Право на выбор

      Всю дорогу до дома Мерфи старался не думать о том, что, возможно, сделал все еще хуже. Потому что это с ним Джайна была нежна и терпелива, и даже когда ее охватывала жажда грубого секса — что, к счастью, случалось нечасто, — она никогда не заходила дальше, чем удовольствие могло превратиться в пытку. Но он догадывался, что на пленного скайкру эта ее деликатность может и не распространяться. А еще Мерфи чувствовал, что хотя Джайна не видела в Беллами соперника — за человека она «чучело» не считала, — но все равно: тот занимал мысли и чувства того, кого она называла своим мужчиной, плюс то, что Мерфи сдуру рассказал ей об их столкновениях, и она считала, что теперь Блейк должен ответить за свое несправедливое отношение к нему, Мерфи... Все было слишком сложно. И хотя на его прямую просьбу «не калечить» она легко согласилась, но он не был уверен, что понимание границы между «причинить боль» и «покалечить» у них с Джайной одинаковое.       Нехорошие предчувствия усилились, когда они подошли к дверям его дома, и он понял, что внутри уже кто-то есть — из окошек пробивался свет от свечей, разгоняя сгустившиеся сумерки.       — Я же приказала заранее подготовить пленника для нас, Танос его сюда привел, но присутствовать не будет, не волнуйся, — пояснила Джайна в ответ на его взгляд. — Нам не понадобится охрана.       Если Мерфи и сомневался, что Беллами, в каком бы он состоянии ни был, будет послушно участвовать в играх Джайны, то все эти сомнения отпали, едва он вошел внутрь.              У него было мало мебели — воины Азгеды вообще жили по-спартански, и то, что ему достался деревянный дом, а не хижина из подручных материалов и не тканевая палатка, само по себе было привилегией не для всех. В свое время он не сразу это понял, зато, когда дошло, ему стало ясно, что Джайна с самого начала проявляла к нему интерес, и далеко не как к просто представителю скайкру. Высокая широкая кровать, которая лишь немного уступала той, что в покоях Командующей, явно предназначалась не только для сна. Это он понял с первого взгляда, и потом, когда они с Джайной уже использовали ее по назначению, спросил — зачем она в его доме.       — Люблю перемену обстановки, — усмехнулась вождь. — Иногда предпочитаю приходить сама, а не вызывать к себе.       Собственно, удобные ложа для занятия любовью, в настоящих деревянных домах, были единственным, чем Джайна себя баловала. Во всем остальном она соответствовала своим воинам, от аскетичного быта в целом до изматывающих тренировок в полной боевой выкладке. С едой ее баловала уже повариха, сама же Джайна ничего лишнего не требовала. Но вот в сексе она была гурманом.       Мерфи знал, конечно, что он для нее не первый, не последний, и не единственный даже в текущий момент, и это было нормально. Но только с ним она позволяла себе засыпать до утра после ночи любви, и только он жил в таком доме, как у нее самой. За всю самостоятельную жизнь Мерфи это был его первый и единственный собственный дом, он успел за эти месяцы в нем освоиться, привыкнуть, и действительно начал чувствовать себя дома и в безопасности, заходя в эту небольшую комнату с двумя маленькими окошками, неровно выдолбленными в стене. Большую часть пространства занимала та самая кровать, что его вполне устраивало. Он закрывал за собой дверь, иногда даже засов задвигал, хотя никто и так без разрешения не входил. Не то чтобы ему было что прятать, но сама возможность контролировать собственную территорию была приятной и придавала уверенности и в себе, и в своем месте среди этих людей.              Сейчас в этом доме были чужие. Неважно, что это был всего лишь охранник Джайны — Мерфи его не звал. То, что кто-то мог без спросу войти в его дом, оказалось куда более неприятным, чем можно было ожидать, но все это мгновенно вылетело из головы, едва он переступил порог и увидел на этой самой своей обжитой кровати, до сих пор бывшей самым уютным местом в его жизни, растянутого кожаными ремнями и цепями обнаженного человека. Беллами. Конечно, никого другого Мерфи тут обнаружить и не думал, но все равно остановился на пороге, всеми силами стараясь удержать на лице непробиваемо спокойное выражение.       — Я ведь наблюдала за ним на площадке, — сказала за его спиной Джайна, — и решила, что устраивать тут бои было бы некстати. Я хочу секса, а не драки. Надеюсь, ты не разочарован моей не самой честной игрой.       — Нет, — отозвался Мерфи. Потому что последнее, чего ему хотелось, так это чтобы Джайна, играясь, убила Беллами прямо здесь. А пришлось бы, потому что добровольно он бы ей не дался.       Вождь чуть подтолкнула его в спину, чтобы дорогу не загораживал, и вошла первой.       — Сам справился? — буднично спросила она огромного воина, который стоял в ногах кровати, ожидая приказа.       Тот неопределенно мотнул головой и как-то неохотно ответил:       — Зенас помог.       Джайна не казалась недовольной, скорее наоборот. Она обошла постель, не отрывая взгляда от Беллами, а Мерфи не мог себя заставить на него взглянуть и неотрывно следил за передвижениями вождя, не в силах двинуться с места. А надо было. Если Джайна не будет уверена, что он на ее стороне, как всегда, если почувствует его колебание, если поймет, что он с ней играет, — Беллами лучше не станет, а сам Мерфи вряд ли останется тем, кто он сейчас в этой деревне. В другое время он бы на это забил и вылетел бы из этой чертовой комнаты пулей, чтобы ни секунды в этом всем не участвовать... но сейчас только расположение Джайны могло ему помочь спасти Беллами. Пусть и через вот эту, грозящую стать очень длинной, ночь.       — Беллами Блейк высоко ценит свое тело и гордость, — сказала Джайна по-английски, завершив круг. — Раз понадобилось два воина, чтобы привести его ко мне в постель. А я уважаю тех, кто уважает себя. И заниматься сексом с тем, кого уважаешь, куда приятнее, чем с тем, кого презираешь. Ты свободен, — кивнула она Таносу. — Жди снаружи.       Мерфи сделал шаг в сторону, пропуская охранника и, сделав над собой усилие, подошел ближе к вождю.       — И как ты себе это представляешь? — поинтересовался он, упорно игнорируя английский, и заставил себя окинуть Беллами быстрым взглядом. — По-моему, он малость не в форме.       Он больше имел в виду общее состояние, но Джайна поняла его более однозначно:       — О, ты же знаешь, я сумею завести любого.       Она сделала знак, и Танос закрыл за собой дверь, оставляя их втроем.              Заводить Джайна умела. И будить воображение, и возбуждать словами, губами, руками, одним своим видом... Но, конечно, никакое воображение в избитом затравленном Беллами сейчас проснуться не могло, и любой соблазнительный вид ему был глубоко безразличен. Ему явно досталось еще дополнительно, когда Танос с помощником тащили его сюда: на теле добавились новые ссадины и синяки, левое плечо кровоточило, судя по пятну под вытянутыми к изголовью руками. А если добавить то, что с того утреннего «боя», из которого его ударом в голову выбил лично Мерфи, прошло чуть больше половины дня — Мерфи вообще надеялся, что он без сознания. Слишком безучастно и неподвижно тот лежал, не реагируя ни на случайные прикосновения, ни на разговоры о себе, ни на реплики, которые Джайна игриво кидала Мерфи, а он отвечал, не вникая особо в суть. Впрочем, скорее всего, Беллами их и не понимал. Но не узнать голос Мерфи не мог.       — Джон!       На этом месте он понял, что все еще стоит в ногах кровати, а Джайна уже полностью раздетой полулежит рядом с пленником, и легонько поглаживает его грудь и живот, пока не спускаясь ниже. Только тут Мерфи понял, что тот в сознании: слишком явно стиснулись челюсти, и глаза уже не прикрыты, а крепко зажмурены.       — Я все сделаю сама. А ты присоединишься, когда захочешь, — Джайна оставила Беллами, соскочила на пол и ласкала уже Мерфи, попутно стаскивая с него одежду и увлекая к постели. — Я хочу, чтобы ты смотрел.       Смотреть было нелегко. Потому что для него это было хуже, чем те игры с цепями, что устраивала Онтари с ним самим, хоть и не так жестко физически. Он вдруг подумал, что Онтари была честнее — откажись он тогда, она бы скорее убила, но не использовала вот так, как бесчувственную куклу. Он тогда согласился — и не сказать чтобы пожалел позже. Но то был его выбор. Беллами же наверняка предпочел бы смерть. Мерфи не мог огорчаться, что ему не позволили сделать этот глупейший выбор, но и считать, что все нормально, не мог тоже. Все по-прежнему было не нормально. И хищно-возбужденное выражение лица Джайны, которую молчаливое сопротивление скованного пленника заводило все сильнее, и побелевшие костяшки на сжатых кулаках притянутых к изголовью рук Беллами, и его каменное лицо, на которое Мерфи не мог смотреть, и то, как умелые пальцы, язык и губы все-таки заставляли его тело реагировать против воли разума. Беллами дышал все тяжелее сквозь стиснутые зубы, все сильнее напрягал мышцы, словно хотел заставить себя сделать что-то, что не удавалось. Бесполезность попыток вырваться из крепких браслетов, стягивающих запястья и лодыжки, он понял еще до их прихода — судя по кровоточащим ссадинам под жесткой кожей с металлом, — но попытки подчинить себе собственное тело еще не прекратил, хотя и не мог долго сопротивляться неумолимым пальцам. Мерфи помнил, как пара прикосновений этой женщины к его члену поднимали его, даже если желание до того отсутствовало вовсе. А сейчас прикосновений была не пара и настойчивость их граничила с грубостью.       — Жаль, что он отказывается, — выдохнула Джайна, оторвавшись на секунду от своего увлекательного занятия. — Мы втроем могли бы приятно провести время.       Мерфи не сумел удержать на лице равнодушную маску и уж точно не сумел изобразить согласие, но она поняла его по-своему и на минутку перекатилась к нему для поцелуя:       — Я пошутила. С врагами не играют в любовь, я знаю.       От нее пахло потом, цветами, сексом и совсем чуть-чуть — Беллами. Мерфи сам поразился, как он мог узнать этот запах. Однако узнал бы, даже не зная, что Джайна только что к нему прикасалась.       — Не сердись, тебе тоже достанется. Но сначала — я. Ты можешь пока позаботиться о себе сам, но не перестарайся, тебе еще понадобятся силы...       Она вернулась на прежнее место, а Мерфи с трудом подавил желание остановить, помешать, попытаться прекратить, пока все не зашло слишком далеко.              Впрочем, он быстро заставил себя успокоиться. Джайна не собиралась ни пытать, ни убивать, и дальше обычного, пусть и не самого нежного, секса дело не зайдет. Беллами выживет, а если не будет дергаться, может, еще и удовольствие получит. В конце концов, Мерфи это когда-то пережил — и Беллами переживет. А что он предпочитает изнасилование согласию, это его проблемы. Может, он мазохист. Хотя вряд ли. Он просто упертый осел с гордостью, которую по габаритам превосходит только его тупое упрямство. Ему достаточно открыть глаза и по-хорошему дать ей понять, что он хочет участвовать, и она снимет цепи, она же любит качественный секс, и чувствует, что Блейк может его обеспечить, иначе бы ее тут не было... Только «по-хорошему» он никогда не согласится, и все будет по-плохому. Но все равно он выживет. Сейчас Джайна наиграется, Мерфи отвлечет ее на себя, утомит наслаждением, как обычно, и она наверняка уйдет, не захочет же она спать в постели с пленным скайкру, да просто в одном помещении с ним вряд ли захочет ночевать, даже если бы тот не упрямился сейчас, демонстрируя отвращение к ней всем видом. Ну, почти всем.       Мерфи надеялся, что она не забыла собственных слов, и потом Беллами останется с ним, как он давно настаивал. Пусть все думают, что он дорвался до мести, главное, что Беллами будет какое-то время в относительной безопасности. Надо только перетерпеть пару ближайших часов.       — Подай мне мою одежду, — бросила вдруг Джайна, и Мерфи автоматически выполнил ее просьбу-приказ, не очень понимая, зачем. Понял, когда одежда полетела к изножью кровати, а Джайна растянула в пальцах тонкий, но прочный кожаный шнурок, хитро свитый небольшой петлей.       — У нас в планах долгая игра, — сказала она непонятно кому — на местном языке, но глядя в лицо Беллами, которого ее многообещающие интонации заставили открыть глаза. — Хочет он этого или нет. Но награду в этих играх получат не все...              За временем следить было трудно, Мерфи мог только считать вдохи-выдохи, да ориентироваться на Джайну и ее оргазмы. Он уже понял, что ему в этот раз не придется к ней прикасаться, да он и не хотел; все, что ему было нужно — чтобы она устала, чтобы оставила в покое Беллами, чтобы слезла уже с него, сколько можно!       Джайна вскрикнула в последний раз — Мерфи знал этот вскрик, он означал, что на ближайшие полчаса-час, а может, вообще на сегодня, ей ничего не захочется. Может, она наконец оставит их вдвоем... С Беллами точно хватит. Даже если бы он был в своей обычной форме всегда готового альфа-самца, ему уже было бы достаточно.       — Твоя очередь, он твой, — чуть задыхаясь, сказала Джайна, соскальзывая на постель, и внезапно добавила: — Я хочу видеть.       А вот это было неожиданно. Он никак не думал, что ей захочется присутствовать, надеялся, что ей не слишком приятно и знать-то, что он может еще с кем-то заниматься сексом, а уж смотреть... Но не скажешь же ей, что у него настроения нет!       Потому что настроения, может, и не было, но то, что он только что наблюдал, против его воли и отвращения к происходящему действовало крайне возбуждающе — наверное, рефлекс на Джайну в постели сработал. И его так и не отпустило, а она это видела, только истолковала неправильно. Разумеется, глядя на его полную боевую готовность, трудно было предположить, что секс сейчас — последнее, чего он желал.       