living on a fault line

— Я больше не твоя жена. — Знаю. — И это совсем не твоё дело, уеду я или… — Как раз таки это моё дело. Ведь даже если ты уедешь от меня, ты не сможешь уехать от нашей дочери. Ты не сможешь этого сделать. — Я бы никогда и не сделала. И если ты думаешь иначе, тогда я просто не знаю, на ком я была жената. Лекса позволяет двери захлопнуться за собой, громкий звук удара металлической двери она находит чертовски удовлетворяющим. Как же она зла. Настолько злой она не была уже довольно долгое время, так довести её могла только Кларк. Как та могла обвинять её в том, что она бросит Чарли? Так могла только Кларк. Всегда эта чёртова Кларк. Она глубоко вздыхает, аккуратно открывая дверь своей квартиры. Ей нужно вести себя предельно тихо, дабы не разбудить Чарли, хотя, в случае, если малышка уже проснулась, ей не желательно видеть её расстроенной. Но Лекса определенно не хотела оставаться одна с Кларк на лестничной площадке. Она проходит внутрь. — Мамочка, а где ты была? Лекса вмиг останавливается, видя стоящую в центре гостиной дочурку, закутанную в одеяло и протирающую ладошкой свои сонные глазки. Ей остаётся только лишь молиться, что малышка не слышала их с Кларк ссоры, от которой она сама до сих пор отходит. — Я… я просто кое с кем разговаривала, солнышко, — оправдывается она и, тяжело вздыхая, сажает Чарли на коленки. — С кем? — любопытствует ребёнок. — С Костой? — Нет, не с ней. И её зовут Кастия, зайчонок. — Ох. У неё странное имя. Лекса пытается — и тут же проваливается — не усмехнуться. Даже в такие моменты дочурка вытаскивает из неё улыбку. Ей всегда это удаётся. — Ну, наверное. Но мы не говорим… — Мы не говорим «странная», мы говорим «особенная», — завершает Чарли, выученное наизусть правило своей мамочки. — Потому что быть другим — это замечательно. — Вот это моя девочка, — с гордостью говорит Лекса, целуя дочурку в лобик. Она рада, что первым предположением дочери была именно её соседка. Но больше она рада тому, что её дочка так отвлеклась, что не заметила отсутствия ответа на свой первоначальный вопрос. Раньше они с Кларк очень часто ругались. Поэтому последнее, что ей сейчас нужно, — это то, чтобы Чарли узнала об их очередной ссоре. Последнее, что она желает, — это то, чтобы малышка узнала о её новой работе (если она таки согласится на неё… она же согласится, не так ли?) при таких обстоятельствах. Она поглаживает спинку своей дочери. — Почему ты проснулась? — Я не знаю… — растерянно отвечает Чарли, зарываясь головой в плечо Лексы. — Это вполне нормально, — успокаивает она, вздыхая с облегчением. — Но сейчас настало время вернуться в кроватку, хорошо? Чарли кивает напротив её плеча. — А могу я поспать вместе с тобой? — Ну, конечно, обезьянка. Она укладывает дочурку между подушек, щекоча её ножки. Ребёнок сонно хохочет, легонько пиная маму. Односпальная кровать вполне достаточна для них двоих, они спокойно могут спать, обнявшись друг с другом, что и происходит. Лекса ближе к себе прижимает свою малышку. — Доброй ночи, мамочка, — тихо произносит Чарли, зарываясь глубже под одеяло. Лекса вздыхает, остатки злости покидают её. Как она может быть на кого-то зла, когда держит в руках такое сокровище? — Спокойной ночи, — отвечает она, но даже и не пытается заснуть. Она не может. Как же Кларк об этом узнала? Эбби… Ведь в курсе всех вещей была только Эбби, должно быть, она и сказала её бывшей жене об этом. Лекса чувствует, как ощущение предательства подступает к горлу, поэтому зарывается носиком в волосы Чарли и вдыхает её особенный запах, пытаясь отстраниться от плохих мыслей. Она доверяла Эбби. Эбби стала самым близким ей человеком, она стала её второй матерью. Лекса думала, что та поддержит её, будет рядом. Но она рассказала Кларк… Она… Больше некому… Хотя сейчас Лекса уже ни в чём не уверена и до сих пор отходит от ссоры. (Оказывается, она до сих пор не забыла их привычки перекрикивать друг друга во время такого типа разговора. Что ж, приятно знать.) Ей нужно поговорить с Эбби. И с Кларк тоже. И… Блять. Они же собирались завтрашним утром поехать купить Чарли недостающие школьные принадлежности, они собирались поехать вместе. Лекса понимает: этому уже не суждено случиться. Очередное разочарование для их дочери. Её голова начинает раскалываться. Но она не может больше об этом думать, не посреди ночи. Поэтому она целует дочурку в макушку и закрывает глаза. Единственное, что позволяет ей заснуть, — это мягкое размеренное дыхание спящей малышки.

