Право на выбор

      Беллами, как и утром, сидел на кровати, но вид был такой, будто он только что туда плюхнулся.       — Уж не знал, вернешься ли, — сдержанно сказал он. — Твое «скоро» оказалось тормозным.       — Я принес ужин, — отозвался Мерфи, не ответив на осторожную подколку. — Завтра надо будет обе корзинки отдать.       — Все нормально? Сделал то, за чем ходил?       Мерфи не очень понимал, почему Беллами говорит так, будто спугнуть боится. У него не осталось нервов и сил, чтобы гадать над этим вопросом, его занимал только завтрашний день и решение, которое он принял. Главное теперь было не дать понять, что что-то не так. Потому что не стоит Беллами еще и над этим думать. Ему вредно. Думать. Может помешать, начнет изобретать тупые силовые методы решения проблемы, настолько же бесполезные, насколько безрассудные, начнет снова петь про оружие... У Мерфи не было сил всему этому сопротивляться. Он просто хотел отдохнуть перед завтрашним днем.       — Да, — соврал он, зажигая свечи. В доме становилось все темнее, а ему сейчас не хотелось темноты. — Все нормально. Давай поедим, и я спать хочу. День был тяжелый.       «А завтра будет еще хуже», — промолчал он.       Кусок в горло не лез, аппетита не было вообще. Спустя несколько минут Мерфи оставил попытки что-нибудь съесть и только тогда обнаружил, что у Беллами с едой дела обстоят не лучше.       — Снова решил голодовку объявить? — устало съязвил он.       — Что ты собрался делать завтра? — вдруг спросил в ответ Беллами, откладывая обратно в корзину надкусанный кусок пирога с мясом. — Я слышал ваш разговор. Не все понял, это да. Но не надо мне врать, ладно? Ничего не нормально.       Черт.       — Белл...       — Я, может, и упертый, но не идиот. Если бы ты не врал, что все хорошо, я бы не стал спрашивать. Но ты соврал. А значит, дело касается меня. Да?       Ну почему он умнеет в самое неподходящее время.       — Да, но я сам разберусь. От тебя тут ничего не зависит, ты же понимаешь, — решительно сказал Мерфи. — Не лезь.       — Мерфи. Что. Ей. Надо?       Блин.       — Завтра праздник. Плодородия, если это важно. А народ хочет хлеба и зрелищ, как всегда, — зло отозвался он. — Хлеба ему и так дадут, а со зрелищами напряженка.       Беллами качнул головой, словно муху отгонял.       — Ну и что? Им гладиаторов не хватает? Я уже могу. Даже хочу.       — Им не хватает развлечений! Как вчера, когда я их от тебя отогнал! Только уже с разрешения начальства, всей толпой, и я ничего не смогу сделать. Понимаешь?! Не нужно им с тобой драться, это они уже проходили! Как бы ты ни был хорош, ты не один из них, и бой с тобой не представляет никакого интереса! А вот поиздеваться над одним из бывших лидеров скайкру в честь праздничка — это всем будет очень любопытно...       Запал угас так же быстро, как и загорелся, и Мерфи умолк, тяжело дыша, будто только что сам с кем-то дрался. Ну да, с непробиваемой стеной блейковского упрямства.       — Я думал, они все кулаками решают, если не мечами, — негромко, словно даже задумчиво сказал Беллами после непродолжительного молчания. — Как-то это на клан воинов мало похоже.       — Они обычные люди, — пожал плечами Мерфи. — Лишенные комплексов гуманизма и благородства. Кодекс воина, честь, уважение к противнику — это все для равных. А ты для них не равный с тех пор, как стал «чучелом»... Ты для них вещь.       Было очень больно так говорить, но Белл хотел правды — вот она.       — Это я уже понял, объяснили, — спокойно кивнул тот. — А что будет, если ты не сделаешь, чего они хотят? Только не ври!       Мерфи вздохнул. Все равно же он все слышал.       — Тогда тебя заберут силой. И я не уверен, что вернут.       — Ты тоже стал говорить обо мне, как о вещи, — заметил Беллами все так же спокойно. — Но это же не все, да?       — Все.       — Так как ты тогда собирался выкручиваться? Ты же собирался! — он поднялся на ноги и вот последние слова уже чуть не выкрикнул, но снова взял себя в руки, понизив голос: — Решил подставиться вместо меня. Думаешь, с тобой они будут больше церемониться?       — Да! — вскочил и Мерфи, и теперь они стояли друг напротив друга, прожигая взглядами. — Будут. Потому что я хоть и из Аркадии, но я тут не просто постельной игрушкой работал эти месяцы!       — В отличие от меня, да?       — При чем тут... Я с ней спал, да, но я для всех далеко не просто ее мальчик для секса!       «А ты сам-то уверен?» — коварно спросил внутренний голос.       — Поэтому тебе и не нужно этого делать, — неожиданно снова спокойно сказал Беллами и вдруг положил ладони ему на плечи — как раньше, как в самом начале, когда он был на вершине и главный, а Мерфи еще смотрел ему в рот и ловил каждое слово. — Джон, притормози.       Он хотел ответить, что еще и не разогнался, но не смог издать ни звука.       — Мы сможем свалить отсюда, только если ты будешь на свободе, человеком, а не вещью, рядом с ней, на своем прежнем месте. Если ты окажешься на моем, если окажешься рядом со мной — мы оба тут и сдохнем. — Беллами говорил тихо, успокаивающим голосом, словно ребенку объяснял, четко выговаривая каждое слово, и это работало: впервые с момента, как Джайна сказала о завтрашнем дне, голова прояснялась и внутри утихал звон тревоги. — Ты до сих пор очень хорошо это понимал, в отличие от меня, так что случилось? С чего ты резко поглупел и решил поломать все, чего достиг? Ты меня просил не делать глупостей... На себя посмотри.       Мерфи почувствовал, что еще немного, и он сломается, просто ткнется носом в грудь Беллами, и хорошо если сопли не распустит. Поэтому он вывернулся из его рук и сделал шаг назад, упершись в кровать.       — Это не глупость.       — Глупость. Джон, это все мелочи, правда. Тот тип сказал, что проследит, чтобы меня не убили, а все остальное, что бы ни придумали... Все равно уже не девочка, — не удержался Беллами, и при звуке горького сарказма в его голосе захотелось провалиться от опаляющего чувства вины за прошлую ночь. — Остальное я все переживу. Я справлюсь.       — А я — нет! — перебил его Мерфи. — Я не смогу!       — Сможешь. Во-первых, ты не дурак и понимаешь, что это просто еще один шаг к побегу, а твое «не смогу» лишит нас всего, на что мы еще надеемся. Во-вторых, после тебя они все равно придут за мной, потому что между мной и ними больше буфера не будет, и вот тогда твой местный приятель вряд ли уже озаботится моей защитой, хоть какой. А в-третьих, это я, Беллами Блейк, эгоцентричная сволочь, предатель и убийца, который убил тебя, а потом пытался убить снова, раздавить, растоптать, который тебя презирал за то, что сам был скотиной, а ты это понимал. Ты ненавидишь меня, и это правильно, и тебе лучше об этом все время помнить, потому что...       — Я тебя люблю!       