гопники тоже умеют любить

— Детка… — Хосыч сжимает волосы на затылке, а его член у основания ощутимо прикусывают. Гопник шипит и устремляет взгляд вниз, встречаясь с укоризненным прищуром. — Не смей меня деткой называть, — бормотание. Язык проходится по стволу, от основания до головки, и Чон давится стоном, сжимая волосы. — Нравится? — насмешливый голос, и язык коротко лижет головку. — Блять, да ясен-хрясен… — Так может вы перестанете со своим долбоебом избивать меня каждый раз, когда видите? — Бля, поц… — Хосок не заканчивает мысль, подавившись вздохом, когда парень берет до конца. Его член упирается парнишке в горло, и он, блять, глотает. Хосок готов кончить только от этого, но приятные ощущение пропадают, и Чон не сразу понимает, почему. А потом опускает взгляд и смотрит в невинные карие глазки. — Вы, панки, все такие ебанутые? — усмехается Хосыч, направляя голову парня обратно к члену. — Эй, я не панк. — Ну, окей, педики? — Я не педик, эй! Мне просто нравится твой член, — усмехается парень, снова мокро облизывая и озорно глядя Чону в глаза. — Ну так что? — Я подумаю, — Хосок откидывает голову на крашеную в противно-зеленый, даже противнее цвета волос панка, стену подъезда и старается не стонать. И надеется, что на двадцать третий этаж никто не поедет. И не решит выйти из квартиры в пять часов утра. В его ягодицу впиваются острыми когтями, и рыжий, не сдерживаясь, вскрикивает. — Ладно, ладно, не будем мы тебя трогать, только, это, давай там, поц, глубже воз-зьми, что ли, я тут щас коньки отброшу…бля-я-я-ять, — выстанывает он, когда зеленоволосый берет просто сумасшедший темп. Хосок кончает и парень поднимается на ноги, светясь от счастья. — Пасиб, брат, было ахуенно, — Хосок дышит тяжело и напяливает спортивки. Панк закатывает глаза. — Когда ты уже запомнишь, меня Тэхён зовут! — А я помню, просто не в моих правилах людей по именам называть, это прям высшая степень моего уважения и доверия, понимаешь? — А меня ты не уважаешь, да? — улыбается Тэ, подходя к парню вплотную. — Панка-педика? Еще чего, — по-доброму смеется Чон. — Придурок, — парень смеется в ответ. — До завтра? Хосыч кивает и ему совсем не нравится взгляд этого панка. Он тянется к его губам медленно, с надеждой, что не оттолкнет, но Чон толкает, и больно, смотрит с отвращением. — Ты ебанутый? Я не собираюсь с тобой сосаться, алло! В глазах зеленоволосого что-то сверкает, похожее на злость, но он только срывается по лестнице вниз, на свой пятый этаж. Хосок выдыхает шумно, все еще прижавшись к стене, и думает, как ему себя от нее отскоблить, чтобы медленно к себе двигаться.

***

Юнги приглаживает волосы и в темпе проверяет все, что можно — свежесть дыхания, застряло ли что в зубах, есть ли пятна на майке, и норм вообще, что он в трениках и тапках? Не засмеет? Да нет, так все нормальные пацаны двигаются, ничего. Дверь открывается медленно, из нее выползает сонная голова Чимина, и даже то, что на пороге стоит ЕГО гопник, не спасает от раздражения. — Восемь утра. Воскресенье. Ты серьезно, хён? — хрипит Чимин, открывая дверь шире. — Даров сосед, а я на чай! — у Юнги улыбка неестественная, как приклеенная — нервничает слишком. — В восемь утра. В воскресенье. — А че, рано, да? А я печенюхи спи…купил, — Мин улыбается снова, неловко переступая с ноги на ногу, и протягивает упаковку орео. Чимин открывает дверь полностью и кивает в квартиру. Совсем не стесняется того, что он в одних трусах перед гостем — смущаться начинает только когда умывается и сознание немного просыпается. У него в квартире его гопник. На чай пришел. Сам. К нему. Пришел. С печеньками! Чимину хочется очень громко и безумно нервно рассмеяться, но он только нервно кусает губы и хихикает. И как к нему сейчас выйти? Нет, тело у него хорошее, бесспорно, но татуировку бабочки на ребрах, например, объяснить будет сложно. Ведь не по-понятиям это, нормальному пацану себе бабочку бить, даже если она в трэш польке выполненная. Так, комната расположена как раз напротив ванной, так что, если он резко выскочит и быстро-быстро побежит, то, вполне вероятно, что Юнгез даже не обратит на него внимания. Чимин открывает дверь, в два шага преодолевает расстояние до комнаты и только у своего шкафа выдыхает спокойно. — Ты рисуешь, да? Прикольно. Чимин вскрикивает от неожиданности и резко оборачивается. Ранее незамеченный Юнгез перебирает листочки на столе и разглядывает незамысловатые наброски. Сонный мозг орет красным, что там, в залежах, есть наброски и самого гопника, поэтому Чимин, в припрыжку, несется к столу и отбирает у хёна все-все листики, пряча их в столе. — Эй, ну я же смотрел! — возмущенно хрипит Юнги, встречаясь взглядом с Чимином. Со все еще полуголым Чимином. У Юнги шарики за ролики заезжают и мозг плавится. Ему хочется трогать, нет, лапать, нет, мацать это тело, сжимать кожу, прижимать ближе к себе, засасывать, оставлять следы…взгляд становится масляным, Юнги не контролирует это, облизывает губы и отводит взгляд. — О, у тебя татуха, что ли? Нихуя, — не контролируя себя, гладит пальцами контур, еле заметные выступы на коже, обводит рисунок. — Че значит? — сглотнув, произносит. — Ничего, — почему-то шепотом говорит Чимин, пригретый ласковыми поглаживаниями. И член, тоже пригретый, заманчиво дергается (А НУ ЛЕЖАТЬ!). — Не, братан, это не дело, за значение не знать. Вот, например, если баба себе бабочку бьет — то она явно проститутка, вот сто по сто! — Юнги даже не замечает, как просто укладывает Чимину ладонь на ребра, туда, где татуировка. Юнги слышит, как долбится его сердце, чувствует, и, думает, что это нормально, ведь его сердце стучит не меньше. «Видимо, я проститутка», — думает Пак. Потому что ему безумно, до одури хочется этого гопника кинуть на кровать и… много чего сделать, вообще-то. Сначала, например, стянуть с него эту ебучую алкоголичку, и треники с ужасной мотней, ну не идут ему! А уже потом… — Чай? — спрашивает Юнгез, опомнившись и убирая руку. — Да, да, конечно, чай… Чимин суетится, несется к шкафу, отыскивая одежду, а Юнги так и хочется сказать, мол, ну, не одевайся, а? Но вовремя одергивает себя.