***

(26 февраля 2024 года.) В ту секунду, как она покинула дом, ей сразу стало легче дышать, и Лекса ненавидит себя за это. Опять же, в последние дни она ненавидит себя за многое. Это её уже второй день вдали от Кларк и Чарли, и груз, сжимающий её легкие, потихоньку начал ослабевать от знания того, что она наконец-таки спокойно может позволить себе сломаться. Она не могла позволить Чарли увидеть её в таком виде. Она не могла продолжать ссориться с Кларк, не могла продолжать разочаровывать её. В конечном итоге, это пойдёт им на пользу. Она должна в это верить. А затем в её голове всплывает картина плачущей дочери во время того, как она покидала дом, и слезы начинают скатываться по щекам гораздо быстрее. Она оставила плачущую Чарли на руках Кларк, и это убивает её. Но она обнимала её весь последний час пребывания в доме, и вот тогда она осознала: она просто-напросто откладывала неизбежное. Она отвезла малышку в свои апартаменты (квартира, состоящая из двух спален и находящаяся на другом конце города, маленькая, но уютная, а что самое главное — абсолютно отличающаяся от их дома), и, как ей показалось, Чарли вполне смирилась с её переездом. Но на следующий день, когда она по-настоящему попыталась уйти, та разревелась. И сейчас, спустя два дня и дюжину звонков, легче не стало. Но станет. Через две недели она сможет спокойно дышать, не чувствуя себя виноватой, ей не придётся больше насильно затаскивать себя в душ, и она перестанет ощущать себя хрупкой, словно сделанной из фарфора. Она уже была в таком состоянии… когда умерла её мать, когда умер её отец и после смерти Ани… она уже с этим справлялась. Ей нужно собраться, чем она как раз и занимается. Именно так она справится со всем этим. Она ненавидит, что ей пришлось ранить Чарли, и даже под покровом всей злости и обиды, в глубине души она ненавидит, что ей пришлось ранить и Кларк, но… жизнь в их доме была сравнима с жизнью в облаке, наполненным ядовитым газом, которым ей приходилось дышать, а сейчас впервые за несколько месяцев она, наконец, наполняет свои лёгкие кислородом. Но это же не навсегда, это же всё временно.

***

— Мамочка. Мамочка. И тут она чувствует неожиданный легкий толчок в плечо, после чего пытается отвернуться от очередного, но чуть ли не падает с кровати. Она маленькая, её односпальная кровать. Иногда в силу привычки или же мышечной памяти, называйте как хотите, у неё появляется ощущение, что она всё ещё находится в их с Кларк доме, на их огромной постели, что они купили, как только сюда переехали. Но её там нет. Она лениво потирает свои сонные глаза. Чарли стоит прямо перед ней, именно крохотные ручонки малышки становятся виновником пробуждения Лексы. — Доброе утро, прости, — произносит она хриплым от сна голосом. — Я проспала? — Я не хотела будить тебя, мамочка, — извиняется Чарли, взбираясь на кровать и присаживаясь на коленки к Лексе. — Но я проголодалась. Лекса искренне улыбается и целует её в щёчку. — Прости. Как насчёт блинчиков? Ребёнок усмехается. — С клубничным джемом? — Конечно. Как и всегда, — отвечает она. Чарли тут же спрыгивает с кровати, но остаётся в комнате, топчась от радости скорого вкусного завтрака и ожидая момента, когда мамочка встанет и возьмёт свой телефон, лежащий возле прикроватного столика. Лекса устала. Так устаёт её тело только после плохих ночей, она это знает. Давно она себя так не чувствовала, но скованность в конечностях всегда была ей слишком знакома, поэтому казалось, словно встретила её с распростёртыми объятиями. Телефон в руках кажется таким тяжёлым, будто он сделан из свинца. — Я скоро к тебе присоединюсь, хорошо? — успокаивает она. — Приготовь пока тесто. — Замётано! Чарли мигом убегает на кухню. Лекса идёт в ванную, расположенную дальше по коридору, ту, что она редко использует. Обычно малышка ходит в ту, что находится рядом с её спальней, поэтому только в таких случаях Лексе приходится обращаться к помощи второй душевой комнаты, ведь ей редко приходится принимать гостей, почти никогда. Она не может больше откладывать всё на потом. Она наконец-таки включает свой телефон, яркий синеватый свет заполняет маленькую ванную. Она слышит, как на кухне дочурка напевает одну из своих любимых песен, хотя не может произнести и половины тех испанских слов из нового Диснеевского фильма. Она справится, она сможет это сделать. Но оказывается, что ей совсем не нужно звонить Эбби, ведь уведомления о трёх пропущенных звонков от её бывшей свекрови вмиг появляются на дисплее мобильного, а также к этим пропущенным звонкам прилагается и множество сообщений. Последнее из которых гласит: «Позвони мне, когда прочтёшь это сообщение.». Но она до сих пор не знает, что же ей сказать. Она не знает, как спросить Эбби, почему та предала её, потому как знает, что она ей совсем не дочь, её дочь — Кларк. Она не знает, как упрекнуть свою бывшую свекровь в чём-то, в чём виновата она сама. Ей стоило хранить всё в секрете. Для начала она решает написать Кларк. Нужные слова легко приходят ей на ум. Возможно, они провели целую неделю или около того, стараясь вести себя прилично, вежливо обращаясь друг с другом, но раньше, до их некого перемирия, отмена планов была чем-то заурядным. Можем ли мы отменить завтрашний поход по магазинам? Я не хочу, чтобы она видела, как мы постоянно ссоримся. Это легко. Но только лишь с одной стороны. Но она всё же слегка подрагивает, ожидая ответа Кларк. Хорошо. Вот что она получила. Ладно. Мы можем поговорить об этом позже. Лекса ждёт, и затем приходит это: Где-то с восьми до одиннадцати утра. — Мамочка? — Лекса чуть ли не подпрыгивает от резкого стука в дверь. — Почему ты так долго? Мамочка, ты какаешь? — Нет, я скоро выйду! — успокаивает она Чарли. Ей всё ещё нужно позвонить Эбби. — Можно я достану сковородку? — жалобно просит малышка. — Нет, Чарли. — Выходи побыстрей. Мамочка? — Одну секунду, солнышко. — Могу я начать смешивать ингредиенты? Лекса прячет телефон за спину и открывает дверь. Она практически решила отложить звонок бывшей свекрови. Она не может сбросить тяжёлое чувство предательства со своих плеч. — Всё, я вышла, — отвечает она и берёт Чарли на ручки. — Пойдём, приготовим наши вкусные блинчики.

