Шанс

- Я никогда не видела портретов мамы. Ты говорил, что очень любил ее, говорил, что я очень похожа на нее. Но почему же я не могу взглянуть на нее, отец? -… - Отец? -… На мой, наверно, первый заданный ему вопрос он просто улыбнулся и недоуменно посмотрел сквозь меня на зеркало, весящее на противоположной стене. Отец всегда был спокоен. Даже там, в подвале. Он был вечно, словно влюбленный старик, тихий, улыбающийся, преданный и готовый на все. - Ты можешь взглянуть на нее когда пожелаешь, дорогая, - он взял меня за руку и подвел к зеркалу, - Ведь ты так на нее… Ах. Верно. Ты хочешь увидеть, какой она была, когда мы встретились. Кисточкой, полной темно синей краски, он провел прямо по моему лицу. Затем я почувствовала легкое касание на шее. Еще одно на животе. И еще на руках. Темные капли впитывались в белую ткань моего платья и топорщащиеся кружева окрашивались на манер розы, к кончику стебля которой фокусник приложил ватку, пропитанную чернилами. Белая роза превратилась в синюю, как завораживающе и неестественно. - Тогда я был совсем молодой, учился на врача. И…однажды в мою ночную смену привезли ее. Мою любовь. Я сразу понял, что она моя судьба. Она была так прекрасна, что я, будучи еще неумехой без врачебной практики, боялся даже притронуться к ней. К ее распоротому животу, к ее разодранному лицу, опоясанному тонкой линией горлу, к сломанным рукам… Я был очарован. Несмотря на обилие крови, еще вытекающей их грязных рваных ран, ее сияющие ребра, были словно ликорис, разверзшийся на могиле ангела, а ее темные глаза сияли черной звездой на кровавых белках. Я был заворожен, никогда до того момента мертвые мне не казались столь… занимательными. Она так заинтересовала меня, что за ее зашиванием, я провел полночи. Мне просто нужно было сделать ее еще красивей, еще совершенней… В его речи было много пауз, хотя я уверена, что он размышлял на темы моих вопросов много раз. Он никогда не отказывал мне в словах. Наверно, именно от него я получила слегка старомодную манеру выражать свои мысли и способность создавать и читать странные метафоры. Он так просто начал говорить о ней, а я, прямо задав самый интересующий меня вопрос, надеялась на долгие уговоры. Он так просто сказал, что моя мать мертва. Что она всегда была мертва. Однако я всегда знала, что он не станет бить или ругать меня за вопросы. Я не знала, как рождаются дети, я не знала, что такое смерть, но мне было любопытно. Когда ты умираешь, ты засыпаешь? Когда ты умираешь, ты сломался? Когда ты умираешь, ты сильно ранен? Когда ты умираешь, ты болен? Когда ты умрешь? В одной книжке, я прочитала, что семья – это очень важно, что без нее дети страдают. А я не хотела страдать. Я знала, что такое боль. Перед моими глазами было много примеров. - Так, значит, моя мама была очень красивой? - Очень, дорогая, очень. Даже на столько, что сколько бы я не пробовал, я не могу претворить свои воспоминания о ней в портрет. Вот почему их и нет. Я чуть наклонилась вперед, что бы внимательней рассмотреть ранее не шибко интересное мне отражение. Последний раз я приглядывалась к нему, когда мы с отцом учили цвета. Коричневый – волосы. Темно коричневый – глаза. Вот такая палитра была заложена матерью во мне. Но смотря в зеркало еще раз, я ничего не увидела. Все было в синей краске, все плыло и слегка бугрилось. Пока отец говорил, часть краски засохла и превратилась в странную маску. За ней я не смогла разглядеть ни себя, ни мать. - Но нас разделили. Тогда была наша первая и последняя встреча. Несмотря на многочисленные раны, нанесенные чем-то вроде топора и явный след от очень тонкой удавки, все списали на диких животных, и, не найдя в Америке у нее живых родственников, ее кремировали, послав уведомление ее единственной сестре в Англию. Моя любовь жила одна в маленьком домике на окраине леса, в то время как ее сестра со своей семьей работала на постоянной основе в Лондоне. Мне не достался даже ее прах, только никак не пропадающее ощущение ее крови на моих руках, не давало мне позабыть ее. Он замолчал и так сильно сжал мои плечи, что я почти вскрикнула, но вдруг его меланхоличный голос стал радостным. Он облегченно выдохнул: - Но тогда я встретил Элен. Она не была сильно похожа на Мою любовь, но общие черты лица были у них общие. Это был словно знак Господа. Я встретил ее сестру. Тогда, в парке она согнулась на скамейке от боли в своей кровоточащей руке. Я предложил ей помощь и перевязал ее тонкие шрамы… Они… были смутно мне знакомы. Через три года родилась ты, дорогая. Да, совершенно уверен, что это был знак. Одна сестра оказалась задушена чем-то узким, чем-то, что почти отрезало ей голову, а другая носила тонкие шрамы на руках. Это было что-то тонкое, узкое, наподобие струны. Отец взлохматил свои сероватые волосы и, взяв один из моих локонов, сравнил их: - Ты