Джайна приподнялась, потянулась к нему за поцелуем:       — Смелее. Я не буду мешать. И мне все равно, будешь ты груб или нежен, я знаю, что ты к этому мерзавцу неравнодушен, мне знакомо это чувство, так что не надо изображать то, чего нет, и скрывать то, что чувствуешь... Но тебе нужно это сделать, так или иначе.       Это был первый раз на памяти Мерфи, когда ему захотелось, чтобы Джайна была тупой и бесчувственной. Тогда она не попала бы настолько в точку. Тогда она не знала бы больше, чем он сам себе хотел признаваться.       — В этом нет ничего плохого, — продолжала Джайна, откидываясь на подушках. — Мужчина имеет право хотеть того, кого пожелает. Неважно, кого. Сверху всегда тот, кто сильнее. Тот, кто берет. До сих пор он брал тебя. Пусть не в постели, но так и было. А теперь ты возьмешь его. Ты это заслужил. И он тоже.       Никто такого не заслужил, дура. Ни один человек.       — Но если ты не считаешь это достойным, — вздохнула Джайна, и он вздрогнул, — если не хочешь сам, я позову Таноса. Он ждет снаружи. Танос сделает все за тебя, а ты просто будешь смотреть. Жаль, что ты не хочешь взять то, что тебе полагается.       «Чего только ни сделаешь, чтобы выжить». Все повторяется, да? И это посильнее ошейника.       Впервые за их разговор на влажных простынях пошевелился Беллами. Только сейчас Мерфи осознал, что говорили они на английском, и тот теперь точно все понимал. Повернул голову и молча нашел взглядом Мерфи. Столько холодной ярости в этих обычно теплых глазах он не видел никогда, даже в той клетке после допросов, даже на площадке перед последним ударом. И больше чем когда-либо соглашался, что — заслуженно. Наверняка Беллами предпочел бы сдохнуть в самом начале под пытками или от голода после, чем проходить через все это. А сдохнуть ему не дал Мерфи. И не даст... Все слишком далеко зашло. Теперь только вперед, иначе никак.       — Нет уж, — твердо сказал он, не отводя глаз. — Никаких Таносов.       — Я принесла еще это, — Джайна, никак не отреагировав на само его согласие, протянула руку к брошенной в ногах постели одежде, вытащила и передала ему маленькую стеклянную баночку с плотно закрытой крышкой. — Не хочу, чтобы ты повредил самую важную часть твоего тела после головы.       На его недоуменный взгляд она тихонько рассмеялась:       — Это смазка, глупый. Без этого ничего не выйдет. Хочешь, я позову...       — Нет! — вырвалось у него раньше, чем она договорила. — Я же сказал.       — Он бы помог его подготовить. Но как хочешь. Могу только сказать, что удобнее будет, если положить его иначе.       Глаза Беллами все-таки закрыл снова, и Мерфи был ему за это благодарен. Сопротивляться сильным рукам Джайны тот тоже не стал, позволив отстегнуть ножные браслеты и столкнуть себя на пол, почти на колени. Теперь скованные руки вытягивали тело Беллами почти поперек высокой кровати, так что его лицо скрывалось в простынях, и чтобы оказаться «сверху», Мерфи только нужно было подойти сзади. К его собственному отвращению, мгновенно подсунутая богатым воображением картинка вызвала новую волну возбуждения.       Раздался стук в дверь, Джайна с сожалением вздохнула — это был условный стук Дакора; но заходить он на этот раз не стал.       — Я вернусь, Джон, — сказала она, поднимаясь и привычно накидывая на плечи плащ. — Не теряй времени.       Он не будет терять.              Мерфи дождался, пока она выйдет за дверь и скользнул на край кровати. Почти упал рядом с Беллами, склонился ниже, не решаясь его коснуться, и торопливо заговорил:       — Слушай, я не хочу, я ничего этого не хотел, просто иначе никак не получается. Если этого не сделаю я, она отдаст тебя им — сначала тот лось за дверью, потом вернут тебя этим... с площадки. Но если это буду я, она оставит нас в покое!       — Ты можешь не врать? — вдруг хрипло сказал Беллами, не поднимая головы, впервые за весь вечер подав голос, и Мерфи словно обдало физически ощутимой волной ненависти. — Я видел, как ты «не хочешь».       Мерфи зажмурился, утыкаясь лицом в простыни рядом. Не врать... Он не будет врать. Ни Беллами, ни себе. Поднял голову и твердо сказал, не сводя глаз с черных кудрей перед собой:       — Да. Но я хочу тебя, а не это издевательство. Только если я сейчас этого не сделаю, тебе станет еще хуже. А я больше не могу... Я не могу позволять им тебя убивать.       Он поднялся на ноги и повторил про себя: «Я хочу тебя». Это была правда: и что хотел — всегда, наверное, но если бы не Джайна, не осознал бы этого, может, никогда. И что многое отдал бы за то, чтобы осознать как угодно, но не так. И что не сможет сейчас отступить, потому что это будет означать бросить Беллами своре диких собак, обрекая на боль, унижение, а потом, вероятно, все-таки смерть, и все это будет совсем не быстро.       Нет. Уж как вышло.       Хлопнула дверь.       — Танос готов помочь, — сказала Джайна, и вдруг Мерфи понял, что это уже не предложение помощи. Это угроза. Ему, а не Беллами. Она играет, но ей надоело. Она хочет научить его справедливости в ее представлении, и начинает сердиться, что он не берет то, что она предлагает. Но даже ради ее удовлетворения он не мог сейчас изображать то, что ненавидел больше всего. Пусть она получит свое, пусть это произойдет против воли Беллами, раз иначе никак, но будет так, как это сделает Мерфи. Ей все равно, будет он груб или нежен? Отлично. Он ни с кем за всю жизнь не был таким нежным, каким будет сейчас.       Мерфи никогда особенно не интересовался этой областью секса, хотя, как и большинство на Ковчеге, не страдал гомофобией,— просто как-то ни к чему было. Но простая логика и намеки Джайны указывали нужное направление. Он решительно снял крышку и окунул пальцы в нагретое теплом его ладони содержимое и словно отключился от всего: от отчаяния, неловкости, смущения, от чувства вины, от медленно вновь разгоравшихся глаз Джайны. Теперь были только его пальцы, губы, голос — и закаменевший на этом пыточном ложе человек, ради которого Мерфи когда-то был готов умереть. И сейчас тоже. Но сейчас от него не умереть требуется.              Он склонился совсем близко, чтобы негромко шептать почти в самое ухо Беллами какие-то ласковые слова, которые выскакивали сами, минуя сознание, гладил сведенные веснушчатые плечи и спутанные кудри свободной левой рукой, пока скользкими от смазки пальцами правой осторожно пытался проникнуть между его сжатых ягодиц, надеясь, что тот поймет: все равно они просто так отсюда не выйдут, и можно упереться, как всегда, а можно попытаться сделать все быстро и максимально безболезненно.       — Просто позволь мне, и можешь потом ненавидеть меня всю жизнь, — вырвалось у него также тихо, но с отчаянием, когда он понял, что ничего не помогает, — по крайней мере, она у тебя будет, ну пожалуйста, Белл!       