***

(Апрель 2024 года.) Лекса не особо пытается завести с кем-то разговор после своего ухода. Она покинула дом… Ей ненавистно даже то, как это звучит со стороны, хоть это и правда, болезненная, но правда… Потому как ей не нужны были все эти разговоры, она не хотела концентрироваться на произошедшем, не хотела даже думать об этом. Ведь не так она справляется со всем этим. Ей нужно было сбежать от постоянных преследований Кларк, её взглядов, её неоправданных ожиданий. Она не могла больше терпеть эти вечные ссоры. Не то чтобы она не любила Кларк. Просто дело в том, что она больше не знала, как позволить кому-то любить её, как быть любимой кем-то и как любить свою жену в ответ так, как пожелает она. По крайней мере, Лекса пыталась. Она пыталась с ней разговаривать, хоть её и тошнило от этого. Она пыталась пойти с ней к терапевту, хоть это и длилось не более пятнадцати минут. Просто всё это не для неё, не так она справляется со всем этим, и, честно говоря, ей так хотелось послать Кларк ко всем чертям за то, что заставила её пройти через это, за то, что не дала ей отчаянно желаемого пространства. (В последние дни она просто ходит по кругу.) Она не особо пытается завести с кем-то разговор, но это не значит, что она полностью игнорирует окружающих. Но всё же. Здесь ей лучше. Она сосредотачивается на работе и просто не обращает внимания на сочувствующие взгляды коллег. Она никогда не рассказывала им о произошедшем, ни единого слова, но с прошествием нескольких месяцев её тело ничуть не изменилось, хотя, нет, оно даже стало худее. Никто, кроме Густуса, не предпринимал каких-либо попыток заговорить с ней. И, возвращаясь в свои апартаменты (у неё и в мыслях нет назвать это помещение «домом»), она полностью посвящает себя Чарли, правда, это только когда та находится у неё в гостях, и Лекса чувствует себя вполне нормально. Никто не пытается поговорить с ней, ну, за исключением тех неловких звонков от друзей Кларк. (Октавия перестала звонить спустя месяц безрезультатных попыток, Рейвен — спустя два. Линкольн до сих пор звонит раз в месяц, и их разговоры обычно сводятся к детям. Уэллс звонит раз в неделю, в свободное от игры со своими сыновьями время. И Эбби. Она звонит каждый день, как по часам. Лекса заблокировала её телефон, но, вмиг почувствовав себя виноватой, вновь разблокировала его спустя шесть часов.) Она не слишком часто встречается с каждым из них. Легче всего (и менее болезненно) проходят беседы с Уэллсом. Такой дружбе она рада. Эбби продолжает просить её присоединиться к ним с Маркусом на ужин, Лекса продолжает отвечать ей «нет». Эбби слишком близка к Кларк, она слишком на неё похожа. Она потратила слишком много сил на то, чтобы побыть одной, добыть для себя пространство, в котором можно вздохнуть со спокойной душой, но она не может продолжать оставаться в таком состоянии. Ей до сих пор не стало лучше. Поэтому, когда однажды, в один прекрасный день, спустя два тяжёлых месяца после того, как она покинула свой дом, на её пороге появляется соседка, высокая девушка, роста метр восемьдесят, с лучезарной улыбкой и с чем-то вкуснопахнущим в руках, Лекса просто входит в состояние шока. Она ошарашена. Её зовут Кастия. Кастия оказывается доброй, гостеприимной и настойчивой девушкой. Она хочет должным образом поздравить Лексу с новосельем, и Вудс не упоминает о том, что переехала сюда чуть ли не два месяца назад. Лекса не ищет встреч с Кастией, даже не так вежлива во время их бесед, но это всё равно не останавливает соседку. Проходит несколько недель, и девушка становится идеальной соседкой. Она не против молчаливого настроения Лексы и часто делится с ней сахаром, когда та забегает к ней в случае недостатка нужного ингредиента. (Просто Лекса привыкла пить по утрам чёрный кофе, но Чарли не может кушать свои кукурузные хлопья без добавления сахара в молоко, поэтому Вудс частенько забегает к соседке за недостающим компонентом завтрака дочери.) Ведь Лекса не только забывает заглянуть в магазин продуктов, но и иногда даже принять душ, она потеряла счёт времени. В последние дни у неё создаётся такое ощущение, словно