Слушать, что говорил Беллами, он больше не мог. Потому что тот был прав во всем, кроме вот этого. Но это было сильнее всего правильного в его речи. И неважно, что сейчас три простых слова отдалят от него Беллами сильнее, чем когда бы то ни было, неважно, что после всего, что Мерфи с ним делал последние две недели, сказанное звучит больше издевкой, неважно. Зато это тоже была правда.              В наступившей тишине стало слышно, как потрескивают свечи. И только когда Беллами шумно вдохнул, Мерфи понял, что они оба даже не дышали несколько секунд.       — Джон... — выдохнул Беллами, и в этом выдохе было почему-то совсем не то, что он ожидал.       — А в остальном ты прав, — совсем тихо закончил свою мысль, начатую до приступа не-дышания Мерфи. — Кроме твоего «в-третьих». Может, ты и был сволочь, может, я и злился, может, хотел, чтобы ты понял, что тогда сделал, может, мне было нужно, чтобы ты почувствовал, каково это, быть на моем месте... Только вот этого всего я для тебя и тогда не хотел, и сейчас тем более. И про это, — он качнул головой назад, на кровать, — я никогда не думал. А если бы и думал, то не так. Совсем не так. И сейчас сволочь тут я, понимаешь? Я же вчера не на нее стойку сделал, а на тебя! И все было по правде, хоть я и не хотел так, но у меня все получилось, по-настоящему! А еще... — а теперь он бы точно кричал, но сдерживался, потому, что под дверями сидел Зенас, и хотя вряд ли все понимал, но слушал же. — Еще — это я им тебя сдал! Они не знали, кто ты, пока я не назвал имя! Может, ничего бы этого и не было с тобой, если бы я не заигрался!       Мерфи не отводил взгляд, смотрел в упор, но Беллами почему-то начал расплываться перед глазами, и пришлось зажмуриться, чтобы стряхнуть пелену, а она тупо оказалась слезами.       — Джон! — Беллами совсем рядом, и руки его снова на плечах, и отшатнуться уже некуда. — Меня в лицо знали минимум три человека, ты вообще ни при чем, они ж еще до твоего прихода... ты не виноват! Даже хорошо, что ты сказал как есть, и она не перестала тебе доверять.       — Но я все равно снова тебя сдал, — чуть слышно выдавил он, стараясь успокоиться. Да, снова. Только на этот раз его даже пытать не пришлось, просто сболтнул. — Все равно.       Он опять закрыл глаза, чтобы не видеть выражения, проступившего на лице Беллами. Встревоженного, почти испуганного. Не надо его успокаивать, не надо за него волноваться, было бы за кого, сейчас он сам, он сможет. Но Беллами явно считал иначе: что надо и что не сможет. Потому что притянул Мерфи к себе обеими руками, так что не оставалось ничего другого, как ответить тем же, и все-таки уткнуться лицом в его плечо, обтянутое жесткой тканью рубашки, вдохнуть этот запах, такой знакомый, родной... любимый.       — Если ты правду сказал, про мое «в-третьих», — медленно произнес Беллами прямо в его ухо, так что дыханием шевелило волосы, — и если завтра вечером сможешь то же самое повторить...       Горло сдавило так, что он смог только кивнуть, но Беллами понял.       — ...Тогда я все выдержу. Не бойся за меня, ты же знаешь, бывало гораздо хуже. И если я буду знать, что после всего... меня будешь ждать ты...       Его голос снова сорвался, как прошлой ночью, и Мерфи не сдержался, как и тогда, только вот обнимать он Беллами уже обнимал, а потому поднял голову, нашел его вздрагивающие губы и поцеловал — как хотел еще утром. Только теперь он не боялся ни разбудить, ни разозлить, ни натолкнуться на презрение. Теперь он боялся только того, что утро наступит слишком рано. Что не успеет доказать, успокоить, отдать все, что у него есть, только бы Белл поверил, что он и ждать будет, и повторить сможет, всегда, в любой момент, после чего угодно. Судя по тому, как исступленно и жадно тот отвечал на его неловкий, но стремительный поцелуй, он тоже опасался чего-то не успеть.              Но успели они гораздо больше, чем просто поцеловаться: торопливо стянуть одежду, упасть на ту самую кровать, где все случилось вчера сто лет назад, начать ласкать друг друга, сталкиваясь руками, переплетаясь, вжимаясь телами, не разрывая поцелуй; а когда Мерфи понял, что вот эти едва сдерживаемые тихие стоны Белла означают, что тому нужно уже гораздо больше, как и ему самому, он отстранился, не слушая возмущенно-разочарованное «куда?», перегнулся через край кровати и нашарил под ней, на полу, чертову склянку, которую закинул туда вчера вместе с цепью, сорванной с изголовья.       — Ты спятил? — выдохнул Беллами, когда Мерфи вложил ему в ладонь свою добычу.       — Хочу тебя, — ответил он, тоже слегка задыхаясь, понимая, что и правда хочет. Может, не столько от возбуждения и не потому, что всю жизнь мечтал, но сейчас именно это было нужно, нужно больше, чем просто довести друг друга руками или губами; сейчас им обоим было необходимо любить друг друга вот так. «Сверху всегда тот, кто сильнее». Сильнее всех. — Пожалуйста, Белл...       Долго уговаривать не пришлось. И даже когда он не согласился переворачиваться — наплевать на боль, наплевать на удобство, ему нужно было видеть лицо Белла, — тот не стал настаивать: то ли терпение заканчивалось, то ли тоже хотел видеть. Было немного неудобно, было больно, но так было правильно. Все равно возбуждение никуда не делось, все равно осознание того, что они были вместе, что разгоряченное дыхание, срывающееся с этих красивых губ, тревога на лице (да не переживай ты за меня, разве это — боль?), желание в карих глазах, нежные сильные руки — все это для него, кружит голову и сердце заставляет словно крыльями бить, как птица; от все ускоряющихся плавных движений Беллами в Мерфи словно разгорался огонь — да, немного от уже утихающей боли, но и все больше от ощущения заполненности, от осознания, что сейчас они ближе, чем могли быть в любое другое время, что сейчас они одно целое — так, как он не мог и в самых смелых фантазиях представить раньше. И когда Беллами вдруг отпустил одну руку, направлявшую бедра Мерфи, и обхватил ладонью его колом стоящий член, показалось, что от одного этого прикосновения в нем вспыхнул целый пожар, а может, это был Белл, который резко выдохнул, будто вскрикнул шепотом, наполняя его внутри — еще больше — горячим, и тут же сжал пальцы на его члене сильнее, и это было как надавить на спусковой крючок винтовки; никогда в жизни оргазм настолько не был похож на растянувшийся в несколько вечных секунд выстрел, оглушивший и размазавший его по постели без дыхания, чувств и почти без сознания.       А потом, с трудом затушив свечи, они лежали рядом, и Беллами захватил его руку своей, переплетая их пальцы, и нежно целовал в плечо, словно не в силах поднять голову выше, и бормотал что-то вроде благодарности, а потом Мерфи собрался, сумел дотянуться свободной рукой до спутанных кудрей, заставляя оторваться от его плеча и посмотреть в лицо, хотя и почти ничего не было видно в темноте.       — Я всегда тебя ждал. И, что бы ни случилось, этот день ничего не изменит,— твердо, как только мог, сказал он.              Наверное, пережитое ночью слишком сильно ударило по обоим, буквально обессилив, и потому глаза Мерфи открыл, только когда солнечные пятна от окошек на полу показывали, что уже далеко не рассвет, а ближе к полудню. Беллами еще спал, как и вчера, раскинувшись на подушке, забросив за голову руки, и по лицу с закрытыми глазами блуждала такая нежная улыбка, напомнившая о прежней, безбашенно-солнечной, что у Мерфи словно что-то оборвалось внутри. Белл так счастлив в этом своем сне, и ночью ему было хорошо... а сейчас придется выдернуть его из этого тепла и покоя, снова бросить в ледяной кошмар азгедского плена, и надеяться только на сомнительные благородство воинов и милосердие вождя. Которая уже дала понять, что лимит ее снисхождения они исчерпали. И можно будет только ждать, когда закончится этот обещавший быть невыносимым день, а потом снова пытаться вернуть ему этот вот покой... Но все это необходимо, Белл прав. Чтобы выбраться, им нужно усыпить подозрительность окружающих, чтобы не быть в центре внимания, чтобы азгеды думали, что все под контролем, чтобы им, наконец, стало просто скучно. А для того, чтобы им стало скучно, они должны наиграться и переключиться на что-нибудь более живое и цепляющее. Наиграться в издевательства над его Беллами. Раздавить и потерять к нему интерес, да.       Мерфи сжал кулаки и чуть не заскрипел зубами. Нет, не надо заводиться, это не поможет, даже наоборот, помешает... Все будет хорошо, все не так страшно. Они переживут этот день, как пережили предыдущие две недели — только теперь они вместе, теперь Белл знает, что не один, уверен, что его будут ждать, любить, и примут всегда, любого. Теперь он еще сильнее, чем был.       — Не закипай, — заставил его вздрогнуть сонный голос Беллами. Тот повернул голову и смотрел безмятежным теплым взглядом, какого никогда не доставалось Мерфи на его памяти. — Все будет хорошо, ты же знаешь.       — Да, конечно, — он заставил себя отозваться таким же спокойным голосом, хотя этот взгляд выворачивал душу. — Я знаю.       Они едва успели подняться и одеться, как в дверь постучали — не Дакор и не Джайна, слишком неуверенно. Мерфи переглянулся с Беллами и пошел открыть. На пороге обнаружилась Эджи с полной корзинкой и новым кувшином.       — Ты не пришел, — сказала она тревожно, и Мерфи невольно улыбнулся, отступая, чтобы она вошла внутрь.       — Все в порядке, мы просто долго спали, спасибо, — ответил он, принимая ее ношу. — Белл, отдай корзинки вчерашние и кувшин.       Он сперва легко бросил это вот домашнее «Белл, отдай», а когда спохватился, Беллами уже протягивал Эджи аккуратно сложенные друг в друга корзины и посуду. Женщина приняла вещи, глядя ему прямо в глаза, словно изучала, потом кивнула и отступила назад.       — Праздник кончится, — сказала она и вышла.       Мерфи еще смотрел на закрывшуюся за ней дверь, а Беллами уже хозяйственно разобрал принесенную еду.       — Она права, Джон. Садись поешь, не знаю, как тебе, а мне до ночи точно больше перекусить не предложат.       — Права?       — Этот день не будет бесконечным, — пожал Беллами плечами. — Убери эту похоронную физиономию, она меня раздражает.       — Станцевать не надо? — беззлобно огрызнулся Мерфи, но к завтраку присоединился, постаравшись выполнить просьбу Белла насчет выражения лица. Нечего тоску на него нагонять. Белл принял решение и уверен, что все правильно и он справится. А когда он так вот уверенно решает — он справляется.              ***       Чем ближе подходило начало праздника, тем тоскливее становилось на душе. Мерфи старался не показывать, как ему паршиво, потому что Беллами по-прежнему казался настроенным оптимистично, и он не хотел сбивать этот настрой. Все собьют без его помощи чуть позже. Выглянув в окно, Мерфи увидел, что к большому сложенному на «площади» костру начали собираться жители. До заката было еще далеко, но костер, видимо, зажгут еще до сумерек, чтобы не откладывать начало. Наверное, скоро Дакор пришлет за ними людей.       — Что, пора? — спросил за спиной Беллами.       — За нами придут, — отозвался Мерфи, стараясь не дрожать голосом, и не повернулся, чтобы сначала справиться с лицом.       — Наверное, лучше сделать это самому, да? — За спиной звякнуло, и Мерфи все-таки стремительно обернулся. Увидел Беллами с цепью в руках и еле удержался, чтобы не броситься к нему, не вырвать эту мерзость, не отбросить ее куда подальше и не вцепиться в него намертво — пусть отрывают, если смогут...       — Я помогу, — деревянно сказал он и шагнул к кровати: где-то там валялись ножные браслеты, которые сняла еще Джайна.       Когда он нашел, что искал и повернулся к Беллами, тот так деловито возился с застежками наручников, как будто экипировку для патруля подгонял. Он зачем-то снял рубашку, отбросив ее на кровать, и мускулы перекатывались под покрытой шрамами кожей так, что Мерфи на какое-то время отвлекся от происходящего, но спохватился, когда зазвенела цепь — Беллами нашел, как ее прикрепить к обоим браслетам сразу.       — Вот! — сказал он так гордо, что Мерфи с трудом удержался, чтобы не застонать. Ну как маленький. Чему радуется-то?       — Тебе что, жарко? — спросил он вместо этого, кивая на сброшенную рубашку, и тут же пожалел, потому что Беллами сразу помрачнел.       — Сейчас нет. А там будет жарко. Все равно порвут, зачем одежду портить... — тихо ответил он, и тут Мерфи больше не выдержал, подошел к нему, отобрал из ставших безвольными рук цепь с наручниками, бросил на пол и обеими ладонями скользнул по щекам, вискам, зарывая пальцы в густые волосы, притягивая голову Белла к себе, чтобы поцеловать губы и прислониться к его лбу своим.       — Мы же справимся, да? — так же негромко сказал он, заставляя себя говорить твердо и уверенно. — Они ничего с тобой не смогут сделать, ты сильный, ты сильнее их. И этот день закончится. А мы свалим, когда они от нас отстанут... Ты же знаешь.       — Я знаю, — отозвался Беллами. — Только ты уж сам не сомневайся и не испорти все. Не лезь. Я попробую им подыграть, а тебе это не понравится. Лучше даже не подходи ко мне там, ладно?       Тут же, против собственных слов, он обнял Мерфи обеими руками и прижал к себе так крепко, будто раздавить хотел, но быстро отстранился.       — Давай уже. Я не хочу, чтобы это делали они, — попросил он, кивая на брошенные цепи.       Стук в дверь раздался почти сразу после того, как Мерфи застегнул последний замок, лишив его возможности сделать что-то еще, кроме как напоследок сжать руки Беллами в своих. Перед смертью не надышишься...              На площади их встретил Дакор. Кивком указал сопровождающим в сторону столба высотой в человеческий рост, вкопанного шагах в десяти от большого уже ярко пылающего костра, а Мерфи легонько подтолкнул в сторону большого навеса почти напротив, по другую сторону костра. Беллами он оттуда видеть не сможет почти наверняка.       — Я прослежу, — тихо повторил Дакор. — Сам или поставлю Таноса.       Он отошел к своим людям, а Мерфи направился к навесу, где его уже ждала Джайна, в нарядном голубом плаще поверх парадного доспеха, с привычно распущенными волосами, с непременным мечом за спиной и металлическим кубком в руках. Она отсалютовала ему рукой с кубком и кивнула, приглашая к себе.       Мерфи позволил себе оглянуться, замаскировав болезненную тревогу под интерес к толпе у костра и на площади, и нашел взглядом Беллами — с этой точки его еще хорошо было видно. От столба тянулась длинная цепь, пристегнутая к металлическому ошейнику в руках Таноса, напомнившему о Башне и обществе Онтари. Только вот там это был практически элемент игры, а здесь...       — Джон, праздник только начинается, успеешь все рассмотреть, — позвала вождь, и пришлось отвернуться. Впрочем, смотреть, как Белла фактически сажают на цепь, он все равно не смог бы.       Джайна указала на столик перед ней, без слов предлагая угощаться, но ему в горло сейчас точно ничего не полезло бы. Разве что воды выпить, потому что во рту пересохло, как будто он неделю не пил. А вообще хватит трястись. Белл просил не испортить ничего, и он не испортит. Очень постарается.              — Ты ничего не ешь, — заметила Джайна. — И не пьешь вина, а оно прекрасно. Послезавтра у нас начинаются учения, и мне придется уехать из деревни вместе с Дакором и воинами на неделю, как минимум. Завтра весь день будет занят. Давай сегодня будем гулять, как полагается?       Вопросительная интонация Мерфи смутила. Она будто просила, а не приказывала, как обычно. Он оторвал взгляд от площади, где безуспешно пытался разглядеть, что происходит напротив, у столба. Там ожидаемо столпилось много воинов, заслонявших и без того плохой обзор. Мерфи отчетливо видел только Таноса чуть поодаль, но его спокойствие ничего не означало, кроме того, что пока жизни Беллами никто не угрожает.       Между ними и костром пронеслась стайка веселых девушек, еще не обезображенных шрамами, зато украшенных бледными северными цветами, словно они были лесными жительницами, а не суровыми Ледяными женщинами.       — Ты всегда был любопытен на наших праздниках, — не отставала Джайна. — Что случилось?       Мерфи попытался придумать адекватный ответ, но не получилось. Он молча неопределенно мотнул головой и выплеснул воду из чаши, которую держал в руке последние полчаса.       — Говоришь, вино прекрасно? — спросил он слегка охрипшим от долгого молчания голосом. Джайна подала знак, ему налили вина в опустевшую посудину, только тут он понял, что все это время рядом стояла Эджи с кувшином. Ее покрытое шрамами лицо было серьезным, а в глаза Мерфи она не смотрела.       Вино, наверное, было вкусным. Но ему было все равно — что оно, что вода, он уже привык, казалось, к наполненной чаше в руке.       — Тебе не нравится?       Что ей надо? Чтобы он нажрался и ничего не чувствовал? Наверное, это можно устроить, и ему было бы сейчас легче, только вот Беллу легче не будет. И потом, после этого всего, только не хватало встретить его пьяным. Да и поручиться за свою выдержку под хмелем Мерфи не мог. А потому пить он не будет.       — Нравится, — отозвался он и тут же забыл о ней, потому что люди расступились на несколько секунд, и сквозь пляшущие языки пламени он увидел Беллами, а рядом — Стикса, и хоть его присутствие и было ожидаемым, но все равно в груди болезненно сжалось. Отсюда трудно было разглядеть нюансы, но видно было, что стоит Беллами на ногах вполне устойчиво, что на лице его непробиваемо упрямое выражение, как всегда, когда он уверен в каком-то своем решении. Сейчас Мерфи мог только благодарить неизвестно кого за это ослиное упорство, потому что только на нем Белл и мог выйти из сегодняшнего испытания невредимым хотя бы внутренне. Мерфи не знал, чего в нем сейчас больше — желания понять, что там происходит, или наоборот — желания весь оставшийся день и вечер провести тут, не зная, не видя и не слыша. Словно в ответ на его метания столб снова загородили.       — С ним ничего не случится, — сказала Джайна, и он не сразу сообразил, что отвечать не стоило. Поэтому ответил быстро, зло и искренне:       — Да, просто вываляют в дерьме всей деревней, а так больше ничего, что ему станется!       И спохватился, только когда она отозвалась:       — Он враг.       — Мы не воюем, — снова не промолчал Мерфи, хотя не был уверен, что стоит отвечать. Однако пока она поддерживала диалог так вот задумчиво и негромко, была надежда, что он сможет что-то переломить сейчас. — Он был твоим противником какое-то время, но это было давно. И вы убивали наших, и мы убивали ваших... то была война. Но сейчас у нас мир. А Блейк здесь вообще оказался случайно. И все вот это он не заслужил. Даже врага стоит уважать, а он и не враг.       Джайна помолчала.       — Может, ты и прав. Был бы это кто-то другой, я бы думала так же. Но это Беллами Блейк.       — Да что он вам сделал-то?!       — А тебе?       — Речь не обо мне сейчас. Ты же не из-за меня вот это устроила, правда? — Он кивнул в сторону Беллами, вино плеснулось из чаши на землю.       — Конечно, нет. Но воины хотели видеть, что я не прощаю наших врагов, не защищаю и не покрываю их. Разве я могла им отказать? — Отвечать на вопрос «что он вам сделал» она так и не стала, но свои вопросы у нее еще остались: — А что тебя так беспокоит? Я пообещала, что ты получишь свою игрушку назад, и ты ее получишь.       — Он — не игрушка. — Наверное, не стоило этого говорить, но Мерфи почувствовал, что это один из тех разговоров, которые были Джайне интересны чисто в философском смысле. Она не пыталась его на чем-то поймать или в чем-то обвинить, она действительно хотела знать его точку зрения, и это был шанс что-то ей донести, не акцентируя внимания на его к Беллу отношении. — Он человек. Он мужчина, которым ты по-своему даже восхищаешься, иначе его не оказалось бы в твоей постели.       — В твоей, — заметила Джайна, но это было примечание по ходу беседы, а не желание перебить, поэтому он продолжил, кивнув «услышал, но это не существенно»:       — Он воин. Такой же, как твои люди. И знаешь, мне трудно представить, чтобы в Аркадии к кому-то из противников отнеслись бы с таким презрением. Чем сильнее и честнее воин, тем больше его уважают, даже если он — враг.       — Так ты переживаешь за его честь или за нашу?       Мерфи впервые за время разговора посмотрел ей в лицо и не заметил желания подловить, опровергнуть или высмеять. Она просто спросила, точно уловив ход его мысли.       — За его честь мне переживать нечего, — прямо сказал он. — Нельзя унизить человека, который не позволяет себе унижаться. А он — не позволяет. Он может не справиться с обстоятельствами, но никогда не сдастся. Ты сама видела.       