Он впервые произнес это имя, никогда не называл его так раньше, только совсем про себя, потому что считал, что это не для него, у него права нет, что это только для Октавии, Кларк, Нейта или Харпер... Но сейчас почему-то именно это слово словно оказалось паролем. Беллами как-то разом обмяк — не сознание потерял, нет, для этого он был слишком сильным, все равно слишком, — распустились словно завязанные в узлы мышцы, расслабленно опустилась до сих пор жестко приподнятая на застывшей шее голова, а пальцы Мерфи наконец достигли нужной точки, и он уловил тихий безнадежный вздох. Беллами уступил.       Дальше для него все слилось в туманный клубок движений, усилий, лишенных каких-либо мыслей, кроме все тех же ласковых глупостей, которые он теперь молчал, передавая их успокаивающими поглаживаниями, нежными прикосновениями, осторожно ладонями обхватывая напряженные бедра. Он входил медленно, давая время привыкнуть и добровольно пустить его дальше, старался двигаться плавно, не глубоко, не напористо, хотя сдерживаться становилось все труднее. В какой-то момент ощутил ответное движение и на несколько секунд забыл вообще обо всем, кроме одного: Белл отозвался. Но после, уже без сил опустившись на постель рядом, остро осознал, что это был не ответ — это было «кончай уже, хватит!»       — Ну наконец-то, — раздался довольный голос Джайны рядом. Она уже быстро одевалась — для нее представление окончилось на нужной ноте и вовремя, наверняка Дакор заходил не просто так, и ей давно надо было уйти. — Тебе стало легче?       Нет. Стало еще тяжелее. Но зато сейчас она уйдет, а Беллами останется, и Мерфи скорее сдохнет сам, чем еще кого-то к нему подпустит.       — Конечно, — отозвался он, стараясь отдышаться.       — Ну вот и замечательно... — Джайна застегнула перевязь меча и выпрямилась — стройная, сильная, властная. И, кажется, действительно довольная. — Я перенесу завтра все дела на вечер, отсыпайся. Позвать Таноса? Да нет, чтобы помог тут убрать, — кивнула она в сторону распростертого на краю кровати Беллами. — Я прикажу ему не думать о сексе, ты прав, на сегодня с твоего Блейка хватит.       «С твоего». Да уж. Но вообще Мерфи ни слова не сказал про «хватит». Хотя, конечно, только об этом и думал с самого начала томного вечера.       — Я сам, — отозвался он. — Мне стоит научиться самому за собой убирать.       — И то верно, — усмехнулась вождь и направилась к двери. — Но Танос останется снаружи. На всякий случай.              ***              Мерфи поднялся, дошел до двери и задвинул засов, чтобы Таносу или кому-то еще не пришло в голову проведать его без приглашения, торопливо натянул штаны и бросился к кровати. Наручники полетели в угол, но Беллами оставался неподвижным, словно и не ощутил, что свободен. Мерфи вспомнил о кожаной петле, все еще сдавливающей его член и яички. Черт, это хуже наручников!       Он попытался приподнять Беллами, чтобы помочь перевернуться, но тот, наконец, шевельнулся — вцепился пальцами в простыни так, что перевернуть его можно было только вместе с постелью. Конечно, сейчас ему паршиво, и он, может, с трудом сдерживается, чтоб не пришибить Мерфи, потому и не хочет подниматься. Но сам он с этой петлей не справится.       — Позволь мне помочь. Все закончилось. Можешь меня убить, если хочешь, но дай мне помочь сначала. Пожалуйста!       Он чувствовал, что еще немного и просто разревется, как девчонка. Потому что вынести все это было практически невозможно: он только что фактически изнасиловал того, кого хотел защитить, и теперь делает только хуже каждым словом, каждым движением, самим своим существованием, и неизвестно, как теперь выбираться из всего этого. Мерфи ненавидел насилие и насильников, а потому теперь ненавидел себя, хоть и понимал, что иначе было нельзя, но он же еще и удовольствие получил, пусть и только физическое. Это противоречие разрывало его изнутри куда сильнее, чем когда он действовал. Тогда было некогда думать, а сейчас от мыслей некуда было уйти. И еще он прекрасно понимал, что Беллами его тоже ненавидит, теперь сильнее, чем когда-либо. Мерфи же сам все делал для этого последние две недели и особенно сегодня. Фиг бы с ним, пусть ненавидит, не первый раз, но теперь же он к себе вообще не подпустит, а ему надо не только этот чертов шнурок снять, но и раны обработать, и устроить как-то поудобнее, и пить-есть он наверняка хочет...       Беллами выпустил смятую ткань из рук и медленно сполз на пол, все еще пряча лицо. Мерфи видел его сжатые кулаки, напряженное горло, по которому бешено ходил кадык, и это зрелище на какие-то секунды словно заворожило, но он спохватился. Метнулся в угол, к кувшину с водой, налил полный стакан — это важнее еды, сейчас его самого мучила жажда, а уж Беллами, после этого марафона-то...       — Выпей, — тихо сказал он, опускаясь на пол рядом.       Глиняный стакан в его руке дрожал, и он уже пожалел, что налил до краев — сейчас прольет же половину. Внезапно стукнуло воспоминанием: челнок, окровавленные тряпки, измученное приступом лихорадки позеленевшее лицо и резкий удар по руке, отшвырнувший протянутую Мерфи чашку с водой. А ведь тогда ненависть была чуточку меньше.       Он все пялился на стакан, когда тот ухватили немного неуклюжие после наручников пальцы Беллами и вынули из его, моментально разжавшихся.       Мерфи следил за тем, как жадно тот пьет, прикрыв глаза и делая крупные глотки. Потом отобрал опустевший стакан, принес еще.       — Отвернись, — хрипло сказал Беллами, отдавая посуду. — Не смотри.       Мерфи знал, что он будет пытаться сделать, и знал, что не получится, но послушно отвернулся и сидел рядом, слушая спиной срывающееся дыхание и молчаливую неловкую возню. От этих звуков почему-то сжималось сердце и хотелось что-нибудь разбить, сломать, кого-нибудь ударить, но он заставлял себя сидеть неподвижно.       — Я не могу это снять, — все так же хрипло и отрывисто сказал Беллами, и в груди что-то перевернулось от безнадежного отчаяния в его голосе.       — Помочь? — стараясь говорить спокойно, чтобы не оттолкнуть, отозвался Мерфи и аккуратно отставил подальше стакан, который только чудом не хрустнул в его руке до этого момента.       — Да.       Мерфи помог ему перебраться на кровать и почти силой уложил на спину, а сам опустился на колени на пол рядом. Снять перетяжку удалось не сразу, пришлось резать ножом, и Мерфи отчаянно боялся задеть нежную кожу, но тянуть дольше было нельзя, зрелище и так было жутковатое. А еще он понимал, что снять петлю — только половина проблемы. Что по этому поводу думал Беллами, он боялся предполагать и спрашивать. Но что там спрашивать. Зажмуренные глаза, закушенная губа, сжатые кулаки… в лучшем случае пошлет, в худшем оттолкнет и будет мучить себя дальше.       