её так сильно затянуло в водоворот событий, скорость которых не даёт ей опомниться, она заработалась. Однажды Кастия просит её пойти с ней выпить, на что Лекса отвечает отказом. Она и так каждый раз находилась в шоке от какого-либо взаимодействия с социумом, её смущали даже короткие разговоры с людьми, её действительно вводило в ступор что-то, отличное от обычных бесед о погоде в лифте. Через несколько дней Кастия просит пойти с ней на ланч, и в этот момент Лекса понимает, что та флиртовала с ней всё это время. Она чувствует себя глупо. Да, она слишком долго жила внутри собственной головы, но… прошло так много лет. Она так долго находилась в браке, и по-настоящему с ней была только Кларк. Она встречалась с двумя девушками, далее было несколько перепихонов и затем — Кларк. И с того момента была только она. Всегда только Кларк. Лекса знает лишь несколько бесстыдных флиртующих фразочек Кларк. Её тело откликается только лишь на попытки её жены привлечь её внимание, даже спустя три месяца после того, как она покинула дом. Её щёки горят. Более того, её грудь просто разрывает от боли, потому как она не может представить себя с кем-то, кроме своей жены, даже несмотря на то, что каждая мысль о ней причиняет ей невыносимую боль. Она часто ей снится, её разум застрял в кошмаре о тех вещах, которых у неё больше никогда не будет. Ведь сны о маленьком карапузе, бегающим вместе с Чарли, пока они с Кларк смеются… они сравнимы с кошмаром. Бог просто над ней издевается… (Впервые в жизни Лекса жалеет о том, что она атеистка. Возможно, иначе она бы нашла объяснение всему произошедшему или же стойкость, благодаря которой она бы смогла пройти через всё это. Просто складывается ощущение, словно всё, чего она когда-либо касалась, умирает.) Спустя несколько недель Кастия вновь зовёт её на свидание. Лекса отвечает отказом. А затем объясняет, что они с женой… просто сделали перерыв в отношениях (хотя с каждым днём это всё больше превращается в рутину), но они всё ещё женаты, и Лекса не может быть с кем-то. Она и не хочет, но всё же преподносит это весьма вежливо. Или же надеется, что нет. И Кастия, слегка краснея под своей тёмной кожей, приносит свои извинения и отступает. Она прекращает приносить еду, но всё так же вежливо здоровается с ней в коридоре. Однажды она встречается с Чарли, в один из переменных дней (когда Лекса была просто вне себя от злости, потому как Кларк позволила малышке одной подняться на лифте. Это же какой надо быть отшибленной, чтобы пустить пятилетнего ребёнка самостоятельно подниматься на лифте?) Чарли понравилась причёска Кастии (на тот день это было афро с несколькими косичками), на что та пообещала научить малышку заплетать именно такие косички. — Если твоя мама не против, — осторожно произносит Кастия, поднимая на Лексу взгляд. Она практически уверена, что та с ней флиртует, или, возможно, она просто такой человек. Она не уверена. Ей всё равно. Всё, что она знает, — это то, что это всё заставляет её чувствовать себя некомфортно, ведь она жената, даже если в некоторые дни она ненавидит свою жену и они не спят в одной постели или же в одном доме уже несколько месяцев, Лекса не снимает своё кольцо и никогда не снимет. Она кивает, на что Кастия и Чарли улыбаются. Этого никогда не произойдет. Она не желает этому случиться. Ей неловко представлять Чарли своей соседке, позволять им проводить время вместе. Не то чтобы с Кастией было что-то не то, нет, просто это делало для Лексы всё настоящим. Устаканенным. Но их отношения с Кларк не такие, они не могут такими быть. Но сейчас она до сих пор не может представить своё возвращение домой. Чёрт возьми, она действительно не может вернуться. Не сейчас. Ещё рано. Она не может смотреть на Кларк или же столкнуться с воспоминаниями, связанными с ней. Это слишком больно. Всё. До сих пор. Но она также не может представить свою жизнь здесь. Она застряла в подвешенном состоянии. Навсегда. Создавая здесь дом. Она просто-напросто этого не может. Прошло уже четыре месяца, и она не знает уже чего ожидать, но она понимает: так дальше продолжаться не может.