Джайна качнула головой:       — Он сдался. — Мерфи не успел возразить, потому что она закончила: — Тебе.       «Я сам сдался ему гораздо раньше», — не сказал он, но просто несогласно покачал головой.       От костра донеслось нестройное пение и звуки местных музыкальных инструментов — подобия гитары и какой-то свирели. Мерфи нравилась эта музыка, и, будь ситуация другой, он бы подошел поближе, чтобы послушать, но сейчас ему было не до искусств.       — Мой командир, сейчас самое время сказать речь. — Дакор появился откуда-то сзади, из-за навеса. — Люди собрались и готовы.       — Солнце еще не село, — отмахнулась Джайна. — Как там скайкру?       — Жив, — пожал плечами Дакор.       — Я хочу видеть.       Когда Джайна хотела что-то видеть, слышать или знать, стоять на пути не стоило. С собой она не звала, да и Беллами просил не подходить, но оставаться под навесом вождя в одиночестве, имея возможность понять, что происходит, Мерфи не смог. Он не будет подходить к самому столбу. Его и не заставляют. Он просто должен убедиться, пока ему дают шанс, что Белл в порядке.              Даже издалека, оттуда, где он остановился, не в состоянии подойти ближе, было понятно, о чем говорил Беллами насчет «подыграть», и почему просил не подходить. Не смотреть. Он просто не сопротивлялся ничему, что с ним делали: не реагировал на слова — ради такого случая Стикс и пара его дружков вспомнили все ругательства, которые знали по-английски; не отвечал на пинки, не отшатывался от «проверочных» замахов кулаками, не защищался от земли, которую только при Мерфи несколько раз в него швырнули мелкие пацаны с поощрения Стикса, только глаза рефлекторно прикрывал; не вытирал лицо, в которое уже успели чем-то плеснуть, и Мерфи мог только надеяться, что это была вода... Наверное, Беллами выбрал верную тактику — никому не интересно долго играть с безвольной куклой. Если бы не выражение его лица. Даже стоя на коленях он умудрялся сохранять ту же упрямую брезгливость, что и в самом начале, и это не выглядело маской, приклеенной, чтобы скрыть настоящие эмоции. Наверное, это и задевало Стикса сильнее всего.       — И зачем вы требовали у меня это развлечение? — услышал Мерфи голос вождя. Звучало не слишком дружелюбно. Наверное, слова про честь ее задели. — Это действительно весело?       — Веселье тут ни при чем, мой командир, — склонил голову Стикс. — «Чучело» должно знать свое место. Нам не позволили ему это место указать, когда мы...       — А ты решил, что имеешь право определять, где чье место?       — Он прикасается к нашим ученикам, пытается влиять на них. Я наблюдал за ним. Он не просто отбивает их атаки во время боев, он пытается их учить. Скайкру! — последнее слово Стикс словно выплюнул. — Он забыл, кто он... а вам, мой командир, некогда заниматься такими мелочами. Позвольте нам самим объяснить ему!       — И вы специально выбрали для этого праздник? — недовольство в голосе Джайны пошло на спад, осталось только удивление. Вот черт.       — Только тут вы могли пойти навстречу такой... странной просьбе, — Стикс тоже уловил перемену в настроении вождя.       Джайна помолчала, дернула плечом — Мерфи знал этот жест, и у него внутри все опустилось. Ей стало неинтересно.       — Не перестарайся, — бросила она Стиксу, кивнула Таносу, одобряя его присутствие и задание, и быстро пошла обратно, подхватив Мерфи за руку, когда проходила мимо. Уже заведя под навес, притянула его к себе, погладила по щеке, как будто прощения просила, но сказала жестко:       — Они имеют право. Хочешь на них повлиять — участвуй сам. Хочешь остаться в стороне — оставайся.       — Дай людям то, чего они хотят, — произнес он и потянулся за чашей, оставленной им на столе, вывернувшись из-под ладони Джайны.       — Да. Иногда это нужно. Тогда они будут послушны.       Пара глотков вина не отключили тревогу, но слегка затуманили. До самогона Монти этому напитку было далеко, но на пустой желудок он действовал быстрее. Мерфи невыносимо стало находиться здесь — ведь помощи от Джайны и Дакора можно больше не ждать. Лучше все-таки пойти послушать музыку. Музыканты ближе к костру... и к столбу с «чучелом».       — Куда ты? — спросила вслед Джайна, но не остановила, когда он вместо ответа махнул рукой в сторону костра.              ***              За музыкой не было слышно, что происходило у столба, но видно было лучше. Он запрещал себе смотреть неотрывно, потому что не выдержал бы. Но и того, что видел мельком, было достаточно. Кажется, там началось что-то вроде тотализатора, где предметом спора оказалась сила рук пленника. Как говорил Стикс раньше, драться с ним им было ни к чему, поэтому поступили проще — заставили его подняться на ноги и принять на вытянутые скованные руки большой круглый сосуд, судя по брызгам, до краев наполненный водой. Мерфи было наплевать на их спор, но ясно было, что кто бы ни выиграл, проигравший будет отыгрываться на «чучеле». Тому стоило прекратить это издевательство, просто сдавшись почти сразу, чтобы не измываться над собой больше, чем это делают другие. Но это же Беллами Блейк, упрямец, каких свет не видывал. Его же сейчас не просто попытались унизить, а на слабо взять.       Видно было, как заинтересованно подтягивался народ. Речь Джайны, наверное, не смогла бы сейчас всех отвлечь, да она и не пыталась: во-первых, солнце действительно еще не село, даже краешком не коснулось кромки леса, а во-вторых, ей тоже стало интересно. Снова. Мерфи вздрогнул, когда она неслышно подошла и коснулась его плеча:       — Хочешь уйти?       — Нет, — решительно ответил он, не задумавшись ни на секунду. Может, Белл и не хочет его видеть, но настолько упрощать себе жизнь, трусливо сбежав и оставив его в одиночестве, он не будет. Они влипли вместе, вместе и разгребут. Белл выдержит — и он тоже. Вопрос «с чего это Джайна задает подобные вопросы, да еще таким странно-виноватым голосом» он оставил без ответа и размышлений. Главное, чтобы не злилась на Беллами, ему злобы и так от окружающих достаточно.       Мужчины вокруг столба явно разделились на две группы. Не то чтобы это был обыкновенный, знакомый с Ковчега тотализатор, но, определенно, что-то на кон ставилось. Понять, чего они хотят добиться, было невозможно, да он и не стремился, но ясно было, что в любом случае Белл для них всего лишь предмет спора, всем плевать и на его состояние, и на то, как он держится. Ну, почти всем.       Стикс был единственным, кто в кругу стоял молча, просто наблюдая. Дернулся он, только когда его явный противник втащил в круг Орну — местную шлюшку, которую, впрочем, тут называли гордо «подруга воинов».       — Нечестно, — вдруг сказала Джайна, и Мерфи вздрогнул. Он не сразу понял, что она имела в виду, потому что его занимало только хорошо видимое отсюда лицо Беллами и его руки с напряженными мускулами. Упрямство на лице пропечаталось большими плакатными буквами, но Мерфи видел, что ему уже не так легко стоять, как несколько минут назад. Господи, Белл, да брось ты этот кувшин, кому это нужно! Чертов осел.       — Стикс поставил на то, что он не прольет воду, пока солнце не сядет за лес, — сказал Дакор. Он возник позади, как всегда, из ниоткуда. — Если у Блейка не получится, я вмешаюсь.       — Зачем? — Джайна, как и Мерфи, не отводила взгляд от напряженной фигуры «чучела», только ей просто было интересно.       — Стикс сказал, что если проиграет, поставит свое клеймо ему на лоб, — спокойно объяснил Дакор и тут же добавил, останавливая взглядом дернувшегося Мерфи: — Не его «чучело», не ему и распоряжаться такими наказаниями.       — Ты прав, — кивнула Джайна и неожиданно взяла Мерфи за руку. — Не волнуйся, я и не позволила бы испортить ему лицо.       Да, но Белл об этом явно не догадывается и очень не хочет получить это клеймо, потому что это уже не просто боль и не просто еще один шрам...       Соперник Стикса подтолкнул Орну к Беллами, та скользнула к его ногам — оказавшись четко под руками, опасливо глянула наверх, но ей явно дали понять, угрозами или уговорами, что лучше сделать то, зачем ее позвали. Вытащить ее оттуда Стикс не мог, не в его интересах было вмешиваться, он бы непременно задел или сосуд, или руки, его держащие, поэтому он только зло крикнул что-то улыбающемуся сопернику. Мерфи было не до них — он только сейчас понял, что именно оказалось «нечестно»: девушка легко, ни разу не толкнув застывшего над ней Беллами с ношей, порхнула руками над его животом и ниже, расстегивая застежку, и вот уже ее пальцы скользнули по его паху, не причиняя боли, но явно доставляя вполне определенные ощущения. Это точно было нечестно. Как минимум потому, что Беллами не мог на нее не реагировать, отвлекаясь от своей задачи, — и из-за того, что ее руки делали с его телом, и из-за того, что сейчас он рисковал уронить тяжелый сосуд девчонке на голову. Судя по лицам наблюдавших за представлением людей, выглядело это для них скорее забавно. Недовольным был только Стикс, нервно поглядывавший на заходящее солнце, но и про него Мерфи быстро забыл — всем его вниманием завладела закушенная губа Беллами. Ну сколько можно!       — Дакор, ты бы вот так смог завестись, а? — спросила рядом Джайна, и Мерфи услышал неподдельный восторг. Он проследил взглядом за ее.       Орна уже не руками работала, пустила в ход рот. И вот теперь точно сильно рисковала, потому что уклониться ей было некуда, а Беллами начал вздрагивать, и не потому, что она его толкала — она-то двигалась очень осторожно, понимая, что ей же самой будет лучше, если он продержится подольше.       — Нет, девочка, конечно, умелая, что угодно поднимет, но не так же! — Восторг Джайны становился все более заметен и тем неприятен. — Я начинаю думать, что рановато вышла из этой игры...       Мерфи надеялся, что на его лице ничего не отражается, но напрасно. Рука вождя сжала его ладонь, и она вдруг тихо и как-то виновато спросила, так, что, наверное, даже Дакор не слышал:       — Хочешь, я все остановлю? Твой парень, конечно, чудо, но у любого чуда есть свои границы.       — Считаешь, они уже получили, что хотели? — сквозь зубы спросил он.       — Считаю, что его сломают. А тебе этого не хочется.       Не хочется. Только вот его не сломают. И солнце скоро сядет.       — Стикс остается в деревне, — сказал позади Дакор. — Если не хочешь, чтобы Блейка заставили проходить это все снова, позволь ему самому довести дело до конца. А то послезавтра со Стиксом ты один можешь и не справиться.       Он был прав. Сейчас в круге происходило больше, чем они с Беллами планировали. Дело было уже не только в том, чтобы дать азгедам наиграться в «чучело» и бросить. Дело было даже не в том, чтобы сохранить непричастность Мерфи и его положение в этом обществе. Теперь главным стало — сможет ли Беллами Блейк здесь и сейчас заставить местных считать себя не-вещью, сможет ли заслужить их уважение, наперекор всему, что о нем думали тут до сих пор. Если сможет, тогда есть вероятность, что Джайне не придется противостоять собственным людям, а Дакору и Эджи не придется делать вид, что им все равно, как и Мерфи больше не придется изображать из себя «хозяина». Они смогут если не уйти, то жить тут на правах равных, оба. А может, смогут и уйти, свободно, спокойно, без побегов и самоубийственных марш-бросков по лесу, кишащему враждебно настроенными азгедами.       Все их будущее сейчас зависит от того, как держится Беллами у этого столба. Пока что насмешек было много, но уже сейчас веселились не все, по лицам Мерфи видел, что не всем доставляет удовольствие это издевательство. Конечно, большей частью сочувствием отличались женщины, но и среди мужчин он видел серьезных, явно не одобряющих Стикса и его методы «воспитания». Наверняка не один Мерфи считал, что честь воина — это больше, чем свободные руки и возможность унизить того, кто не имеет права ответить, и не он один сомневался в том, у кого внутри круга больше этой самой чести.       Обрывая его мысли, по ушам оглушительно ударил девичий визг. Облитая наконец плеснувшей через край холодной водой Орна, вместо того, чтобы отскочить, почему-то прижалась к Беллами, не поднимаясь с колен, словно в поисках укрытия, а тот каким-то неловким движением, перевернув в полете, сосуд все-таки уронил, и тот упал в сторону, буквально в нескольких сантиметрах от них с девушкой. Выдохнул Мерфи только тогда, когда понял, что та выпустила Беллами, не сжав челюсти, как могла бы от неожиданного холодного душа. «Профессионал всегда профессионал», — подумалось ему без тени иронии.       А вот теперь Орна шарахнулась в сторону, справедливо опасаясь уже ничем не сдерживаемого Стикса и понимая, что пленник ей не защита. Некоторое время все были заняты удерживанием рвущегося к мести разозленного воина, и только Мерфи не сводил глаз с застывшего с опущенными, по-прежнему скованными руками Беллами. Видно было, как тяжело, рвано он дышит, как вздрагивают его плечи — и наверняка не только из-за сброшенной тяжести: Джайна была права, мало кто смог бы в такой ситуации настолько завестись даже от самого лучшего минета, но Беллами Блейк в свое время не случайно получил звание «альфа-самца», и с тех пор никто в этом его качестве не усомнился. Только вот сейчас оно точно было лишним. Потому что хорошо, если ему сейчас удастся успокоиться. А если нет? Сколько интересного можно придумать для игр с возбужденным парнем в цепях — вон, Джайна знает...       