Мерфи, больше не раздумывая, осторожно обхватил пальцами его член, напряженный, как и час назад — всего час или чуть больше, а по ощущениям словно пара суток прошли! — с вздувшимися венками, но уже потихоньку теряющий страшноватый синюшный оттенок, и плавно провел рукой вниз, вверх, следя за лицом Беллами. Тот все так же закусывал губу, не открывая глаз, и под кожей ходили желваки — он ничего не мог сделать: ни ударить, как ему, наверное, давно хотелось, ни послать, ни отказаться, как бы все это ни было мерзко. Это была только разрядка, но она ему просто необходима сейчас, и в силах Мерфи сделать все так, чтобы хотя бы не причинить лишней боли. А если получится, то и... Он разжал пальцы, успел уловить, как изменилось лицо Беллами — словно тот хотел попросить «не останавливайся», но, конечно, промолчал, — и склонился ниже. Губы и язык нежнее рук, а эффект не хуже. Во всяком случае, так было для него самого. Судя по тому, как подался вперед и чуть вверх с тихим стоном Беллами, для него тоже. Это был стон далеко не от боли, в этом-то Мерфи точно разбирался.       Он опасался, что после всего, что сегодня было, понадобится много времени, и все-таки боли не избежать, да и само участие Мерфи будет мешать, вряд ли ведь забылось, что он делал с Беллами каких-то четверть часа назад, — но, похоже, у того не осталось моральных сил на лишние переживания, зато осталось полно сил «альфа-самца», так что кончил он очень быстро. Спермы оказалось много, но Мерфи упрямо не выпустил его до самого конца. Справедливо было и ему самому хоть немного не самого приятного огрести, после всего, что он тут творил. Он прислонился лбом к бедру Беллами и попытался унять нервную дрожь.              — Что ты хочешь делать дальше? — спросил тот спустя несколько тягучих минут. Он успел отдышаться и успокоиться, и его голос звучал почти как раньше, но в чем заключалось «почти», понять было трудно.       Мерфи заставил себя поднять голову и посмотреть ему в лицо. Он был прав. Беллами пережил и это, а куда бы он делся. Его не покалечили, и боль причинили больше гордости и самолюбию, чем телу. Однако насколько он знал Беллами, тот бы предпочел, скорее, наоборот.       Неважно. Важно, что все закончилось.       — Попробую уговорить ее оставить тебя в покое. Ты завтра все равно не сможешь участвовать в тренировках, тебе нужно какое-то время для восстановления, и она это понимает. А я... Это ей больше не интересно. Она своего добилась.       Беллами сумрачно усмехнулся.       — А потом? Я буду работать твоей подстилкой, пока не надоем?       Мерфи словно обожгло, но он сдержался, потому что — а как еще это все могло для Беллами выглядеть?       — А когда ты будешь в норме, мы свалим отсюда.       — Мы?       — Мы! — все-таки не выдержал и повысил голос Мерфи. — Я не мог тебя вытащить, пока ты висел в пыточной хижине, я не мог тебя вытащить, пока ты валялся без сознания на тренировочной площадке, я и из той клетки не мог тебя вытащить, пока ты делал вид, что меня не существует, и жрать отказывался! Но теперь я могу хотя бы попытаться, и...       — А зачем ты вообще вмешивался? — вдруг приподнялся на локтях Беллами, а потом и сел, хотя видно было, что ему больно, и Мерфи снова обожгло — на этот раз виной. — Что, совесть заела? Пришел тогда позлорадствовать, но нервишки сдали? Надо было уходить и не разыгрывать этот театр, наслаждался бы жизнью дальше! Наконец дорвался до крутой телки и стал своим для дикарей — ну, хоть для кого-то! Зачем помешал им меня убить? Что мне теперь со всем этим делать, а?!       Мерфи сперва задохнулся от неожиданности, а потом вдруг услышал, что под этой яростной злостью, под всеми этими обвинениями и вроде бы презрением к жалкому ничтожеству Мерфи звенит отчаяние, растерянность и отвращение. Не к Мерфи. К себе.       Захотелось то ли со всей силы стукнуться лбом о массивное изножье кровати, то ли обнять Беллами и долго гладить так, чтобы тот и думать забыл обо всем плохом, то ли разозлить еще больше, чтобы ударил, чтобы выместил все отчаяние и гнев на нем, он даже защищаться не будет... Мерфи поднялся на ноги и сказал максимально спокойно, чтобы и самому не сорваться, и его истерику прекратить:       — Мне надо твое плечо перевязать, ты и так всю постель заляпал кровищей, а тебе надо поесть и заснуть. А про подстилки, побеги и мои причины поговорим завтра. Но если хочется себя пожалеть, так это не ко мне, могу вон Таноса позвать, он давно готов тебя приголубить. А если хочется морду мне набить — валяй, только дай все же сперва плечо обработаю.       Беллами несколько мгновений смотрел на него, словно не понимая ни слова, а потом так же максимально спокойно ответил:       — Не хочется. Давай, если тебе не надоело со мной возиться.       На последнюю реплику Мерфи реагировать не стал. Молча неторопливо перевязал длинный порез, который было бы неплохо зашить — но уж как получилось, будет еще один затейливый шрам, ничего страшного. Молча принес еду и воду, дождался, пока Беллами так же молча все съест, забрал посуду и предоставил ему самому устраиваться в постели. Подумал, что, может, спать там, где тебя только что насиловали, не самая лучшая идея, но другой кровати у него не было, а на полу спать он Беллами не позволит.              Когда Мерфи задул свечи, наступила почти кромешная темнота, и только спустя какое-то время он начал различать силуэты: вот кровать, вот небольшое окошко, в которое слабо светят отблески далеких костров, а на кровати, на противоположном краю, на фоне светлой подушки чернеет голова отвернувшегося Беллами. Надо было ложиться — хоть Джайна и сказала, что завтра до вечера дел не будет, но у него своих полно. Для начала Беллами хоть какую одежду найти, наведаться к поварихе и уговорить кормить и его тоже, ему нужна нормальная пища и ее чудо-отвары, а еще надо все-таки разведать, как там будет настроение у вождя. Сейчас безопасность Беллами зависит от ее прихотей. С одной стороны, Джайна была умной и до сих пор не производила впечатление взбалмошной садистки, но кто ее знает, чего ждать от женщины, которая сама вчера фактически своего мужчину обеспечила любовником... ну а как его еще назвать? Слово «подстилка» из головы не выходило, но он почему-то чувствовал, что Джайна так пленника не воспринимает. Беллами Блейк впечатлил ее вовсе не покорностью и готовностью ложиться под кого бы то ни было. Мерфи казалось, что теперь, как ни странно, она его все-таки уважает и не только на словах.       До кровати Мерфи дошел, но вместо того чтобы лечь, тихонько взял свою подушку и направился к дальнему углу, где валялось покрывало, сброшенное, видимо, когда пленника приковывали к кровати. Одеяло в постели было одно, хоть и большое, и представить, как после всего он ложится спать рядом, было просто невозможно. Это было бы нагло, цинично и больно для Беллами. Он ничего не скажет, конечно, но наверняка...       — Не выпендривайся, — вдруг сказал с кровати тот, заставив Мерфи вздрогнуть. — Ложись нормально, на полу холодно.       Белл знает, проверял...       — Я не выпендриваюсь, — отозвался он, колеблясь.       — Как хочешь, умолять не буду. — А когда Мерфи все-таки сделал шаг дальше к покрывалу, Беллами повернулся к нему лицом, судя по звуку голоса, и добавил: — Я не хотел на тебя орать. Ты мне жизнь спас. Снова. Так что спасибо и... и все нормально.       