гопники тоже умеют любить

— Ты на поворотах-то полегче, день белый на дворе, детки на улице гуляют, бабушки за хлебом ходят… — Хосоку сложно говорить. Тэхён не любит лифты и все еще тянет Чона за руку по лестнице. Хосок не вырывается, не предпринимает попыток сбежать или же ударить, и Тэ оглядывается на него, счастливо улыбаясь. А потом не выдерживает и на четвертом этаже впечатывает старшего в стену, налегая на него полностью. — Ревновать меня вздумал? — скалится Ким, мокро облизав губы. — Че? Ебанутый? Нет, — Хосока потрясывает от, неясно каких вообще, эмоций. Он смотрит на панка, как на умалишенного, но… ему нравится ощущать его так близко (ебать, да как так, что за говно). Картинки с их последней недели приятного времяпрепровождения проносятся перед глазами, и даже то, что это все, вообще, случилось — не кажется странным. Тэхён… приятный. Странное, конечно, определение для человека, но Хосычу кажется, что вот так вообще, самое нормальное, не гейское, да и ни к чему не обязывающее. — Я же тебе нравлюсь, идиот, — шепот на уровне осязаемости, тихой, еле заметной, вибрацией по шее, и, блять. — Иди нахуй. Кому Чон говорит — себе, или Тэхёну — черт знает. Черт знает, даже, действительно ли это все нравится ему, или же нет, окстись, Хосок, этот зеленоволосый дьявол та еще шлюха, которая любит сосать твой член. — Поцелуй меня, — томный шепот в мочку. Хосок дрожит и чувствует себя беззащитной девочкой. Что-за-говно-уеби-же-ему-ну, — но пальцы Кима уже под резинкой штанов поглаживают его полунапряженный член, что не способствует активации мужественности. Он только пробует открыть рот и сказать что-то, как Ким сжимает его сильнее, и ловит судорожный вздох Хосока. — Ну же, сделай это, хён, — Тэхён неугомонный. Чон приоткрывает глаза и смотрит в его, горящие азартом. — Давай хотя бы с…эт-тажа уйдем, — срывающимся шепотом говорит Хосок, облизывая губы. Ему приятно, ведь Тэхён тоже приятный, и, раз ему приятно, почему он не должен делать этого, правильно? На самом деле, у Хосыча с этим большие проблемы. Да такие, что он и целоваться-то толком не умеет. Воспитание на троечку, учеба на двоечку, уличная жизнь на единичку, и, как-то, все приличные девочки, что тебе нравятся, тебя шарахаются, а к тем, кому нравишься ты, подойти страшно. И, как-то так случилось, что Хосоку стало это попросту не нужно. Ну, а, по сути, нахуя? У него есть рука, порно, резиновая вагина, если совсем надо — и зачем бабы и сопли? А тут появился Тэхён, которому все мало, который ненасытный, который сосет богично, но он не гей, ему просто нравится. И сейчас это просто «нравится» явно перерастает во что-то большее — а может, Хосок просто романтик, черт разберет, и, может, этот панк слишком большого о себе мнения, раз решил «сломать» странного гопника. Может, он просто издевается над Хосоком со своими дружками, но для какого издевательства ты будешь отсасывать чей-то член? Хотя, панки же ебанутые… — Не уйдем, — Тэхён чертовски близко. — Сделай это, ну. У Хосока мозг затуманен. Возможно, он и правда приревновал? Бред. Но он на секунду прижимается губами к губам Тэхёна, чтобы просто попробовать, и у самого сердце колотится. — Мало, — у Кима глаза прикрыты, карие глаза горят огнем, и он явно счастлив. — Тебе хватит, — Чон дрожит, губы немеют, а Тэхён вытаскивает свою руку из штанов гопника, чтобы покрепче сжать его бока. — Не хватит, — почти рычание, и Тэхён целует. Действительно целует, обсасывает его губы, одну за одной, беспорядочно, мокро, языком проходится, засасывает и тут же отпускает. У Хосока подгибаются колени, где-то внизу живота роятся, вроде как, отвратительные