родилась с цветом волос Моей любви, несмотря на то, что Элен была блондинкой… Я так благодарен тебе, моя дорогая, за то, что ты есть. Я… Когда у меня забрали ее, я думал, что буду должен… мне придется опять найти какую-нибудь девушку, которая похожа на нее…но я смог получить что-то более совершенное. Ты просто идеальная… ее копия. Он взмахнул руками, и я почувствовала, как по моему лицу стекают капли. Мимо уродливой маски, мимо шершавой от краски коже, мимо испорченного платья, все ниже и ниже. Все ниже и ниже. В глазах защипало, я попыталась протереть их, но слишком поздно. Мои руки по локоть были в чуждом мне цвете и лишь усугубили ситуацию. Я поняла, чью маску на меня надел отец и судорожно пыталась снять ее, взглянуть на то, что за ней. Мне хотелось не просто верить, что за ней что-то да есть. Не просто пустота. Я должна была снять ее, пока она не присохла так крепко, что мне пришлось бы содрать кожу. Содрать лицо матери, которую никогда не видела, лицо мертвеца… Что было бы за ним? Просто мышцы, просто кости, просто бессмысленные абсолютно круглые глаза. Просто человек? Просто тело. Просто мясо. Тоже не я. Тогда без маски я была никто. Просто копия трупа, очередная копия того, что ему не досталось по правилам этого мира. Я стояла перед тем зеркалом, вся в ненастоящих шрамах, что впитались не только в мое платье, но и в кожу, закрывающая в обреченном стыде лицо руками, как… ха, Франкенштейн? Ха. Да, пожалуй, я возьму пока эту маску. За ней пока нет ничего, но придет время, когда она станет лишь прикрытием, маскировкой, а не лицом. Придет время, когда эта краска облупится и сама за ненадобностью отпадет, словно старая кора дерева. Но сейчас она так удобна. Но сейчас слишком темно, что бы я могла найти во тьме что-то еще. Мне осталось просто верить, что я смогу. Так темно. *** Когда я открыла глаза, первая мысль, которая пришла ко мне в голову была о том, что я, должно быть, ослепла. В комнате царствовали запах железа и тьма. Я немного повернула голову к окну и потянулась. Ах, да. Сейчас же зима. После того, как я причесалась, переоделась, надела кулон, и убрала следы… шалости Кая, часы любезно, но очень противно запищали. Шесть часов. Так как я их не заводила, можно легко сделать вывод, что и другие такие экземпляры в доме заведены таким образом. Против воли у меня вырвался тяжкий вздох. Скоро встанут и другие воспитанники. Это у нас Мелло так заправляет…Это его идея. И что же мне сделать? Для начала сходить в библиотеку. Если мое нахождение тут затянется, но я желаю провести тут время за книгами. Вряд ли ранним утром ее кто-то, кроме меня, посетит. Так я думала, но прейдя туда, поняла, что ошиблась. Немного побродив между стеллажами, я взяла “Пассажира” Жан-кристофа Гранже (надо как-нибудь ее перечитать) и сделала два открытия. Во-первых, здесь был целый архив закрытых и не очень дел, которые расследовались по всему миру. Так как все было рассортировано по годам, я смогла понять, что эта картотека постоянно обновляется, а это, в свою очередь, значило, что Кай все-таки солгал мне. Он сказал, что дело о “Художнике” стащил Мелло из кабинета Роджера, он сказал, что не знает, как оно туда попало, и что никто, кроме него, Мелло, Мэтта и Ниа о нем не знают. Ложь. Скорее всего, это дело лежало тут, а когда L принял решение о моем сюда помещении, то приказал изъять эти файлы, что бы у меня не было лишних проблем. Или что бы у меня не было резонного повода и оправдания, если он меня поймает, связанного с тем, что я отсюда убежала. В ходе всего расследования никакие мои фотографии не показывались по СМИ, хотя и проводилось много передач. Если вдуматься, то отец запрещал мне фотографировать себя и отказывался сам это делать. По… весьма резонным причинам. Плюс, всю жизнь я провела в доме отца, который находился от соседних чуть поодаль, никуда толком не выходила. Как я выгляжу, могла знать только полиция, которая меня допрашивала, люди из больницы, малый ряд из которых знал, кто я, и L, конечно. Специально для него меня сфотографировали, кстати говоря. Видимо, детектив не с самого начала планировал упечь меня в приют, а когда решил, то, осознав промах с делом, засунул меня в больницу на два года, что бы подождать, когда хоть чуть-чуть уляжется шумиха. “Спасибо” ему огромное. Так же то, что дело, к которому прилагалась моя фотография, хранилось в общественной библиотеке, двери в которую открыты даже в шесть утра, значит, что обо мне могли знать все. Но… почему-то не знали. Может просто не помнили? Я видела реакцию девчонок на меня и даже, если они приверженцы принципа “дети не в ответе за поступки своих родителей”, они должны были хотя бы как-то на меня отреагировать. Странно. Пока я размышляла, я вдруг осознала, что совсем близко слышу кого-то. Оказалось, что за стеллажом, с которого я взяла