***

— Мы должны подождать, пока на блине не появятся пузырики, понятно? — объясняет она Чарли, указывая специальной лопаткой на сковородку. Она начала учить дочку, как правильно пользоваться плитой, еще два года назад, но до сих пор поясняет ей каждый шаг, чтобы просто разрядить обстановку и заполнить чем-то тишину. Она переворачивает блин, покрывшийся золотистой корочкой. — Вот что делает их такими мягкими, видишь? Чарли кивает, слизывая клубничный джем со своих губ. — А мы можем оставить несколько блинчиков маме? Чёрт. Малышка поднимает на неё взгляд, ожидая ответа, но Лекса даже не знает, как объяснить ребёнку, что это уже без надобности, потому как Кларк не придёт. Лекса выключает плиту и убирает остатки теста в холодильник. Она не раз оказывалась в такой ситуации и каждый раз ненавидела всё это. Она думала, что завтрак хоть ненадолго отвлечёт Чарли от мыслей о долгожданном походе по магазинам, даст ей время придумать хотя бы какое-то подобие оправдания. И ей всё ещё нужно позвонить Эбби. У неё не было и минуты, чтобы хоть как-то обдумать, проанализировать вчерашнюю ссору с Кларк. И сейчас она вынуждена вновь подвести свою дочь. — Чарли… — Мы же идём покупать мне школьные принадлежности, помнишь? — Чарли, солнышко… И в этот момент Лекса видит, как до малышки доходят неприятные новости: они уже никуда не пойдут. Подбородок Чарли начинает подрагивать и ладошки ребёнка отчаянно хватаются за воротничок пижамы. — Мы же купим эти ручки, не так ли? — жалобно спрашивает Чарли, тяжело дыша. — Вместе с мамой? — Солнышко, мне так жаль… мы с мамой не сможем сходить в магазин в эти выходные… — Почему?! Худшая часть Лексы, часть, что может поступать грубо и жестоко, хочет сказать Чарли, что во всём виновата Кларк. Особенно после вчерашнего вечера, после тех обвинений. «У твоей мамы возникла неожиданная операция», — хочет сказать она. — «Маме нужно будет идти на работу. Это всё её вина.» Но она не может этого сделать, несмотря на те отвратительные эмоции, что она когда-либо испытывала к Кларк. Всё же есть грань, которую она никогда не пересечёт. — Возникли непредвиденные обстоятельства, и нам обеим нужно пойти на работу… — Но, мамочка… — Нижняя губа ребёнка дрожит. Лекса не просто чувствует себя ужасно. Она чувствует, словно кто-то мучительно разрывает ей грудь. — Чарли, пожалуйста… Первый всхлип разбивает ей сердце. От крупных слёз, скатывающихся по щёчкам малышки, её личико становится розоватым с оттенком боли. — Прости, — мягко извиняется Лекса, обходя стол и ближе подбираясь к своей дочурке. — Но… ты же… ты же… — Чарли начинает дышать ещё тяжелее, а сердце Лексы — сжиматься всё сильнее. Она нежно кладёт руку на спину дочери. Она знает, чем всё может закончиться, как плач может перерасти в судорожные вздохи, малышка может задохнуться. — Ты же обещала! — вскрикивает ребёнок тонким и разбитым голосом. — Ох, зайчонок, иди ко мне. — Она пытается взять её на ручки, но впервые за несколько месяцев Чарли отталкивает, пинаясь своими ножками. Это ранит. — Нет! — вновь восклицает малышка, закидывая голову назад и начиная реветь, безутешно реветь. Подступающий ком крепко сжимает горло Лексы. Последнее, чего она когда-либо хотела, — это причинить боль своей дочке. — Ты обещала, что мы пойдём! Лекса ждёт. Потихоньку плач сходит на нет, пока не остаются слышны только редкие всхлипывания Чарли. — Мы должны были пойти, — со слезами на глазах хнычет малышка. — Все вместе. Лекса берёт её к себе на ручки, и на этот раз Чарли крепко оборачивает её талию своими ножками, позволяя утешить себя. — Прости, Чарли. — Она целует её в макушку. «Мы никогда не хотели ранить тебя», — хочет сказать она. Но ведь у них получилось, не так ли?

