую абстракцию, любое умозрительное заключение способен ты свести к себе. Ты уверен, что у Вас с Гарри любовь? Я вот совсем не уверена, что это помешательство можно назвать любовью, — Лаура провела рукой по волосам Луи, и он приласкался к ней, как кот. — Я уже вижу: ты хочешь сказать, что помешательство — это и есть любовь. Чем больше безумия, тем больше любви, да? — Да, — Луи коротко улыбнулся. — Но это другая любовь. От такой любви не хочется произвести на свет ребенка. От такой любви хочется писать стихи и не выходить из дома. Никогда не видеть друг друга и искать встречи, а как только она произойдет, прятаться! Нет, это совсем-совсем другая любовь. Я бы не хотел любить тебя ею, — он прикрыл глаза и мерно дышал, и если бы молчал еще некоторое время, то показался спящим. — Какую любовь человек вспоминает при смерти? Безумную или настоящую? Эти дикие поцелуи или долгие ночи разговоров? Мы ведь никогда не разговариваем, знаешь? Что я вспомню? Его взгляд и сильные руки или твою улыбку, — Луи коснулся губ Лауры и улыбнулся ей, — твой голос… Не знаю. — Думаешь, ему хочется с тобою говорить? Думаешь, ему это надо? Ты приковал его к себе, заигрался, сделал так, что он буквально дышать без тебя не может, но, когда ты рядом, когда ты весь доступен — он теряется, как дикое животное в клетке. Мол, что с этим делать, как, зачем? У меня так с Софоклом получилось. Он без меня не может, но рядом со мною теряется, боится. Ты для него — как очень плохая мать для ребенка. И без нее невозможно, и с ней никак. Да, именно так, — Лаура, докурив одну сигарету, тут же достала другую. Курить беспрерывно, до горечи в слюне, до охрипшего голоса — это всегда было в ее стиле. — А вспоминать, мой милый, ты не будешь ни меня, ни его. Да-да, ни один из нас не удостоился в твоем сердце такой же любви, как балет. Ты будешь думать о том, что именно так мог бы станцевать смерть, поймешь ее замысловатые (или, быть может, простые) движения, всю ее подоплеку, только будет поздно, вот о чем, мне кажется, ты будешь думать. — И все же я хотел бы, чтобы наша любовь имела продолжение. Я люблю Софокла, но он для меня чужой, совсем чужой. Я так сильно любил бы нашего общего ребенка. Мне кажется, что сильнее настоящей любви может быть только любовь к ее продолжению. Лаура молчала. Она выкурила еще по меньшей мере три сигареты, прежде чем пошевелилась и перевернулась набок, чтобы видеть Луи, задумчивого и открытого перед ней, как и всегда. — Еще ребенок? — Нет. У нас нет ребенка. — У тебя нет, — Лаура покачала головой и сухо сглотнула. — Я люблю тебя, Луи, но ребенок… Я слишком плохая мать, чтобы иметь второго. — Но ведь я буду отцом. И этот ребенок не будет платой за кокаин. Лаура грустно усмехнулась колкой правде и снова легла на спину. — Мы никогда не делали этого, — уже тише добавила она, вмиг став робкой и нерешительной. Луи подался вперед и поцеловал ее в висок, нежно отведя волосы назад. — Ты хотя бы была с мужчинами, — он усмехнулся и прижался лбом к ее плечу. — Ты тоже был. — Ты делаешь только хуже, — засмеялся Луи, обдавая кожу девушки дыханием, которая тут же покрылась мурашками, восприимчивая из-за создавшегося напряжения. — Мы можем попробовать. Ты не обязательно забеременеешь прямо сейчас. — Если не сейчас, то мне придется снова с тобой переспать. — И то верно. Никто из них не решался сделать первый шаг, пошевелиться или сказать что-то еще. Лаура была с мужчинами, но никогда не была с Луи. Луи не только не был с Лаурой, но и никогда не был с женщинами. Он знал, как это происходит, но не представлял себя на месте ведущего в сексе. Предлагая жене зачать ребенка, Луи думал, что все произойдет само собой, что ради такой цели в нем раскроется что-то сокрытое, чем движет настоящая любовь, но ничего не раскрылось, а сидеть вот так становилось все более неловко. — Если ты не хочешь… — прошептал Луи. — Нет-нет, я бы хотела иметь с тобой ребенка. Ты прав, он не был бы платой за кокаин. — Да. Он был бы только наш. Может, девочка? Или мальчик. Или девочка… — Замолчи и залезь на кровать. Луи покраснел и отвел взгляд, точно никогда и не был в постели для понятного дела. Он поколебался и все-таки забрался к Лауре, неловко устраиваясь рядом. — Закроешь глаза? — спросила она, взяв в руки его лицо. — Нужно? Я никогда не закрываю. — Так приятнее. — Правда? — Попробуй, — Лаура пожала плечами и подалась вперед, прикрыв глаза, она целовала Луи мягко и нежно, сминая его губы и изредка трогая их языком. — Это возбуждает, — Луи нерешительно опустил руку ей на талию, сохраняя расстояние между их телами. — Не так, как с… — Гарри? — С ним по-другому. — С ним у тебя не будет детей. — Ему я никогда бы не предложил. — Я польщена. — Мы болтаем оттого, что не можем перейти к делу, — усмехнулся Луи. — И дотянем до утра. — Водка может нам помочь. — Нет, только не пьяными. Хочу