книгу, на подоконнике сидел… Ниа, наверно? И у него, правда, были белые волосы, как у Эйнштейна. Альбинос, облаченный в слишком большую для него белую пижаму с согнутым коленом, собирал такой же белый, как и он сам, пазл и не обращал на меня никакого внимания. Вся его идеально белоснежная фигура как-то... раздражающе смотрелась на фоне тепло-деревянного пола, стеллажей с поблекшими старинными книгами и мягкими тяжелыми занавесками. Хоть все это и было погружено в утренний сумрак, оно было куда живее его. Куда роднее мне. Он не включил свет, но все равно был самым светлым пятном в комнате. Чистым рационализмом и холодным расчетом. В комнате, назначение которой давать ответы на вопросы, он был белым пятном. Хотелось закрасить его. Попросить его убраться подальше. Он не смотрел на меня, но создавалось четкое ощущение, что он слушает меня. Он слышал меня, а я его нет. Это досадно придавило мою гордость. Сильно, но не достаточно, что бы я с таким поводом обратилась к нему. Детишки не любят, когда их не воспринимают всерьез. Я уже сделала ошибку и теперь смотрела на Ниа очень настороженно. Однако мальчик не подавал признаков агрессии, поэтому, посмотрев на него еще немного, я решил уйти, как вдруг он подал голос: - Примерно два года назад Роджер попросил принести ему в кабинет дело “Художника”. Эта реплика заставила меня остановиться и немного развернуться к неожиданному собеседнику. - До этого момента это дело меня заинтересовало. L раскрыл его в рекордный срок для дела о серийном убийце, однако это лишь потому, что ты сама сдала своего отца. - И что? Он накрутил локон на палец и перевел взгляд с пазла на меня. В темноте его глаза показались мне темными дырами, что заставило меня немного приосаниться. - В деле есть несколько моментов, которые непонятны мне. Он хочет, что бы я рассказала ему то, что не знает даже L? Он ничего не добьется. - L раскрыл дело полностью? Полностью? Я думала, он понимает, насколько его кумир упрям. Можно выбить из преступника, как он убил жертву, а можно догадаться самому. Мистер Деликатность – второй случай, хоть зачастую, уверена, поступал бесчестно. Если бы L закрасил все белые пятна в моем деле, он бы потерял к нему интерес, а значит и я была бы ему ни к чему. Максимум, он бы проследил, что бы я на принудительно-добровольной основе пошла в детективы, что бы потом стать его пешкой. - Нет. - Твое нахождение здесь связано с делом “Художника”? - Отчасти, - все такой же краткий ответ. Я вообще не обязана говорить с ним. Особенно на эту тему. - Ты можешь рассказать мне об этом деле? - Могу, - ответила я и ушла к себе в комнату. Я не так уж и много могу, а еще меньше хочу. Если кому-то это не нравится, то ему придется сильно постараться. Ну, а сейчас я хочу читать. До завтрака еще куча времени. *** - Фран! Спустя два лестничных пролета, стараясь никого не задевать, меня окликнула Линда. Ее звонкий голос раздался прямо у меня за спиной, заставляя невольно выделить его из всего гомона, стоящего в коридоре. - Доброе утро. Я остановилась, что бы подождать ее. В руках она несла искусно разрисованный узкий портфель, в который обычно кладут бумаги какие-нибудь офисные работники, а на ее голове по-прежнему прыгали из стороны в сторону два хвостика. - Как тебе наш Дом? - Ваш? - Ну, да, - уж больно жизнерадостно для такого раннего часа улыбнулась она и подхватила меня под локоть, ведя куда-то, - Ты не знала? Приют Вамми – один из домов, которые построил Куилш Вамми после Второй мировой, что бы воспитывать одаренных людей. Тут многие сироты, - невольно понизила она голос, когда мы вошли в просторную комнату, полную парт и стульев, которая, видимо, заменяла класс, - Этот приют действительно стал нам домом… Мы здесь одна большая семья. Я уверена, ты со всеми подружишься! Пусть этот дом и стал вам Домом, но это сделало вас обязанными его директору. Вот ведь. Быстренько схватив кусок пирога с вишней и яблоко, одни из предложенных в столовой блюд, я надеялась провести день в тишине, но наткнулась на нее. В класс мы пришли первыми. Никого, кто бы хотя бы отдаленно напоминал блондинку, геймера или Эйнштейна там не было. Вообще никого не было. Странно. - Тут проводят уроки? - Ага, учебные часы начнутся через… семь минут. Ты уже поела? Хочешь? – она протянула мне леденец на палочке в форме сердечка. Это так мило с ее стороны, что я даже сбилась с мысли о страшной мести. Патока блеснула на свету и отбросила тень на мою протянутую руку. На моей раскрытой ладошке лежало сердечко из теплого рыжеватого света, которое мне так доверчиво протянули. - Вот, подержи его, оно гораздо легче, чем кажется? Ты хотела этого хоть чуть-чуть* Она сама пришла ко мне, влюбилась в меня, она сама отдала его мне. Я заставил биться ее сердце быстрее, а потом заставил остановиться. Правда, Любовь невероятна? Она не