***

(17 июня 2024 года.) Шестой День Рождения Чарли подкрался для Лексы незаметно. Он настолько сильно отличался от предыдущего, что мысль об этом причиняет ей лишь боль. Когда дочери исполнялось пять лет, они с Кларк были еще вместе, а она была блаженно-счастливой и… беременной. Срок был чуть меньше четырёх недель. (При первой же мысли об этом её глаза начинают наливаться слезами.) Тот День Рождения был по-особенному эмоционален для неё и Кларк, потому как в пятилетии есть что-то такое, что сильно отличает его от трехлетия с четырёхлетием. Это был решительный скачок к детству, момент, когда их дочка стала маленькой девочкой. Теперь она уже не грудной малыш и не малютка, нет. Маленькая девочка. В пять лет Чарли оказывалась услышанной, она должна была пойти в школу в пять лет, она собиралась стать старшей сестрой, хотя и сама ещё не знала об этом. Они были счастливы. Они провели день на озере, кормя уток, играя друг с другом и катаясь на катамаране. Вечером к ним наведались все друзья, устроив в доме маленькую вечеринку, и Чарли заснула в их кровати, зарывшись в их объятиях с широкой улыбкой на лице. Теперь же всё совсем не так. Прошло всего лишь четыре месяца с того момента, как Лекса съехала из их дома, и с каждым днём ей становится всё лучше, ей становится легче дышать, но она всё ещё не может видеться с Кларк, она всё ещё не может спокойно смотреть ей в лицо. Ещё слишком рано, они пока не могут находиться рядом друг с другом в течение долгого времени. Из-за чего Чарли получает два торта на свой День Рождения. Её настоящий День Рождения выпадает на дни Лексы, поэтому устраивать праздник приходится ей. Она отвозит Чарли, Ривер, сыновей Уэллса и ещё нескольких друзей из школы в парк аттракционов и проводит весь оставшийся день, вылавливая детей из сухого бассейна. После чего работники парка поют малышке песенку «Happy Birthday». Чарли просто сияет от радости. После того, как Лекса развозит всех детей по домам, они возвращаются к ней в апартаменты. Она достаёт из холодильника маленький тортик, лишь для них двоих, и просит дочурку загадать шесть желаний. Каждое за прожитый год. — Мамочка? — Да? — А что, если у меня есть лишь одно желание? Лекса даже не спрашивает какое, ведь ответ ей и так известен.