Мерфи вернулся на кровать не потому, что он все это сказал. То есть, и поэтому тоже, но главным было то, что на словах «все нормально» у того сорвался голос, и варианты «стукнуться лбом обо что-нибудь или разозлить до драки» отпали сами собой, остался только тот, который Мерфи и воплотил. Кажется, подушку он бросил, где стоял, а в себя пришел только уже лежа рядом с Беллами, обнимая его, прижимая лохматую голову к своей груди. Он гладил вздрагивающие плечи, спину, чувствуя, как тот медленно расслабляется под его руками, и больше не пытался сдерживаться, выплескивая все, что билось в нем изнутри. На этот раз он понимал, что говорил: что все закончилось, что он теперь не позволит никому до Белла дотронуться, что все будет хорошо, что тот должен выкинуть из головы все глупости и думать только о том, что скоро придет в себя и они отсюда уйдут, он вернется в Аркадию и все будут рады видеть его живым, а что было тут — останется тут, а Мерфи никогда никому ничего не скажет, да и вообще свалит подальше, чтобы не напоминать...       — Нет, — глухо оборвал этот нежно-сумбурный словопоток Беллами, не поднимая головы.       — Нет?       — Ты вернешься со мной.       — Зачем?       — Вернешься.       Мерфи хотел было сказать, что это глупо, что после всего он последний человек, который нужен Беллами перед глазами ежедневно, а если тот хочет обвинить его в предательстве, то спасибо, не надо... Но тут Беллами внезапно сам обхватил его руками, прижался плотнее, словно Мерфи был его единственным спасением.       — Пожалуйста, Джон.       Он не знал, что ответить, что само по себе с ним редко случалось, молчал, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть, чтобы тот не отпускал, чтобы обнимал так, пока у обоих будут силы, — и только осторожно скользил губами по его волосам, не целуя, чтобы не раздражать, но остановиться не мог, эти прикосновения были слишком приятны.       — Хорошо. Но давай поговорим завтра, — тихо сказал он наконец в теплые кудри. — Сегодня нам лучше ничего не решать.       — Думаешь, я просто психую? — Беллами все-таки поднял голову, и Мерфи тут же пожалел, что под губами больше нет этой шелковистой лохматости. — Думаешь, завтра передумаю?       — Белл, это я, Джон Мерфи. Убийца, приспособленец, таракан, подонок и предатель, помнишь? Который только что... — он запнулся, но договорил с безжалостным усилием: — ... только что тебя трахнул по желанию своей «крутой телки», от чего еще и удовольствие получил.       Беллами слегка отстранился, не разрывая объятий.       — Вообще-то потом ты умудрился сделать так, что я его получил тоже, — тихо, но решительно сказал он, напрочь игнорируя остальную часть пламенной речи. — После того, как отмазал меня от ее дуболомов, не в первый раз. И знаешь... я зверски устал, — добавил без перехода. — Давай правда завтра.       Еще бы он не устал. Мерфи попытался отстраниться, чтобы не мешать, но Беллами, упав головой в подушку, обхватил его рукой так, что отодвинуться не было никакой возможности, разве что левую руку из-под него вытащить, чтобы не отлежал. На единственной оставшейся — вторая так и осталась валяться на полу — подушке для его головы вполне хватало места, поэтому Мерфи лег рядом и закрыл глаза, слушая постепенно выравнивающееся сонное дыхание Беллами, ощущая тепло обнимающей его руки и гладкую спину под своей ладонью.              Утром, когда Мерфи проснулся, Беллами еще спал. Из объятий он его выпустил, перевернувшись на спину, но не отодвинулся, и его рука лежала на подушке, совсем рядом с лицом Мерфи. Некоторое время тот изучал ее — никогда раньше не было возможности вот так рассмотреть, отмечая каждую царапину, каждую ссадину, каждую складку на ладони, каждый обломанный ноготь или содранную вчера наручниками кожу на запястье, — а потом неожиданно для самого себя чуть придвинулся и поцеловал чуть выше этой ссадины. Беллами не проснулся, только чуть сжал и обратно раскрыл ладонь. Мерфи побоялся разбудить, потому отодвинулся, хотя больше всего на свете хотелось остаться, встал, оделся, и совсем было собрался уйти, но обернулся и не смог не вернуться к кровати. Было у него подозрение, что такую картину он увидит не скоро, если не никогда больше, и нужно было запомнить все получше: загорелая кожа в незаживших шрамах на светлой ткани простыней, черные растрепанные кудри на подушке, расслабленное спокойное лицо, усыпанное веснушками, украшенное двухнедельной темной щетиной, парой синяков и троечкой ссадин, сомкнутые ресницы, приоткрытые чуть припухшие губы, тоже в ссадинах, но все равно красивые, как и раньше, и привычный тонкий шрам над верхней, едва заметный среди той самой щетины.       «Может быть, больше никогда», — подумал Мерфи. Желание поцеловать эти губы нахлынуло стремительно и неотвратимо, справиться с ним оказалось сложно. Головой он понимал, что, наверное, всегда этого хотел, но только после вчерашнего позволил себе это осознать. Когда дошло, что Джайна не имела к его вчерашнему стояку никакого отношения. Когда одно-единственное ответное движение Беллами снесло крышу, отключило от реальности и накрыло его настоящим оргазмом... Глупо теперь было отрицать, что все это время он не мог Беллами забыть-отпустить, не мог не покоряться снова и снова его голосу, не мог долго злиться не потому, что у того неотразимая харизма. Мерфи на такие вещи не покупался или быстро разбирался, чего человек на самом деле стоил за своим обаянием. Все это происходило с ним просто потому, что влюбился, как девчонка, с самого начала, только этим можно было объяснить всю дурость Мерфи по отношению к этому человеку. Никому кроме Беллами он столько не прощал, никому не давал столько шансов вернуться и начать с нуля, никого так не ждал. И никто, со смерти родителей, не оставлял в нем столько горечи и пустоты, когда уходил.       Он отступил от кровати. Беллами это не нужно. Достаточно с него вчерашних откровений, хорошо бы он их просто забыл или счел приснившимися или несерьезными.              Снаружи у дверей обнаружился Танос, который сидел, прислонившись к стене. Всю ночь сидел. Вот заняться нечем...       — Я скоро вернусь, — сказал Мерфи на его ничего не выражающий взгляд. — Проследи, чтобы никто не входил внутрь.       «Особенно ты», — хотелось ему добавить, но он понадеялся, что Танос не идиот и не полезет в дом фаворита вождя только ради развлечения. Было немного страшно за Белла, но приходилось рискнуть. Хорошо бы тот проспал до возвращения Мерфи, а если бы проснулся, догадался не пытаться сбежать из охраняемого дома в центре деревни...       Начать он решил с поварихи — во-первых, хотелось есть, потому что вчера он все отдал Беллами, а во-вторых, это был самый безопасный и безобидный пункт его сегодняшних планов. Малодушно хотелось начать с чего полегче.       