захотела отдать хотя бы часть своей любви тебе, но поэтому Елена и перестала меня интересовать. Поэтому я отдаю ее сердце тебе полностью. До людских сердец легко добраться, они чуть что сами отдают их тебе. Даже пилить ребра не надо. Правда, Любовь удивительна? С моих ладоней, с этого куска мяса стекали капли крови и щекотали еще очень чувствительные руки. Я скривилась и почти засмеялась. От резкой головной боли я схватилась за виски, будто могла избавиться от нее так просто. Перед глазами заплясали мушки, а глаза словно хотели выбраться из глазниц. Я выронила протянутую мне сладость и облокотилась на соседнюю парту. Это и есть Любовь. Нет. Ты не прав. - Что с тобой? Ты в порядке?! – Линда мигом подбежала ко мне. Она очень добрая девочка, но, скорее всего, не имеет ни малейшего понятия о медицине, иначе бы не задавала эти идиотские вопросы. Она мне не поможет. Мне не нужна помощь. Я присела на стул и попыталась нормализовать сердцебиение. Еще немного и могла бухнуться в обморок. Может это от того, что моему мозгу не хватало кислорода, может от того, что я несколько дней толком не ела, только хватала куски, может от того, что плохо спала. - Все в порядке… Я просто еще не до конца проснулась. Прости, твой леденец упал, - девочка прикоснулась к моему лбу и только потом, недоверчиво на меня смотря, присела за свой стул и начала рыться в сумке. - Ничего страшного, у меня еще есть. В форме улыбающегося человечка, клевера, звездочки, кошачьей мордочки, облачка, цветочка… - Нет, спасибо. Прости… я просто аллергик, мне такое нельзя. Я уже поела, - ответила я и постаралась улыбнуться как можно непринужденней. Наверно, получилось очень криво. Мы то, что мы едим. Даже так, я уже сыта. - Может отвести тебя в медпункт? Сейчас все рано все опаздывают. - Как тут проходит обучение? К вам приходят профессора? Я думала, всех разделят по профилям или хотя бы возрастам, - я потянула ее за руку, вынуждая остаться на месте. Линда немного помедлила, но потом улыбнулась и достала свой альбом с карандашом, принявшись тут же делать наброски пейзажа. - Ты первая, кто так серьезно об этом спрашиваешь… Ты, наверно, так переживаешь, - окинула она меня заботливым взглядом, - Не бойся, сейчас не будет никаких контрольных. У нас у всех разные таланты и уровень, так что обучение проводится в свободной форме: нам доставляют книги и дают возможность прослушивать лекции по интернету. А так, иногда тестируют наши умения и все. Расслабься. На альбомном листе стали проясняться детали. Небольшой ручеек, обогнувший огромный камень, уходил куда-то вдаль, за пределы бумаги, а в ветвях раскидистого дуба запутались облака. - А что на счет завтрашнего дня? Я слышала, что завтра какое-то тестирование? Линда, наконец, оторвалась от занятия и удивленно и обеспокоено взглянула на меня, прикусив кончик карандаша: - Откуда ты знаешь? Тебе кто-то рассказал? - А что-то не так? - Просто…, - девочка еще несколько раз черкнула на листе, отложила карандаш и, подложив под голову руки, легла на стол, - Ты знаешь про L? - Да. - Он – прекрасный пример для подражания, не спорю, но… Все так наложилось друг на друга, что все как будто сошли с ума. Из-за какого-то слуха, все решили, что он будет выбирать себе наследника по его итогам и у всех еще есть шанс обогнать Мелло и Ниа.… В общем, из-за этого тестирования тут все духом соревнования и пропахло, - она поджала губы и постучала по столу пальцами, - Но все это чушь! Никого не слушай! - Почему? - Хоть мы все давно и соревнуемся за титул наследника L, он никогда тут не появлялся. Его личность окутана завесой тайны, и, как я думаю, он весьма… необычный человек. Не думаю, что количество решенных уравнений будет решающим критерием. Что ж, все логично. Детектив – тот еще чудак. Зато всемирно признанный. Он бы не стал выбирать приемника только по умственным показателям. Такие параметры, как стрессоустойчивость, приспосабливаемость и… “находчивость и интуиция”, как он сам сказал. Хотя L, скорее всего, так думает, но все, что он делает – сидит где-то и расследует, бесспорно, лучше всех, дела. Но он ничем не рискует, и это не делает ему чести, по крайней мере, с моей точки зрения. Надеюсь, что не только с моей. - Когда ты говорила, что все наложилось друг на друга, ты имела в виду “день икс”? - Так ты и про это знаешь? Тебе кто-то специально рассказал? Кто? - Успокойся, - попросила я, глядя, как у нее сжимаются ручки, и как она привстает, - Ты ведь самая старшая из девочек здесь? Возьми себя в руки, - у Линды явно такой… яркий характер, она неосознанно берет опеку над всеми, с кем общается. Мне этого уж точно не нужно, - Мне рассказал Кай, знаешь его? И ты не сказала, что такое день “икс”. Девочка все же вскочила со стула и принялась рассекать класс: - Да вы посмотрите на него! А я ведь как чувствовала, что это он