***

Чарли сидит перед телевизором и смотрит передачу про животных. Она хохочет каждый раз, когда какой-нибудь котёнок зевает или забирается в коробку. Лекса же чувствует себя менее ужасно после маленькой утренней катастрофы. Малышка перестала плакать спустя долгих десять минут. Лексе через многое после этого пришлось пройти: успокоить дочурку, посадив её к себе на коленки, переодеть её в новую футболку, так как прошлой пришлось вытереть ей личико от слёз, соплей и слюней. Чарли давно так не плакала. Даже лишь воспоминание об этом разбивает ей сердце, но сейчас её дочка уже смеётся над очередным зевающим пушистым котёнком, и Лекса больше не может откладывать неизбежное. Эбби проболталась Кларк? Сейчас она спокойно может сосредоточиться на вчерашней их ссоре с бывшей женой, на её злости, её обвинениях… Именно поэтому Лекса хотела рассказать (если здесь вообще есть что рассказывать) ей всё чуть позже. Теперь же она боится, чувствует, словно её заставили это сделать. И у Эбби не было ни единого права рассказывать ей об этом. Ощущение предательства больно колет сердце. И тут она вспоминает каждый с ней разговор, каждое объятие и каждый раз, когда она плакала у неё на глазах — это не только больно колет, но ещё и сильно ранит. Все всегда предают. Ей бы следовало это запомнить. (И, возможно, она это заслужила. За то, что ушла, за то, что разрушила брак, за то, что, в первую очередь, доверилась женщине. За то, что потеряла… нет.) Ей нужно позвонить, но только лишь для того, чтобы узнать, что случилось. Но она не может этого сделать, не зная того, что сказать. Её определённо заставили это сделать. Теперь она должна принять решение, она не может дальше откладывать это на потом. Она хочет принять предложение о работе. Она должна быть честной сама с собой. Она бы мгновенно отвергла его, если бы не была заинтересована в нём, она бы не отправляла на неделю Чарли к Кларк (и Финну), не хотев узнать реакцию дочери на всё это. Но Чарли справилась. И единственный, кто не уверен насчёт возможного переезда, — это она сама. Хотя она и хочет этого. И малышка справилась, как и сказал терапевт, как ей пришлось самой в этом убедиться. Она хочет воспользоваться этой возможностью, и она может. Она собирается это сделать. И тут Лекса понимает: решение было уже давно принято, просто ей только сейчас пришлось признаться в том самой себе. И она может позвонить Эбби. В последний раз посмотрев на дочурку, она скрывается в гостиной и запирается. Её бывшая свекровь отвечает после первого гудка. — Лекса? — Эбби. — Это произошло случайно, — тут же оправдывается женщина, и тяжкий груз, сдавливающий грудь Лексы, вмиг испаряется. Она и не знала, насколько сильно не хотела, чтобы это оказалось правдой. — Неужели? — Дрожь в голосе выдаёт её злость, разочарование и... боль. — Я просто говорила об этом с Маркусом… — Вы рассказали Кейну? — натянуто спрашивает она. Ответ Эбби прост. — Он — мой муж. И Лекса понимает. Лекса вспоминает. Она всегда делилась всем с Кларк. Она никогда особо не размышляла о родственных душах, но как иначе можно назвать человека, которого ты любишь и рассказываешь ему всё о своей жизни по приходу домой? Между ними не существовало никаких секретов (до тех пор, пока они не появились), никаких правил. Она не в праве ругать Эбби за то, что та рассказала всё своему мужу, ни при каких обстоятельствах не попросила бы её хранить от него секреты. Она не может винить свою бывшую свекровь за то, что рассказала всё Кейну. Она никогда не была особо близка к этому человеку, хотя он и отлично справлялся с ролью дедушки для Чарли. Но она понимает, что значит состоять с кем-то в браке. До сих пор. Она глубоко вздыхает, и вместе с этим уходят остатки злости. Лекса присаживается на кровать. — Что произошло? — спрашивает она, пальцами почёсывая лоб. — Мы разговаривали, и тут внезапно вошла Кларк, когда я… когда я упомянула о твоем отъезде. Прости. Но что я могла сделать в такой ситуации? — Молчать? — предлагает Лекса. Может быть, злость и ушла, но вот раздражение — нет. И тут Эбби удивляет её. — Результат был бы тем же, — отвечает её женщина. — Прости, что она узнала всё вот так, но, Лекса... она ведь тоже является матерью Чарли. Ваши жизни… ваши жизни связаны и всегда будут связаны независимо от того, нравится вам это или нет. Я не хотела, чтобы она об этом узнала, и понимаю, если ты сейчас на меня зла, но ты не можешь отрицать того, что ей нужно было об этом узнать. — Знаю, — раздражённо соглашается Лекса. — Но не так. Не прежде, чем я сама захотела бы рассказать ей об этом. — Понимаю, милая. Прости. — Она ворвалась ко мне посреди ночи… — Вот этого я и боялась, — печально отвечает Эбби. — Она проигнорировала все мои звонки. Боюсь, что она зла и на меня тоже. Сложно держать на Эбби злость, когда она разговаривает вот таким голосом. — Что, если бы она разбудила Чарли? — возражает Лекса, прекрасно понимая, что эта претензия предназначалась вовсе не её бывшей свекрови, а девушке, унаследовавшей её нос и форму глаз. Чёртовой Кларк. Всегда ей. — Как бы я ей всё объяснила? — Понимаю, — соглашается Эбби, но даже у неё не хватает слов. Она вздыхает. — Знаешь, Лекса, в последнее время это действительно трудно, балансировать между вами обеими. На секунду такой ответ вводит её в замешательство. — Что вы имеете в виду? И тут она представляет то, как Эбби пожала плечами, как на неё посмотрела, когда только узнала о её отношениях с Кларк. Поначалу она не понравилась Эбби. Теперь же Эбби любит её. И Лекса не хочет это терять. — Вы обе являетесь моими детьми, — просто отвечает женщина. — И вы находитесь по разные стороны этой войны, которая, как я надеялась, должна была закончиться. А сейчас… Я не знаю… Не слушай меня. Но Лекса не может думать ни о чём другом. — Могу ли я немного поговорить со своей внучкой? — Спрашивает Эбби. Лекса кивает, но вдруг понимает, что её же не видно.