бабочки, как в дешевой клише-драме, и глаза прикрываются. Боже-храни-Ким-Тэхёна. — Я тебе, все же, нравлюсь, — шепчет Ким, счастливо улыбаясь, оторвавшись. — Завались, — злой шепот, но гопник тянет парня на себя, стараясь отвечать на неумелый, с его стороны, поцелуй. — И я тебя трахну, — панк прикусывает губу гопника, а Хосок резко открывает глаза. — За-ва-лись. — Прямо сейчас, — глаза Тэхёна — это что-то, столько решимости, столько «да-прям-так-прям-щас-и-сделаю», что Хосок теряется на секунду, и не осознает, что его уже тянут по лестнице на следующий этаж. Немного отмирает, только когда видит ахуевшего Чимина, выходящего из лифта, и, в принципе, все, дальше Тэхён снова целует, пуская в ход язык, и колени совсем по лестнице не гнутся. *** — Хён, — Чимин выглядит совсем хмурым и задумчивым. Юнги словил его у подъезда, подкатив с пивком и приглашением на лавочку, но Чимин тактично намекнул, что на улице пить — зашкварно чуть-чуть, и тогда Мин любезно, для распития пивандрия, предложил свою квартиру. Маленькую квартирку с маленькой кухонькой на четвертом этаже двадцатипятиэтажного дома. У Чимина за стеной — точно такая же, но Чимину на своей территории есть шанс спалиться жестко, поэтому квартира его гопника — самый адекватный вариант. На самом деле, Чимин даже неделю назад не мог предположить, что он будет сидеть со своим Юнгезом на кухне и распивать пиво. Максимум, на что у него были планы — его, как-нибудь, в один особо трудный вечер, пьяное признание, разбитое лицо, тело, и, слава богу, что жив вообще. Но, нет. В нем уже литр, не меньше, Юнги очень классный, и его, такое чувство, вообще не берет. Он выглядит расслабленным на своей территории, в то время как Пак дерганый слишком, но уже, почему-то, безумно пьяный. — М? — он лениво разрывает тишину, роясь в пачке сигарет, пытаясь выловить ту самую последнюю. — Ты хорошо знаешь Хосыча? — Чимин решает зайти издалека. Совсем издалека, если быть точным, потому что вопрос-то, самый главный, это — как ты относишься к геям. — Он мой браток лучший класса с третьего, наверное. Знаешь, там, девчонок цеплять, сижка первая одна на двоих, если изобьют — то двоих сразу, ну и все в этом духе. Матушка его до сих пор меня сынком своим называет, а я и не против. — М-м-м, ясно, — мычит Чимин, выпивая залпом, кажется, половину банки. Блондину кажется, что он не должен об этом говорить. Это дело только рыжего и этого панка, Чимину там места нет, но уж больно Пака жрет любопытство, как Юнги к этому отнесется. Он, конечно, боится немного, что «прямщас» разрушит многолетнюю дружбу двух дорогих друг другу людей, но, зато, для него точно будет ясно, что с Юнги-хёном ему совсем, ну совсем ничего не светит. — А что спрашиваешь-то? — Юнги пьет тоже, и даже больше, чем Чимин, но Чимину кажется, что он не пьет совсем. А вот Мину кажется, что он такой пьяный, и не только алкоголем, но и присутствием, запахом Чимина, что расплывется сейчас на столе лужей и выложит все, как на духу. Что Чимин ему нравится слишком, что он бы хотел проводить с ним так каждый вечер, даже, можно, и без алкоголя, что просто нравится видеть его, знать, что с ним все хорошо, но Юнги не сделает этого, точно не сделает. — Окей, зайду издалека, все-таки… — Чимин решается, что это, все-таки, более издалека, или, все же, лучше прям в лоб, чтобы обескуражить, раскрыть карты и дать намек. Ну не может он прямо, не в его это правилах. — Выкладывай уже, — ленивость и есть Юнги. — Как ты относишься к геям? Отсутствие воздуха спирает легкие, но у Чимина — от пристального взгляда Юнги, у Юнги — от странного вопроса Чимина. Попали. Оба. И что ответить-то?