за тот слух ответственен! Он и тебя…! – о, так он не только гонец, жилетка-копилка, но еще и засланный казачек. Мило. - Что? Наши взгляды переместились к дверному проему, в котором появился сам Кай. Одет он теперь был в обычный однотонно синий комплект одежды, состоящий из штанов и водолазки, а волосы немного прикрывали бинты на лице. Под его глазами залегли темные тени, но, хоть он и выглядел уставшим, жизнью, определенно, был доволен. - Что это у тебя с лицом? – тут же сменила гнев на милость Линда, когда приблизившись к нему, явно, с целью поколотить, увидела прикрытую рану, - А я ведь с самого начала говорила тебе, что тебя обязательно побьют! Говорила? Говорила! – что, впрочем, не помешало ее опустить шуточку в его адрес. - Так я вчера столкнулся с зомби, - с совершенно невинным лицом ответил Кай. Я немного нахмурилась. Действительно, смерть от старости ему не грозила. - Иду, я, значит, к Мелло за чашечкой чая, а тут оно на меня кааак прыгнет. Еле ноги унес. Да, - блеснул он мне улыбкой, заставив Линду непонимающе нахмуриться, - Может оно хотело съесть мой мозг? Не смешно. Я взяла, один из оставленных девочкой на столе леденцов в форме человечка, немного подошла к нему и с громким хрустом откусила ему голову. Судя по взгляду, Кай понял, что не один любит тонкие намеки. - Нет, это вряд ли. Скорее всего, ты шел от своего друга Мелло после нескольких “чашечек” чая и сам решил сожрать чей-то мозг, - протянула я и оглядела его перебинтованные пальцы на руках, - Но, видимо, - и снова хруст, но уже от пропавших во мне верхних конечностей бедного человечка, - Это оказалось тебе не по зубам. Не всех можно свести с ума только симпатичными глазками. Кай немного надрывно хмыкнул и, указав руками на выход, сказал: - Во всяком случае, я тут, что бы проводить двух принцесс до малой гостиной. Сегодня учебный класс не работает. Все уже спустились, нет только вас. Линда мигом стукнула себя по лбу, схватила мою руку и потащила меня с собой. Что за срочность? Тут, наверно, эта гостиная – это место общего сбора, где оглашаются и обсуждаются все новости, на манер конференц-зала? И что на этот раз? *** - Разговор с L, по его собственному желанию, состоится сейчас. В комнате наступила полная тишина, но спустя секунду, за которую, уверена, не только мое сердце пропустило пару ударов, разорвалась на тысячи пылинок, которые всколыхнулись от шагов и возгласов, подлетевших к экрану ноутбука детей. Значит, день “икс” – это день разговора с L? Я смотрела в след Линды, тоже безмерно удивленной, даже ошарашенной, но все же подошедшей к экрану с готической литерой. Она была настроена решительно, но сама была к таком не готова. Сама же предпочла остаться около стены, что была ближе всего к выходу. Зачем детектив перенес встречу? Хотел проверить действия детей в “критической” ситуации? Но тогда не было нужды вообще говорить им об этом дне. Хотел, что бы они, уже порядком истрепавшие друг другу нервы, спросили у него что-то, что их действительно их волнует, не просто интересует? Может быть. Раздались звуки, напоминающие помехи и раздался болезненно знакомый бесполый голос: - Добрый день. Я – L. Сегодня, с девяти до двенадцати, я решил провести с вами беседу, по итогам которой я выберу своего наследника или нескольких претендентов на этот титул. В течение следующих трех часов вы можете задавать мне любые вопросы. Давайте начнем. Я без понятия, почему после этого почти все дети восторженно уставились на экран, и, перебивая друг друга, задавали вопросы. Он был реально жуткий. Нет, серьезно. Еще при прослушивании записи этого программированного голоса у меня закрались подозрения о плагиате. Могу поклясться, что именно этот голос звучал в фильмах “Пила” (диски с парочкой частей этой франшизы отыскались в больнице, когда я пробралась в кабинет одного из психиатров от скуки), когда в пыльном экране не менее жуткая кукла говорит “Давай поиграем?”. Уверена на сто процентов, что, когда я сбегу, и, если детектив узнает мой номер, я услышу такой голос по телефону, то точно могу отдать душу предкам. Жуть. - Да, я лучший детектив в мире. Нет, я не старик. Нет, я не люблю картошку. Да, я расследовал дело о серийных поджогах в Берлине. Да, я поймал хакера-таксиста из России. Нет, меня нельзя нарисовать. Я уже отвечал на этот вопрос. Да, я лучший детектив в мире. “Вы можете задавать любые вопросы”. Хоть он и сказал так, но он не говорил, что он будет на все отвечать. Он умело игнорировал некоторые, где-то давал короткие комментарии, вполне определенные вопросы и не позволил никому составить свой портрет. Никто так и не понял, сколько ему лет, где он сейчас, что он любит и ненавидит. Но такое было впечатление, что всем, всем ужасно любопытным детям, достаточно того, он лучший. Их нерушимый идеал. Выпендрежник. Он все-таки сказал это дважды. Пусть и просто подтвердил это. Этот факт. А тем временем, поток вопросов разной степени бесполезности никак не хотел иссекать. Он, наоборот, только увеличился. Он такого гвалта моя голова опять заболела голова, поэтому я сильнее придавила наушники к ушам и сползла по стенке. Это когда-нибудь вообще закончится? Да. Нет. Да. Нет. Да. Нет. Да. Нет. Да.