помнить все. — Но так помнить будет нечего. — Ты ужасный муж, — засмеялась Лаура, толкнув Луи кулаком в плечо. — Выполняй свой супружеский долг. — Если бы я мог! — тем же тоном ответил Луи. — Ладно, как это делается? — он лег сверху на жену, удерживая себя на предплечьях. — Раздвинь ноги. — Никакой романтики. — Боже, я стараюсь! — Ладно, помогу тебе, — она раздвинула ноги и быстро стащила через голову легкое домашнее платьице, отчего Луи зажмурился и уткнулся лицом в изгиб ее шеи, простонав от бессилия. — Ты столько раз видел меня голой! — Но не в таком положении! Сейчас я должен реагировать как мужчина! А что, если я не смогу? Как ужасно! Нет, это совсем не возбуждает. — Я могу возбудить тебя ртом, хочешь? — Нет-нет! Это я возбуждаю ртом! — Неси водку, я сдаюсь. — Дай мне пару минут, я смогу так. Мы сможем вместе. Видишь, я уже могу лежать на тебе. — Ты довольно тяжелый. — Не думаю, что ты легче. Лаура хмыкнула и закурила, пока Луи приходил в себя. Сигареты в ее портсигаре кончились, и она обреченно вздохнула, точно зная, что, не таскай их Луи, у нее еще осталось бы несколько штук. В комнате стало совсем серо, серо, как перед грозой, запахло дождем, и через пару минут форточку открыл порыв ветра, занося быстрые брызги и свежий воздух. — Похоже, это знак. — Слезть с тебя или продолжить? — А мы начинали? — Ну, немного начали. — Ты слишком жалостлив к себе. Если бы мой любовник вел себя подобным образом, я давно бы распрощалась с ним. И между прочим, становится холодно. — Это все оттого, что ты ледяная! Сердце твое как большая градина! — Уже дощупал до него? — Противная! — Ты скурил мои сигареты, конечно я буду противная, — Лаура поежилась и стянула с кровати одеяло, окутывая им и себя и Луи. — Не знаю, сделай, как делает твой Гарри. Ты говорил, он хороший любовник. — Нет, он трахает меня, а не заводит детей, я так не смогу, — Луи скатился набок и устроился котом прямо на груди жены, под одеялом все казалось чуточку проще. — Не смогу так с тобой. Это же другая любовь, здесь так нельзя. — Ты все усложняешь. Можно так, как чувствуешь. По-всякому. И при большой любви можно трахаться. — Тогда отчего мы не трахаемся уже как шесть лет? — Хм, — Лаура повернулась лицом к Луи, ее ноги свисали с того края кровати и мерзли, но сгибать их не хотелось. — Поцелуй меня, — прошептала она немного погодя, подавшись вперед и прижавшись к Луи всем телом. Девушка аккуратно положила его руку себе на талию, но та сползла дальше к пояснице, пальцы Луи задрожали от резкой близости, глаза прикрылись сами собой. — Люблю тебя, Луи. — Люблю тебя, Лаура. Они целовались медленно и горячо. Под одеялом становилось все жарче, и Луи с легкостью позволил снять с себя рубашку и брюки. И каждый раз, как одеяло сползало, он подтягивал его снова, чувствуя себя под ним более раскрепощенным. Он целовал ключицы Лауры, она целовала его плечи, пальцы касались друг друга, и ноги переплетались — только бы быть ближе, только бы быть ближе. Луи позабыл, что должен быть сверху и неловко хихикнул, но Лаура сделала вид, что ничего не заметила, и обняла его ногами, прижимая к себе, целуя глубоко, с закрытыми глазами. — Я никогда не… — Тише, милый, — она помогла ему, направляя, и Луи уже действовал так, как вела его любовь. Он уже не владел собой и отдавался чувствам, настоящим чувствам любви, так, что слезы текли из его закрытых глаз, и слезы Лауры падали на его плечо. — Так невыносимо больно, — шептал он точно в бреду, медленно двигаясь внутри, покрываясь потом от жара и духоты, и Лаура безмолвно соглашалась с ним, целуя снова, выгибаясь навстречу. — Почему так больно? — Даже в любви дети — не рождаются в счастье. — Замолчи, замолчи, — Луи плакал тихо, содрогаясь всем телом, то ли от боли, то ли от оргазма. Он лежал на Лауре, и она ничего не сказал о тяжести его тела, она гладила его и целовала ключицы и плечи. Они не стали проводить вместе больше времени или спать в одной постели, справляться о том, как прошел день или целовать в щеку перед сном. Они не стали супругами в обычном понимании и все больше отдалялись друг от друга, сохраняя в себе любовь и трепет, который испытывали до ночи зачатия. Луи чувствовал, что что-то дало трещину, он уже не мог смотреть на Лауру как прежде, не мог без стеснения прийти к ней ночью для долгих разговоров, теперь напряжение всякий раз витало в воздухе. Неприятное, отягощающее напряжение. Луи ненавидел будущего ребенка так же сильно, как и любил. Ему нужно было время, чтобы все забыть, хотя о подлости своей памяти он знал наперед — забыть не удастся. Стоило ему только подумать, что он не хочет помнить определенной событие, как оно тут же въедалось под корку ярким воспоминанием, с цветами и запахами, с самыми настоящими ощущениями и чувствами. Луи покинул Берлин с балетной труппой, отправляясь гастролировать по холодной весенней Европе.