гопники тоже умеют любить

— Не отношусь. Юнги хотел сказать другое. Совсем, мать его, другое. Что толерантен, что, даже, возможно, ну, чисто, епта, теоретически, не против попробовать. Возможно, даже, с Чимином. Ну, так, резко вывалить весь поток информации на бедного Минни, а вместо этого сжимает губы, бутылку, легкие свои от отсутствия воздуха и выдыхает хриплое: — А ты, че, педик, все-таки, что ли? Он не хотел, так получилось, что у него от сильного сжатия бутылки свело пальцы, и он начал их разминать, ну, не специально, никакой злобы, но Чимину начало казаться, что Юнги кинется на него сейчас, даже если услышит уверенное «Нет». — Ладно, зря я это, хён, давай забьем, а? — блондин хочет уйти от разговора, чувствует себя некомфортно под тяжелым, и, теперь уже точно заметно, что пьяным взглядом парня. Юнги выглядит злым, смотрит исподлобья, сканирует грозно, и Чимину хочется нервно рассмеяться или включить закадровый смех, как в сериале, чтобы не так неловко, обидно и страшно. Чтобы сцена сменилась затемнением сразу же на завтрашнее утро, где они с Юнги просыпаются в одной кровати, и не ясно вообще, как такое вышло, ведь смена сцены никогда не даст нам ответов. Но они будут счастливы в объятиях друг друга, хён будет шептать в его макушку, что нужно было признаться раньше, и… Глупые фантазии. — Не, ну ты на вопрос-то ответь! — Мину кажется, что он звучит нормально. Адекватно. По-доброму, даже, без нажима, не давит, но… нет. Совсем нет, Чимин даже забывает каково это — дышать. Юнги сам очень нервничает. О ч е н ь. Вот сейчас Чимин скажет свое тихое: «да», — и он его поцелует. Ну, сначала скажет, что, мол, я знал, и, знаешь, я не против, и, может, чисто, там, по-братски, подолбимся в десна, братан? Да, глупо, но Юнги так хочется попробовать эти пельмехи на вкус. Он уверен, что с Чимином очень приятно целоваться, его приятно трогать — тоже, ведь Пак выглядит таким мягким, и его щечки тыкать хочется, особенно когда на его лице расцветает улыбка. Чиминни очень красивый. — А что, если да? Ударишь меня? Убьешь? Блять, хён, что, если да, а? Если я гей? Если я влюблен в парня, а? Что ты мне сделаешь? Что ты мне… Чимин не договаривает. Старается осмыслить, что он это сейчас вслух сказал, а не только в своей голове. Что он, правда, признался грозному гопнику со двора, что он парень нетрадиционной ориентации. Пак ждет худшее. Худшее и получает. — Влюблен? В… парня? У Юнги тут мир рушится. Чимин влюблен. Чимин гей и влюблен. Конечно же, не в него! Мин звучит задушено, изучает взглядом стол, бычки в пепельнице, пальцы блондина, что нервно сжимают скатерть стола, и ему кажется, что это второе самое болючее событие в его жизни. — Да, — Пак хотел перевести все в шутку, правда, только что. Хотел сказать, поржать, мол: «Ха-ха-а-а, поверил? Да ты че, Юнгез, я по девочкам, брат, еще по одной?» — чтобы еще чуть-чуть насладиться его обществом, присутствием, но слово вылетело само по себе, совсем неожиданно и сопоставимо с апокалипсисом. Тишина. Юнги старается размеренно дышать и заново жить, Чимин решает, раскрывать ему карты до конца или нет. На весах слишком многое — с одной стороны признаться и, наконец, отчистить свою душу до конца, и, возможно, будет радужный исход для самого Чимина, но это уже из ряда фантастики. С другой стороны — поиск новой квартиры, возможно, разбитое лицо, возможно, вообще не живой Пак, что, Чимин надеется, не вероятно вообще. Юнги стремно. Серьезно, стремно, сплюнуть хочется, и даже не знает, от чего. Если бы Чимин сказал, что не, по девочкам, он бы чувствовал себя не настолько… стремно, да. — Он… знает о твоих чувствах? — слова даются с трудом, как первая сигарета после месячного перерыва. Юнги, правда, боится ответа, что, мол, да, и мы счастливы вместе, на самом деле. — Нет, ты что, я… нет, хён, он