… Да? - Нет, я никогда не видел мертвецов. Кто задал этот вопрос? Кай. Это точно он. Парень тоже сидел на полу, прямо в углу, поодаль от ноутбука и других ребят, окруживших его. Кажется, он даже помахал мне. Кажется, я одними губами прошептала какое-то проклятье ему в ответ. Кажется, он меня понял. Он вообще всех понимает. Но то, что не все дети подлетели к монитору, стало для меня небольшим открытием. За размышлениями даже этого не заметила. - Я люблю сладкое. Оно улучшает работу мозговой деятельности. Справа кто-то самодовольно-презрительный хмыкнул и раздался хруст шоколада, что заставило меня поднять голову с колен. Около окна, прислонившись к стене, стоял Мелло. Немного девчачья челка прикрывала глаза, которые немного лениво смотрели на толпу детей. В его руке была раскрытая плитка шоколада. Его раздражало, что другие дети задавали глупые вопросы, что не могли добиться ответов на более-менее разумные. Что кинулись к экрану, забыв про гордость. Он-то, наверняка, вальяжно прошел к своему месту, откуда L не сможет видеть его через камеру в ноутбуке, но он сможет оглядеть всех. Однако его взгляд потеплел, когда детектив сказал, что любит сладкое. Шоколад, стало быть, он тоже любит. Ясно. Рядом с Мелло стоял, должно быть, Мэтт - рыжий парень в полосатой кофте с приставкой в руке. Он тоже сохранял нейтралитет, но немного наклонился к экрану, будто там можно было бы увидеть лицо L. Ничего особого, глядя на него, я сказать не могла, но он действительно производил впечатление очень спокойного парня, который в глубине души жаждет приключений. Впрочем, так можно сказать про половину населения Земли. Тут же взгляд ухватывает паренька, которого я встретила в библиотеке. Ниа с кубиком рубика сидел на полу, подогнув одну ногу к себе. Тот ненадолго перехватывает мой взгляд и опять теряет ко мне интерес. Мальчик выглядит немного разочарованным. Я, впрочем, тоже. Это не встреча. Совсем. Я не слышу сердцебиение детектива. Я не могу сказать, лжет он или нет. Так не пойдет. Это даже не разговор. Просто игра в вопрос ответ, в которой он выбирает на какие отвечать, а какие игнорировать. Еще не прозвучало ни одного достойного вопроса, а, значит, не будет и ни одного достойного ответа. Да и не будет произнесено. Ниа, Мелло, Кай, Мэтт – они все молчат, они все понимают, что у них нет ничего, что бы они могли спросить при всех. Детектив объявил, что по итогам этой беседы выберет себе наследника или нескольких претендентов на это место, а значит, что никакой особой информации тут, среди тех, кто не попадет за кулисы, обнародовано не может быть. Грубо говоря, они не говорят, потому что знают, что не смогут получить ответа. Однако он все же отвечал на почти все вопросы. Был в этом максимально прям. И дети думали, что, узнав, что он ест на завтрак, могут подобраться к его личности поближе. Может даже стать ему другом. Но только в их мечтах. Их просто обманули. Из всего, что я описала ранее, можно сделать вывод, что ключевой критерий, по которому L будет выбирать наследника, это реакция на этот разговор. Во-первых, он не должен растеряться и демонстрировать лишние эмоции, вроде страха, нервозности, волнения или же трепета, восхищения, нетерпения. Все это может помешать расследованию. Во-вторых, он не должен задавать лишние вопросы, зная, что все равно ничего не добьется. Ниа, Мелло, Мэтт, Кай – они все заняли выгодные для себя позиции. Они не ничем не выдали своего присутствия. Это тоже важно для детектива. Для такого детектива, как L. Но он все равно получают информацию. Другие, менее смышленые детишки задают множество вопросов, не утруждая этим их. Не удивлюсь, если они заранее подговорили своих друзей задать некоторые из них. Ненавящего, конечно. Это полезное качество для такого детектива, как L. Стоять в стороне от основных событий, но быть их вершителем. Использовать других для получения информации, а самому есть сладкое и шевелить мозгами. Бедные детки. Вас обманули. И тех, кто задает вопросы и тех, кто молчит. Бедные детки. Их обманул тот, кто так прямо и открыто отвечает на их вопросы. Отвечает, но не на все и не всем. Камеры. Они везде, как бы странно это ни звучало. Одна встроена прямо в ноутбук, ее полностью загородили дети, но это не дало нам гарант невидимости. На стенах есть еще парочка. Уверена, L предвидел то, что несколько воспитанников “не войдут в кадр”, поэтому расширил свой обзор. Это не удивительно, ему надо оценить их реакцию, мимику, выражение