***

(Конец августа 2024 года.) Утро не настолько тяжко, как обычно. Только так Лекса может его описать, когда просыпается утром и не чувствует некой тяжести в своих конечностях, что до этого были скручены невидимыми силами. Она несла последствия.... последствия выкидыша, словно груз на своих плечах, это так долго тащило её вниз, на дно страданий. Это всегда при ней, в подкорках сознания, и появляется сразу же после утреннего пробуждения. По крайней мере, так происходило всегда. Но не в это утро. Что её мучило, так это отчаянная нужда во встрече со своей дочерью, ей хотелось спросить, хорошо ли она спала, приготовить ей завтрак и наблюдать за тем, как та чистит зубы. Но Чарли здесь нет, здесь, в холодных апартаментах, которые она сняла, дабы сбежать от того, что, как ей казалось, душило её. Чарли с Кларк. И Кларк, О Боже, Кларк. Это до сих пор причиняет ей боль, воспоминание о каждой ссоре, о каждом колком слове, сказанном в порыве гнева, она до сих пор ощущает шрамы, но она хочет её увидеть, впервые за столько месяцев. За пять месяцев, если быть точными. Она чувствует себя так же, как и после смерти матери. Тогда она переехала к отцу. А затем её комната заполнилась постерами с её любимыми актёрами. Трагедия не ранила её так сильно. Она чувствует себя так же, как и тогда, когда она вернулась в колледж после смерти отца в следующем семестре. А с Аней… с ней всё было сложнее, восстановление заняло больше времени. Но она была одна, и это уже давно в прошлом. Сейчас же Лекса пережила самый сложнейший удар судьбы, но ей нужно было побыть одной, и вот это произошло… Теперь же она чувствует, что может подумать обо всём. О себе, о возвращении домой и о своем излечении ради Чарли. Ради Кларк. Прошло уже много времени, но это же не конец. Он бы никогда не настал. Она всё ещё носит своё кольцо, и знает, что Кларк ненавидит ждать, но Лекса будет благодарна ей всю оставшуюся жизнь за её нынешнее ожидание. Не утро не настолько тяжко. А Лекса. Ей стало лучше, и она начинает осознавать, что ей могло бы стать ещё лучше. Она могла бы воспользоваться советом Чарли и спать в другой комнате. Просто проводить больше времени вдали от дома, но возвращаться каждую ночь. Она могла бы предпринять хоть что-нибудь, что угодно, что защитит её дочку от боли. Но Лекса поступила, как чёртова эгоистка, сейчас она это понимает. Она поставила свои желания превыше того, в чём нуждалась её дочка, — в том, чтобы её мамы оставались вместе, а её дом в мире и спокойствии. Она никогда не простит себя за это. Она ранила Кларк (Боже, она хотела этого), она ранила их отношения, брак… Она даже не знает, как ей просить прощения за всё это. Но наблюдать за взрослением своей дочери (ей уже исполнилось целых шесть лет) таким способом странно и душераздирающе для неё… Это проясняет для неё многое. Она не знает, с чего начать. Она признаёт: у неё есть проблема. Ей нужна помощь. (Разве она не создана только для алкоголиков?) В те болезненные месяцы она решала проблемы лишь одним способом — напивалась. Она напивалась, но это лишь напоминало ей о днях, когда она не могла этого сделать, и это возвращает её к шагу номер один. Она находит терапевта. Она не могла терпеть того, которого нашла Кларк много месяцев назад, но она задала опрос о рекомендациях. Рассказала по телефону о своих проблемах: о разваливающемся браке, о потере и о беспомощности — и получила имя. Индра Форрест. Хоть на это и уходит два дня, но она всё же звонит. Хоть на это и уходит целая неделя, но она всё же идёт. Это словно вырвать зуб. На протяжении всего сеанса её не покидало чувство, словно она сейчас выпрыгнет из своей же кожи, но она подбадривает себя, думая о Чарли. Её дочурка нуждается в том, чтобы она это сделала. Кларк… чуточку сложнее думать о Кларк (и Индра осведомляет её о том, что у неё ещё много скрытых проблем, связанных с её женой), но она хочет это сделать. Она нуждается в этом. Им с Кларк придётся над многим поработать, но она знает: они справятся. Поэтому, когда спустя несколько часов после её второго сеанса у Индры Кларк пишет ей, прося о личной встрече, её сердце пропускает несколько ударов. Сердце уходит в пятки. Она едва способна дышать, но... впервые за долгое время она хочет поговорить с ней. Но не только ради этого она придёт туда. Она попросит прощения. Ей стало лучше. Ей помогли. С помощью Индры она наконец-таки нашла объяснение тому, что чувствовала, и она будет принимать лекарства. Ей уже стало чуточку лучше, она просто поговорила. И ей стало лучше. Словно она может попробовать снова. Словно её семью ещё можно восстановить. Она появляется в том кафе, что просила её Кларк, её сердце подскакивает к горлу, у неё есть столько обещаний, которые вот-вот готовы сорваться с её уст. Она присаживается рядом с Кларк. Её жена прекрасна, как и всегда, хотя в глазах и отражается усталость и закрытость. Всё в порядке. Лекса это изменит. Просто лишь один взгляд на неё причиняет ей боль, но, более того, это даёт ей надежду. Она любит её. Она так сильно любит Кларк. До сих пор. Всегда. Но затем в поле зрения попадают бумаги, лежащие перед ней на столе. Признание Факта Вручения (Развод)