Как оказалось, та уже была в курсе — слухи здесь разносились быстро. Эджи, как всегда, почти не разговаривала, поэтому он не удивился, когда вместо ответа на его обычное приветствие она так же привычно молча впихнула ему в руки кусок какого-то темного копченого мяса. По опыту Мерфи знал, что это вкусно, а потому привычно же не стал отказываться. А пока он жевал, совсем не притворно изображая наслаждение, женщина скрылась в глубине хижины, чем-то шуршала там, гремела и постукивала. Когда же он все проглотил, поблагодарил и собрался начать просить о помощи с едой для своего нового жильца — вернулась и, как только что мясо, сунула ему в руки довольно тяжелую плетеную корзину, накрытую относительно чистой тканью.       — Кормить друга, — серьезно сказала она, и Мерфи вздрогнул: и от того, что она вообще заговорила, и от того, что произнесла слово «друг», и от того, что звучало оно не осуждающе и без насмешки.       — Спасибо, — сказал он, повариха улыбнулась своей странной улыбкой, и Мерфи решил обнаглеть, чем черт не шутит. В крайнем случае она просто откажет. — А одежды для него у тебя не найдется?       Эджи молча развернулась и снова ушла внутрь, а когда вернулась — несла сверток, который молча запихнула в корзину же поверх всего.       — Вы похожи, — коротко сказала она и руками обрисовала в воздухе фигуру Мерфи. Он понял — она о размере одежды.       — Спасибо! — снова сказал он, даже не пытаясь скрывать смущенную улыбку. — Ты очень мне помогла.       — Осторожно, — кивнула головой повариха и указала ему на дверь.       Уже выйдя наружу, он понял, что это был совет. Запоздалый, правда. Осторожность в нем кончилась вчера ночью.       Два пункта из списка дел были выполнены. Идти с грузом к Джайне ему показалось неправильным, и он вернулся к своему дому. Танос встретил его все тем же ничего не выражающим взглядом и кивнул, словно отчитался — все нормально. Мерфи кивнул в ответ и зашел внутрь.              Беллами уже не спал. Не соваться наружу он и правда догадался, воду нашел, судя по передвинутому с привычного места кувшину, а судя по относительно гладко выбритому лицу, нашел и нож, отброшенный вчера Мерфи куда-то в угол. Нож лежал рядом с кувшином, а Беллами сидел на кровати под одеялом, чуть боком, опираясь на одну руку. Мерфи он встретил настороженным взглядом, так что тот почувствовал себя слегка неуютно, но взгляд быстро потеплел.       — Я еду принес, — сказал Мерфи, чтобы хоть что-то сказать и плюхнул корзину прямо на одеяло в ногах. — И еще вот это, надеюсь, подойдет.       В свертке, который он сам видел второй раз, оказались плотные штаны из чем-то пропитанной ткани, так что казались непромокаемыми, и грубоватая холщовая рубашка, как у многих мужчин в деревне. Пока Мерфи разбирал продукты в корзине, Беллами быстро оделся и подошел к окошку, осторожно изучая кусочек деревни, который можно было рассмотреть в небольшое отверстие.       — А оружие сможешь достать? — вдруг спросил он, и Мерфи от неожиданности чуть не выронил круглую лепешку, к которой примерялся, чтобы отломить кусочек. — Этот нож не годится...       — Тебе как, гранатомет сразу или самурайской катаной обойдемся? — поинтересовался он. — Это поселение азгедов, тут оружие везде, но везде при деле. Просто так не смогу.       — Тот тип так и сидит у дверей?       — Танос пока там, его скоро сменят, наверное, — ответил Мерфи, запоздало отмечая, как дернулся уголок губ Беллами при звуке этого имени, которым его весь вечер вчера запугивали.       — То есть, просто так не выйти даже ночью. А в окна не пролезем.       Мерфи вздохнул.       — Белл... — осторожно начал он. Тот повернулся, всем видом демонстрируя повышенное внимание, и Мерфи снова захотелось постучаться лбом обо что-нибудь твердое, на этот раз от безнадежности. Неизвестно, что и как глубоко Беллами забил из вчерашнего, но сейчас глаза у него горели прежним упрямством и решительностью. Это было и здорово и ужасно одновременно. Он вздохнул еще раз и продолжил: — Не получится. За тобой, а теперь и за мной следит вся деревня. И помогать нам точно никто не будет... — про Эджи он промолчал, чтобы не давать ложный повод думать, что шанс есть. — Когда нас поймают — а нас поймают, если мы будем ломиться, как лоси, без подготовки, — вытаскивать нас будет уже некому.       — Ты сказал, что мы свалим, — не сводя с Мерфи упрямый взгляд, наклонил голову Беллами, словно именно что собирался стучать об него лбом.       — Сказал. Что сперва ты придешь в норму. А сам собирался придумать, как свалить грамотно и без последствий в виде перерезанного горла для обоих.       — Я в норме.       Конечно.       — А вот я еще ничего не придумал, — честно развел он руками. — Времени маловато было.       — Ты тут несколько месяцев, и до сих пор ничего не придумал?       Мерфи усмехнулся. Беллами, имея в сестрах Октавию, до сих пор даже не представляет, что кому-то может быть хорошо не в Аркадии.       — Да я как-то...       — Пригрелся у командира под боком?       Слышать легкое презрение в этих словах было неприятно.       — Это очень теплый и красивый бок, — стараясь не раздражаться, ответил он.       — Да, и секс запоминающийся, я участвовал, знаю. Круче чем со мной, это точно.       Мерфи закрыл глаза, досчитал до десяти, открыл глаза.       — Белл, не надо, — попросил он. — Я хочу тебя вытащить отсюда, и я вытащу. Только оставь эту демонстрацию для посторонних зрителей, может пригодиться. А я и так знаю, что ты меня ненавидишь, и на этот раз даже согласен, что заслужил, но нам надо держаться вместе. Потом разберемся. Ты есть будешь?       Беллами помолчал, словно переваривая.       — Буду. Когда придумаешь, как свалить, я не хочу на тебе висеть. Ты прав, сейчас я далеко не уйду.       Мерфи смотрел, как он подходит к кровати, опускается на пол, чтоб быть поближе к корзине, как вынимает такую же лепешку, как у него, достает такой же кусок мяса, как тот, что Мерфи сжевал у поварихи, откусывает, и на лице его появляется сперва изумление, потом удовольствие.       — Не думал, что мясо можно сделать таким вкусным, — не отрываясь, удивился он с набитым ртом.       — Ешь все, я еще принесу, — отозвался Мерфи, довольный, что неудобную тему они замяли, а еда Беллу нравится. Вдруг вспомнил, что ему пора к Джайне, и стало будто холоднее. Он поднялся на ноги. — Мне сейчас снова надо уйти. Постарайся не похерить то, что есть, хотя бы. Дождись меня.       — Ладно, в одиночку ничего херить не буду, — серьезно кивнул Беллами, торопливо проглатывая кусок, но не для того, чтобы захватить следующий. Он поднял голову, нашел взгляд Мерфи своим и сказал: — Я не передумал, Джон. Я не уйду не потому, что боюсь снова вляпаться. Я не уйду без тебя. И в Аркадию мы вернемся вместе.       — Зачем? — снова спросил Мерфи, не удержавшись, хотя не был уверен, что хочет слышать ответ.       — Если ты не уйдешь со мной, а она догадается, что это ты мне помог, тогда вляпаешься ты...       — В Аркадию зачем?       