глаз, движения рук. Беда. Я насчитала четыре штуки. Осветили все углы комнаты. Беда. Я тоже попала в кадр, а от того чувствовала себя неуютно. Интересно, о чем думает детектив, смотря сейчас на меня? Даже у меня, стороннего наблюдателя во всей этой клоунаде, есть вопросы. Много вопросов. Когда казнят отца? Его вообще казнят? Где он? Зачем ты затеял со мной игру? Что тебе от меня надо? Что ты сделаешь со мной, если поймаешь? Когда ты засадил компании, сотрудничавшие с отцом, они сказали тебе про картины? Они сказали тебе, что отец просто торговал органами? Если они рассказали тебе про них, они у тебя? Если нет, то что ты с ними сделаешь, если найдешь раньше меня? Сожжешь? Закопаешь? Выбросишь? Отдашь родственникам? А если они уже у тебя? Если я буду сотрудничать с тобой, ты отдашь их мне? Как мне тебя победить? Я смогу это вообще сделать? Чего ты боишься? Где ты сейчас? Ты владеешь всей информацией, что есть у меня? У меня есть какие-нибудь козырные карты перед тобой? У меня слишком много вопросов, хотя последние два уже перебор. Детектив не может знать про него, он сам это подтвердил. Однако момент, когда я могла бы получить на них вопросы, слишком близок ко мне сейчас. Во рту слишком горько от того, что я не могу их задать. Но то, что мы слышим только искаженный программой голос детектива, в то время как он нас и видит и слышит,… коробило меня. - Да, от меня еще никто не убегал. Во мне вскипела холодная ярость, что заставило мой мозг работать чуть быстрее. Камеры. День “икс”. Все тут. Даже Роджер. Я могу сбежать сейчас. Ранее, когда я размышляла над сущностью дня “икс”, я решила, что это какое-то важное мероприятие, которое затронет всех жителей Дома Вамми. А значит, пока они все будут заняты, я смогу сбежать. Однако я не подозревала, что его передвинут. Мои несколько дней, за которые я могла получше подготовиться к побегу пропали в одно мгновение… опять благодаря L. Если бы не он и его детишки, у меня бы все получилось. Ха. Ну, ничего. Все самое важное я уже укомплектовала в небольшую коробочку, а остальное не столь важно. Да, я смогу. Я сбегу, буду первой, смогу победить тебя, даже если ты так никогда не скажешь. Сидящие чуть ли не на коленях перед ноутбуком, словно перед иконой, дети загородили меня, но есть еще и другие. Однако детектив тоже человек. Ему необходимо проследить за реакцией детей в настоящее время, а значит меня, даже как одну из главных целей, может потерять из виду. Быстрее. Незаметнее. Ловчее. - Дело не в “чувстве справедливости”. Расследование трудных случаев – мое хобби… Все как будто застыли. Образовалась неестественная тишина, во время которой все внимание приковал экран ноутбука. Роджер тоже не смотрит на меня. Никто не замечает меня. Это мой шанс. - Это совсем не правосудие… Так он осознает это? Так он не слепец, считающий любые свои действия – истинной справедливостью? Хорошо это или плохо? Не все ли равно, хитростью или доблестью победил ты врага? Так сказал один умный человек, малышка. Но ты слишком горда для этого. Тебе не понять. - И если я могу разрешить дело, я играю не по правилам; Я бесчестный обманщик, который ненавидит проигрывать… Победа зависит от доблести легионов. Так чего же стоит твоя победа или победа над тобой? Смогу ли я понять хотя бы это? *** Я взглянула на часы. Пол одиннадцатого. У меня еще есть время. За плечами был рюкзак со всем необходимым, а я была уже полностью, а главное по погоде одета. Не хотелось бы опять простыть. Осталось только одно дело… Я зашла в пустой класс, где Линда бросила сумку, нашла ключи от ее комнаты и направилась туда. Я обещала, что посмотрю ее рисунки. А я всегда выполняю свои обещания. Оказалось, что мы живем на одном этаже. Может, это такой знак? Ха. Внутри оказалось очень тепло. Все та же мебель, что и у меня, но со стороны Линды она была усовершенствовала. На обоях красовались рисунки цветов, на кровати были вырезаны какие-то животные, везде висели ее работы, помещенные в рамки разных размеров. Ее часть комнаты была несравнимо богаче на личные вещи, чем сторона ее соседки. Та была, судя по скрипке, музыкантшей. Надеюсь, Линде повезло с соседкой. Я взяла ручку и листок со стола. “В совсем далеком детстве, когда моя память частенько подводила меня, я много рисовала. Отец говорил, что мои рисунки были прекрасны, но никогда не были завершены. Поэтому он дорисовывал их. Когда я подросла, отец показывал мне мои же работы. Но дело было в том, что они перестали быть моими. В них почти полностью терялось то, что хотела сказать я. То, что хотела передать я. Отец спрятал смысл единственного языка, с помощью которого я могла выразить свои чувства. К паре клякс и кривых линий он прибавлял акварели и получал шедевр. Но он был не прав. Уверена, что когда-нибудь они напрочь сотрутся из моей памяти. Но я постараюсь этому