не знает. Да и я не скажу никогда, он… — Чимин говорит сумбурно, бегает взглядом по столу и сжимает и разжимает кулаки, справляясь с эмоциями, стараясь не краснеть и не смотреть своему гопнику в глаза — кажется, будто сразу все поймет и цирк этот весь неуместен. — Он никогда на меня в таком свете не посмотрит, он… он натурал, в общем, да и пошлет меня куда-подальше, счастье будет, если не изобьет. У блондина вырывается нервный смешок, и он наконец-то поднимает неуверенный взгляд на Юнги. Мин сидит, как по струнке, и взгляд такой озадаченный, немного отрешенный, но он смотрит четко Паку в глаза, забавно сведя брови на переносице. — Вот… — он тяжело вбирает воздух и голосом обиженного ребенка, продолжает, — вот я бы тебя никогда не ударил… — Ты уже бил меня, — подмечает блондин, улыбаясь. — Захлопнись, я не о том, — огрызается. — Если бы ты подошел ко мне и… и сказал, что, ну… Юнги очаровательно краснеет, и Чимину многого стоит, чтобы не умилиться и не потрепать парня по щекам. — Ты мне нравишься? У Чимина сердце пропускает удар, у Юнги, походу, совсем останавливается. Ведь явно не то же имеет в виду, просто подталкивает затупившего неуча к правильным словам, но… — Ты мне тоже. Что. Что? — Что? — Ты…м-мне нравишься, Чиминни. — Боже, хён… Чимин не сдерживается и закрывает себе рот ладонью. *** — Да, ты мне нравишься, наверное. — Наверное? — Ну, так, чутка. — Чутка? — Бля, ты че, еврей, что ли, спрашивать постоянно? — Господи, ты такой придурок, Хосок! — Тэ садится на кровати, простынь, что вместо одеяла, съезжает по груди. — За языком-то следи, — Хосок натягивает ее наоборот чуть ли не до подбородка и бубнит в ткань. — Я только что трахал тебя на протяжении трех часов, ты серьезно? — Замолкни, а, — рыжий звучит задушенно. Он говорит это не со злости, не с раздражения безумного, ему просто очень неловко. Ему немного стыдно, но не за все то, что случилось, а за… за себя немного, за то, как отзывался на прикосновения, как просил еще, и… господи, лучше бы не вспоминал. И скольких же усилий ему стоило сказать даже эту простую фразу про «нравишься». — Ты мне нравишься, да, нравишься, зеленоволосый придурок. Давай, смейся! Чон накрывается простыней с головой и не ждет чего-то милого. Сейчас Тэхён реально рассмеется, скажет ему одеваться и выпнет из квартиры, потому что… ну, может, это была его цель, кто знает-то? Но Тэхён не смеется, он заползает к Хосоку под простынь и обвивает его руками поперек талии, утыкаясь носом в шею. — Не буду, буду обнимать тебя и зацеловывать всего, — бубнит Ким. — И моя целеустремленность меня радует, я ведь месяца два, как переехал, по тебе тащился, а тут вот все как сложилось. Ты в моей кроватке, в моих руках, о-о-ох, — панк вздыхает счастливо, еще сильнее стискивая гопника в объятиях, и отрывисто чмокает его в плечо и шею. — Ладно, прекрати, я спать уже хочу… харе слюнявить мне шею! — Тэхён со звучным чмоком отрывается от манящей кожи, любуясь небольшим покраснением, а уже потом вникает в слова. — Что? Спать? А как же разговаривать до утра и узнать друг про друга все-все? — А никак, я сплю, — Хосок даже показушно начинает сопеть, но Тэ громко скулит, мол как так, негоже в такой момент спать ложиться, но Хосок зыркает на него, а зеленоволсый надувает губы. — Может еще разик? — Чтобы опять на три часа затянулось? Иди нахуй, а, — Чон поворачивается к Тэхёну спиной и тут же чувствует, как парень прижимается к нему. — Ну ладно, спать, так спать, только вот ты будешь всю ночь чувствовать своей задницей мой стояк и чувствовать угрызение совести. Хосок на это только закатывает глаза, но, тем не менее, прижимается спиной ближе к тэхёновской груди, спокойно выдыхая. На грани периферии сна и сознания слышит еле различимое: «Люблю тебя» и чувствует себя как никогда защищенным и счастливым.