Беллами некоторое время молчал, словно слова подбирал, а потом сказал явно не то, что собирался:       — Ты же выбрал нас. Когда спас меня и когда говорил про «свалим вместе». Ты знаешь, где твои люди. А я смогу помочь тебе и там снова стать своим, если будут трудности...       Мерфи отвернулся. Почему-то было обидно, что он не сказал правду, настоящую причину. Вся эта болтовня про «своих людей» звучала жалко и неуместно.       — Скоро вернусь, — сказал он стене, пошел к двери, и уже у порога все-таки не выдержал: — Никого я не выбирал. Я просто не мог позволить им тебя убивать. Это разные вещи.              Джайна была занята. На следующий день планировался ни разу не виденный Мерфи праздник Плодородия, и к ней приходили за последними советами и разрешениями. В другое время он бы очень взбудоражился и попытался приобщиться, местные ритуалы и обычаи его всегда живо интересовали, но сегодня было не до того. Его волновал только Беллами, оставшийся в доме, и его безопасность. Но ломиться к вождю, когда у нее люди, было верхом хамства, а свой месячный, если не годовой лимит на безнаказанную наглость он исчерпал вчера вечером. Пришлось ждать. Однако через час томительного ожидания, когда Джайна сама позвала его войти, она не стала спрашивать, зачем он пришел, начала разговор сама.       — Как прошла ночь? — поинтересовалась она, и чувствовалось, что вопрос задан не из вежливости. Пришлось ответить:       — Вырубился и спал, как младенец.       — А твой подопечный?       — Наверное, спит до сих пор, — махнул рукой Мерфи. — У двери Зенас, на Блейке наручники — никуда не денется.       — Хорошо, — кивнула она. — Хочу видеть вас завтра на празднике.       — Нас? — Мерфи почувствовал, как нехорошее предчувствие заворочалось в груди, как маленький медвежонок, горячий, мохнатый и с острыми коготками.       — Да, мои люди должны знать, что скайкру мне подчиняется. Не ты! — неверно истолковала она его изменившееся лицо. — Твой Блейк. После того, как ты его отбил на площадке, они думают, что я слишком мягка к нему. Из-за тебя.       Мерфи помолчал, подавляя порыв крикнуть: «Им мало, что ли?!» — и спросил небрежно:       — Надеюсь, ты его не отберешь?       — Мне все равно, где он будет ночевать, — пожала Джайна плечами. — Но если ты опасаешься, что его немного потреплют — тебе придется это пережить. Потерпишь пару дней без секса, ты же не любишь секс с кровью... Я готова его заменить, если что, — игриво добавила она.       — Я подумаю, — сказал он, не подхватив игривость, и это была ошибка.       — Тебе не надо думать, — резко оборвала его вождь, разом посуровев. — Тебе надо прийти к завтрашнему праздничному обеденному костру в компании твоего скайкру, и не мешать моим людям. Иначе его приведут без твоего участия. Или хочешь занять его место?       А вот так она вопрос ставила впервые. По усмешке он догадался, что последнее замечание было скорее шуткой, но раньше она так не шутила.       — Я подумаю, мой командир, — не принял он и угрозы с насмешкой, развернулся и вышел, не дожидаясь, пока она отпустит.              До дома он дошел не сразу: сперва его догнал Дакор, позвал на центральную площадь, как громко называлось свободное пространство в центре поселения — там случилась какая-то стычка, требующая вмешательства того, кто смог бы решить проблему мирно и не допустить резни накануне праздника. Когда он помог ликвидировать непонимание между устроителями праздника, его нашел Красс и попросил подойти к тренировочной площадке — хотел, чтобы он посмотрел на предпраздничные тренировки и помог с доведением до ума чего-то вроде показательных выступлений. В другое время было бы приятно чувствовать себя незаменимым, но сейчас его ждал Беллами и завтрашний праздник, грозивший стать испытанием для них обоих, как будто до сих пор им было недостаточно. Машинально подавая советы ребятам на площадке, Мерфи все больше утверждался в мысли, что Беллами завтра из дома выходить нельзя. Надо как-то извернуться и прийти одному, а Джайне придумать какое-то объяснение. Неужели он не сможет?       Когда они закончили тренировку, солнце клонилось к закату. Мерфи решил еще раз навестить Эджи, ведь восстанавливающийся Беллами наверняка уже прикончил утреннюю корзинку. К тому же вечером от нее можно было получить кувшин вкусного кисло-сладкого напитка из ягод, которые утром собирали ее помощники.       Эджи была рада его видеть. Немного покачала головой в ответ на его «а корзину принесу завтра», но дала новую, и напиток тоже, в кувшине раза в полтора больше обычного. А когда Мерфи поблагодарил и собрался уходить, она вдруг сказала, тревожно и неуверенно:       — Завтра праздник.       — Да, — кивнул Мерфи, и умолк, ожидая продолжения.       — Они хотят твоего друга, — сказала она. Пришлось снова кивнуть. — Если не приведешь, они возьмут сами. Будет хуже.       — Предлагаешь просто сдать его им, пусть издеваются дальше? — ему надоело сдерживаться. Эджи дала понять, что не считает Балла врагом, ей можно выговориться, хоть так.       Повариха посмотрела на него, как когда-то смотрела мама, когда он совершал какую-нибудь глупость.       — Зато не убьют. Ни его, ни тебя, — непривычно жестко отозвалась она, и сделала жест, который у нее означал «вали отсюда, не мешай работать». И когда он уже почти дошел до двери, добавила: — Приходи завтра утром с корзинами. И не будь глупым.       Но, похоже, он собирался быть именно глупым.       А у двери дома его поджидал Дакор. Он отпустил Зенаса ненадолго по какому-то важному делу, а сам ждал Мерфи для того же разговора, который только что закончила Эджи.       — Командир не хочет убивать ни его, ни тем более тебя, — глядя Мерфи в глаза, сказал он после ожидаемого «приведи, и все будет хорошо». — Но сейчас от завтрашнего вашего поведения зависит ее репутация. Пойми и сделай все сам. Иначе сделаем мы, и тогда...       — Что сделать, — не выдержал Мерфи, — самому его грохнуть, что ли?       — Просто надень наручники и ножные цепи, я пришлю людей, и мы сами его доведем до места. Я прослежу, чтобы его не убили и не покалечили. — Дакор положил ему на плечо руку, и вдруг до Мерфи дошло, что он, как и Эджи, давно все понял. Но не собирался из-за его привязанности к «чучелу» идти против всей деревни. И разумом Мерфи понимал, что это правильно. Не стоит с точки зрения здравого смысла честь, здоровье и даже жизнь Беллами — да и его тоже — недовольства и недоверия людей к вождю.       — А если это буду я? — спросил он, стараясь не запинаться. — Если это буду я, ты проследишь, чтобы меня не убили?       Дакор сжал руку на его плече:       — Ты им не нужен. Тебя уважают. Но если напросишься... — Он покачал головой, словно осуждая. — Я прослежу. И она тоже.       Мерфи кивнул, не отводя взгляд от его. Этому азгеду не все равно. И жизнь Мерфи для него имеет какое-то значение.       — Спасибо.       — Подумай, стоит ли оно того.       Дакор разжал пальцы и отступил на шаг — возвращался Зенас. Мерфи отвернулся и вошел в дом.       Стоит. Больше, чем что-либо другое сейчас.