помешать. Отец был один из самых лучших художников этого века. Я могу сказать это без прикрас. Без стыда. Несмотря на то, что человек он не самый хороший. Фактически, я и общество сочли его плохим из-за того, что он не уважал вещи, которые почитаем мы. Но он искренне любил вещи, которым мы не придаем значения. Он научил и меня этому. Ценить свободу. Это была единственная вещь, которой научил меня отец. Твои картины великолепны. Они свободны. Они ценны именно этим. Однако однажды кто-то постарается подмять тебя под себя. Не дай им этого сделать. Не дай им закрасить твои полотна слоями страха, презрения или стыда. Не дай им заставить тебя саму испортить свой талант. Это мой совет тебе. Напутствие, так сказать. P.S. Из наших совместных с отцом картин сделали выставку в Лувре. Может быть, когда ты узнаешь, кто я, ты выбросишь эту бумажку. А может, это подогреет твой интерес к искусству. Кто знает. Но если тебе все еще любопытно, ты должна поспешить. Когда я расправлюсь со своими делами, то украду те картины. Украду, потому что они мои. Я прейду к себе домой и буду расшифровывать их, как карту сокровищ. И я найду свое сокровище. Воспоминания. Так пусть ничто не украдет твою свободу. В сердце ей самое место. P.P.S. И еще. Не рисуй мой портрет, пожалуйста. Это может принести мне неприятности. Или хотя бы искази его. Надеюсь на тебя. P.P.P.S. Но если какой-нибудь поклонник уже известной художницы пришлет ей букет из леденцов в форме сердечек, то давай встретимся и вместе посмеемся над чем-нибудь. Надеюсь, что к тому моменту я избавлюсь от аллергии на любовь. Твоя еще не совсем подруга Фран (Позже можешь написать тут другое имя. Я тебе разрешаю).” Оставив послание на столе, я вышла из комнаты, дабы вернуть на место ключи, но наткнулась на нежданного гостя. - Ну, что наша черная овечка уже уходит? – протянул Мелло. Скомканная обертка от шоколада попала мне прямо в лоб. Я демонстративно не обратила на это внимания и направилась дальше по коридору. Но мое плече схватили и прижали к стенке. С учетом того, что на моей спине был рюкзак, получилось вообще не убедительно, поэтому меня довольно быстро отпустили. - А что, белый волк пришел попрощаться? Мелло хмыкнул, достал из кармана новую плитку и оглядел меня, как... волк овечку. Но овечка была уже черной. Но волк был еще совсем белым. И в голове овечки возник коварный план мести. Ха. - А почему же ты не оставила послание еще и Каю? Я думал, он достаточно близко с тобой познакомился. - А я ему уже оставила послание, не скоро забудет, - ответила я и попыталась стереть с пальцев чернила. Нормальных ручек в комнате художника не нашлось, - А ты, стало быть, хочешь помочь мне донести ключ Линды до класса? Вот спасибо, - протянула я ему вещицу с милым брелком. - Что? А ты не обнаглела? Лучше бы тебе быстрее убраться отсюда и не возвращаться. - А! Так ты меня решил проводить? Как мило с твоей стороны. - Заткнись. Я здесь, что бы проследить, что бы ты не натворила гадостей напоследок. Ты слишком любишь лезть не в свое дело, - лжет, ох, как плохо он лжет. Таких в детективы не берут. И слишком импульсивный. - Вот как? А Ниа как раз понравилось эта моя особенность. Она полезна для детектива. А у тебя такого нет… как жаль. Меня тут же опять схватили за воротник куртки и все-таки сильно приложили об стену. Перед глазами немного мир поплыл. Но это стоило того. - Заткнись, малявка, - преувеличено спокойно произнес Мелло и быстрым шагом ушел. А я ухмыльнулась. Даже почти рассмеялась. В моей руке теперь были ключи от его комнаты, а в его кармане от комнаты Линды. О последнем я написали прямо на двери девочки. А я боялась, что нехватка еды в рюкзаке плохо скажется на моем побеге. *** В комнате Мелло я нашла пять плиток шоколада, утрамбовала их в рюкзак и, в качестве маленькой компенсации оставила на подушке парня свой автограф, (он, между прочем, может стоить очень даже неплохо). Даже приписала “спокойной ночи”. Я такая добрая. Ну, а если без шуток, то это была последняя моя такая подпись, иначе спалюсь где-нибудь. И я оставила ее здесь. Пусть помнит и гордится. Я заперла его комнату на позаимствованный ключ, и... убрала его к себе в рюкзак, конечно. Я очень добрая сегодня. Могла бы и выбросить совсем. *** До двери я дошла беспрепятственно. Обходя камеры по максимуму, конечно. Так же передралась через забор, немного поцарапав коленку. Он пьянящего воздуха свободы немного закружилась голова, опять дала о себе знать рука… Но это мелочи. Передо мной не целый мир. Впереди только одна дорога. Одна цель. Я уйду отсюда. В другую страну, другой город. Но никогда не перестану быть собой, не забуду свою личность. Она у меня одна. Но когда-нибудь я сниму маску и буду радоваться жизни. Но сейчас у меня есть цель. И ради нее я надену даже маску на маску. У победителей раны не болят.