Судя по крикам, Стикс уже нашел виноватого после того, как Орна скрылась в толпе. Естественно, это был не тот, кто привел девушку, а тот, кто стал проигрышем. Солнце почти село за деревья, но это уже никого не волновало. Костер достаточно освещал площадь, речь вождя все не начиналась — она, казалось, сама о ней забыла, как и Дакор, и всех интересовало только происходящее у столба в центре круга людей. С того места, где стояли они с Джайной и Дакором, разобрать полностью все, что кричал разозленный проигравший, не получалось, но, конечно, помимо проклятий и обещаний изуродовать «чучело» так, что ни одна девчонка в его сторону даже смотреть не будет, Стикс не преминул глумливо проехаться и по непрошенному стояку.       — Пошли, — потянула Джейна, не расцепляя их рук. — Думаю, теперь нам лучше быть поближе.       Как бы Мерфи ни замирал от страха за одинокого упрямого ослика у столба, как бы ни коробило его от ощущения собственной бесполезности, как бы ни сжималось сердце от сочувствия и вины за свое вынужденное бездействие, но удивление от обеспокоенности Джайны оказалось сильнее.              — ...В конце концов, это праздник Плодородия! — долетели до них последние крики Стикса. — Кто-то должен это сделать — почему бы не он, и почему бы не здесь и сейчас? Земле все равно, чье семя сделает ее плодороднее!       — Это оскорбление, — тихо сказал Дакор, словно объяснял. А может, и объяснял, ему, — остальные вокруг явно понимали, о чем речь, больше никто не улыбался. — Излить семя в землю, вот так, прилюдно, — оскорбление для мужчины.       — Можно подумать, мы здесь не для этого собрались, — так же тихо, но язвительно отозвался Мерфи, не отрывая взгляд от лица Белла, перепачканного, упрямого, напряженного; он знал эти сжатые губы: тот пытался совладать с собой. — Или тут еще кто-то, кроме меня, считает его мужчиной?       — Да. — Ему некогда было удивляться серьезности Джайны, но она точно не играла сейчас.       — Земле-то все равно, — вдруг произнес Беллами, впервые за этот вечер, демонстрируя неплохое знание местного языка. Он говорил чуть медленнее, чем обычно, но спокойно, правильно выговаривая все слова. — Мне тоже. А вот тебе жрать овощи потом не противно будет?       — Я переживу! — рявкнул Стикс. — Орна! Продолжи-ка!       Девушку вытолкнули обратно, она опасливо покосилась на Стикса, но к пленнику подошла. Тот не шелохнулся, и даже губу не закусил, хотя Мерфи, следивший за каждым его движением, заметил, как он вздрогнул, когда пальцы Орны снова завладели его членом. Та что-то сказала с неловкой дрожащей улыбкой, начиная привычные движения рукой, и вдруг Беллами усмехнулся, перевел на нее взгляд и ответил — по губам Мерфи прочел «когда захочешь», сказанное тоже на земном. Захотелось то ли неуместно улыбнуться во весь рот, то ли в очередной раз стукнуться обо что-то лбом, то ли лопнуть от гордости: Беллами Блейк в своей стихии непобедим — секс и девушки...       Стикс тоже это понял, и вот его усмешка Мерфи не понравилась. Но отреагировать он не успел, просто не знал — как, если только не бросаться в круг, и тут Белл все-таки закусил губу и прикрыл глаза; Орна и правда явно была мастерицей, а нервы у него на пределе, ему много сейчас не понадобится, в отличие от многих других, кто в такой ситуации ни на какое мастерство не соблазнился бы. Но, конечно, все не могло так просто закончиться: Стикс подал знак своим дружкам, и первый в одно движение поднял и унес девушку, чуть ли не отшвырнув ее в толпу, а второй, выше Беллами на голову и намного шире в плечах, перехватил его за локти скованных впереди рук, удерживая на месте практически выгнутым дугой. Результат работы пальчиков Орны теперь был явно заметен и просто таки бросался в глаза, буквально, но Беллами на это точно было наплевать — унижением больше, унижением меньше; сейчас он буквально полыхал яростью, направленной на его мучителей, и еще на его лице читалось то, что Мерфи предпочел бы сейчас не видеть: подавляемое силой воли желание. Все-таки, вот так оказаться прерванным на взлете было тяжко, даже — а может, особенно, — в такой обстановке.       Мерфи почувствовал, что больше не в состоянии на все это смотреть. Однако Джайна вцепилась в его руку, а Дакор положил тяжелую ладонь на плечо.       — Он сам.       — Сними наручники, — бросил Стикс тому, кто занимался девушкой, кивнул второму — «отпусти» — и повторил слова Дакора, только от него они звучали издевкой: — Он сам. Ему же все равно.       Беллами неторопливо растер освобожденные руки и явно волевым усилием заставил себя стереть с лица все бурные эмоции, расслабляясь и успокаиваясь на глазах. Наверное, он понимал, что если сейчас бросится на Стикса, его остановит ошейник и оковы на ногах, а кроме того, он сейчас особенно уязвим физически, и Стикс недвусмысленно на это намекает взглядом. Драка не вариант. А что тогда?!       — У вас очень красивые девушки, — слегка растягивая слова, произнес Беллами, глядя прямо в лицо Стиксу, плавным, даже каким-то изящным движением коснулся себя правой рукой, смыкая пальцы, и постепенно подхватил тот ритм, что задала Орна, почти не меняя выражения лица — уже лениво расслабленного, с наглым взглядом человека, которому в общем-то терять нечего, осталось только извлекать удовольствие из единственно возможного варианта.       — Я еще подумаю, достоин ли ты такого сокровища, — сказала рядом Джайна подозрительно замирающим голосом, но Мерфи даже головы не повернул. Это сокровище всем дало понять, что выбирать будет самостоятельно: кого любить, кого ненавидеть, когда бороться, а когда уступать, кому улыбаться, кого презирать, с кем спать и как себя удовлетворять. Как бы его ни пытались растоптать и лишить воли и самой возможности выбора.       Стикс пытался что-то рявкать приказным тоном, вроде «глаза не отводи!», но звучало это совсем глупо, потому что Беллами и не думал их отводить или даже закрывать, как будто именно Стикс его возбуждал больше всего. На губах появилась усмешка, которая того словно загипнотизировала, и он подался вперед, чтобы то ли что-то сказать, то ли ударить, но не успел, потому что глаза Беллами все-таки прикрыл; лицо его из нагло-ленивого на несколько секунд обрело какое-то детски-растерянное выражение, отчего сердце Мерфи совершило переворот, и тут он с уже знакомым резким выдохом-вскриком выплеснулся — прямо на куртку Стикса.       Тот от неожиданности отшатнулся, не издав ни звука, а Беллами открыл глаза и, снова глядя в лицо противнику, сказал в наступившей тишине, чуть задыхаясь, но вполне отчетливо издевательски:       — Ох, прости. Ничего, может, теперь ты будешь плодороднее.       Он успел застегнуть штаны, пользуясь тем, что руки пока еще были свободны, когда всех словно прорвало: вскрики, переговоры и отчетливый смех, который трудно было отнести на счет Беллами. Смеялись над ошалевшим видом Стикса.       — Лет за... десять, наверное, ни одна девчонка от него не понесла. Вдруг и правда поможет, — флегматично заметил Дакор, а Мерфи вдруг опалило диким страхом: он моментально понял, что это значило. Слова Беллами попали не в бровь, а в глаз, и вот теперь Стикс оскорблен явно, оскорблен дважды, действием и словом, и уже не как воин, которому помешали навести свой порядок, а как мужчина, каковым, по местным меркам, он не особо и является, оказывается.       — Огня! — вдруг крикнул тот так яростно, что в толпе умолкли. — Я сказал, что больше ни одна девка тебе не захочет доставить удовольствия даже взглядом, не то что телом, так и будет!       Тот, кто раньше держал пленника за руки, снова схватил его и попытался подсечь под ноги, чтобы поставить на колени. Вырваться не было возможности, но вот теперь Беллами сопротивлялся с такой силой, что воин не мог устоять на месте, хотя и хватку не разжимал. Другой уже нес заранее, видимо, заготовленный металлический прут с изогнутым причудливой руной раскаленным концом.       Джайна выпустила руку Мерфи, хоть и не для того, чтобы разрешить ему броситься к столбу — она шагнула вперед сама, но ее опередили. Между Стиксом и Беллами, отбивающимся от воина за спиной, решительно встал невысокий коренастый парень, Трес с тренировочной площадки. Он еще не носил боевого оружия, и за поясом у него был только охотничий кинжал, на рукояти которого он сейчас держал правую руку. Его появление оказалось внезапным не только для Мерфи. Азгед с прутом нерешительно остановился, не дойдя до них пары шагов, Стикс заткнулся, будто его выключили, а тот, что удерживал Беллами, разжал руки.       — Хватит.       Парень говорил негромко, но тишина уже стояла такая, что даже шепот расслышали бы и задние ряды.       — Уйди, щенок!       — Прежде, чем ты до него дотронешься еще раз, тебе придется убить меня.       Трес говорил ровно, сдержанно, но почему-то в его слова поверилось сразу.       — Не надо, — пришел в себя от внезапно обретенной защиты Беллами. — Уйди, Трес, не надо...       Но тот только упрямо наклонил голову, не двинувшись с места и не отводя глаз от Стикса.       — Хочешь доказать, что воин — сражайся с воинами. Хочешь испачкаться в грязи — покидайся ею в других, — произнес еще один голос, который Мерфи точно услышать не ожидал, потому что в принципе его почти никогда не слышал: из толпы вышел Танос, и вот его рука лежала на рукояти большого меча в боевой перевязи. — Пока что ты только грязью кидаешься, Стикс. Хватит.       — Мой командир, вам не кажется, что сейчас самое время для вашей речи? — тихонько спросил Дакор и тоже направился в круг, оттеснив от Беллами того, кто только что пытался поставить его на колени.       — Солнце село! — громко сказала Джайна, и все умолкли, включая взбешенного Стикса. — Наступила наша ночь, праздник Плодородия. В этот день и эту ночь не должно быть никаких кровопролитий. Можно проливать только вино и воду. Мы празднуем. Мы просим землю дать нам столько еды, сколько нам будет достаточно. Мы просим ее о милосердии к нам. — Джайна говорила все громче, но при этом все спокойнее, увереннее, и Мерфи невольно восхитился тем, как она держится, как подбирает слова и интонации, как следом за ее голосом меняются лица тех, кто ее слушает. Нет, если когда-нибудь Роан поинтересуется его мнением...       — И сами мы должны проявлять милосердие, которое можем. Мы достаточно сильны, чтобы позволить себе это. Мы воины, но мы и земледельцы. Мы можем разрушать, но можем и строить, можем казнить, а можем помиловать, можем приобретать врагов, а можем — друзей. И только от нас зависит, кого мы приобретем сегодня. Врага или друга?       — Он — «чучело»! — плюнул Стикс.       — Нет. — Джайна сменила тон с торжественного на непререкаемый тон командира, которому перечат. — Кроме тебя, все уже понимают, что чучело тут вовсе не он.       Краем глаза Мерфи отметил, как осторожно отступает назад человек, который держал прут для клеймения. На какую-то секунду показалось, что сейчас тот спрячет прут за спину и сделает вид, что вообще случайно мимо проходил, но наваждение быстро рассеялось — воин отбросил прут в сторону и встал позади всей толпы. Ну да, все-таки «мимо проходил». Тот, второй, что боролся с Беллами, исчез еще раньше.              Джайна тем временем кивнула Дакору и Таносу, Дакор гибким движением склонился к ногам Беллами и отстегнул браслеты, а затем быстро снял ошейник, и они вместе с Таносом так же стремительно скрутили не успевшего опомниться от перемены обстановки Стикса.       — Стикс, ты вел себя неподобающе, не сумев вовремя остановиться в своей злобе. Мы суровы, мы жестоки и безжалостны к врагам, но мы не унижаемся, пытаясь унизить тех, кто не может защищаться. Ты понесешь наказание за то, что запятнал честь воина Азгеды. С завтрашнего дня ты работаешь на площадке. Заменишь Блейка.       — Он — «чучело»! — Стикса словно заело, как испорченную запись в плеере Джаспера.       — Он — воин. Ты — грязь на нашем клане.       Стикс умолк, а глаза его неприятно забегали по толпе в поисках сочувствующих.       — Он — воин, — все так же, негромко, но уверенно сказал Трес.       — Он — воин, — повторил откуда-то справа знакомый голос, и Мерфи узнал Красса.       — Он — воин, — сказал Дакор, и то же эхом повторил Танос.       — Воин, — раздался звонкий девичий голосок, и Орна вышла чуть вперед, глядя прямо на Беллами, уже не скрывая своего интереса. Наверное, надо было почувствовать укол ревности, но Мерфи испытывал только гордость.       — Парень — воин, а Стикса убрать надо, — оказалась удивительно многословной Эджи.       — Воин, — сказал кто-то вдалеке, и голоса Мерфи уже не узнал. И скоро это слово повторили почти общим хором.       Мерфи, который до сих пор пытался рассмотреть каждого говорившего, перевел взгляд на Беллами. Он ожидал чего угодно, только не этого выражения лица — растерянного, неуверенного, словно тот не до конца осознавал происходящее.       Черт возьми, Белл, у тебя получилось!       — Ну и что ты встал? — тихо спросила Джайна, тронув его за плечо. — Помоги ему уйти отсюда. Он свободен. — Отвернулась к кругу и громко, тем самым «командирским» голосом, которым в самом начале объявляла, что делает пленника собственностью деревни, «чучелом», произнесла: — Беллами Блейк из Скайкру! Ты свободен. И если захочешь покинуть нас — ты волен это сделать. Как и вернуться, если тебе понадобится наша помощь. Потому что люди нашей деревни признали тебя.       Мерфи едва дождался окончания ее речи, чтобы, еле удерживаясь от бега, подойти к Беллами. Он хотел было молча приобнять его за плечи и тихонько вывести из круга и вообще с площади, хватит с него праздничного «веселья», но не успел: тот выпрямился, огляделся, словно просыпаясь, а вокруг все молча ждали, и тогда он улыбнулся, сделав Мерфи очень светло, и негромко просто сказал всем сразу:       — Спасибо.       А потом как-то стремительно и мягко осел на землю, потеряв сознание, Мерфи только и успел его поддержать, чтобы не ударился головой.