Шанс

Вы когда-нибудь думали, что сделаете с человеком, который частично повинен в том, что ваша жизнь поломалась? Нет, не тогда, когда вы еще горячи и мечтаете о дыбе для врага, а спустя несколько лет, когда фантазия о всевозможных планах мести иссякла, и ты встречаешь его с некоторым недоумением “он не такой, каким я его себе представляла”, тихой обреченностью и пониманием того, что вся злоба уже ушла. Он стоял на сцене рядом с директором больницы и дожидался своей очереди, спокойно шерстя зал взглядом серых глаз. На короткий миг, на который для меня время застыло, они встретились с моими. Он подмигнул мне. Расчленить? Повесить? Утопить? Под дулом пистолета заставить сожрать таблетки? Нет, мне нужно поговорить с ним. В поезде я изучала заранее скачанную информацию о нем из публичных источников, просматривала его фотографии, но ощущения все равно не те. Думаю, все понимают разницу между ощущением от взгляда именно на тебя и глазами, просто повернутыми в сторону камеры. Сначала он посмотрел на мои чуть сжавшиеся руки в перчатках, потом прошелся по шее, лицу, достиг глаз. Моих сузившихся зрачков. Он не только узнал меня, но и понял, что и я узнала его. Так быстро, что я даже и не подумала испугаться. Фиц О’Фаррелл был не слишком высок для ирландца, но весьма статен и представителен для своих двадцати семи. Бронзовые волосы были так коротки, что сразу было видно – перед тобой ученый, знающий цену ДНК, а возле зеленых глаз залегли морщинки, словно этот человек часто смеялся. Он казался очень довольным, даже будто бы уже победившим. Что вызвало такую реакцию? Однако, как и присуще большинству ученых, по фигуре он был теоретиком. Я прекрасно знаю, что для того, чтобы обладать достойной физической силой, не обязательно иметь внушающие трепет одним своим видом мышцы, но его тело не хранило в себе ни малейшего намека на элементарную подтянутость, не говоря уже о рельефе. Кажется, он счел, что отсутствие излишек веса – уже плюс, и ладно на этом. Мне помогло бы это, если наша беседа дойдет до ближнего боя, но такие личности для самообороны чаще всего предпочитают использовать либо огнестрельное оружие, либо телохранителей, которые, скорее всего, будут на уровне. Плюс, на его стороне и так будет преимущество, так как по сути это я на его территории. Еще в отеле я попросила Тысячеглазого скинуть мне карту зданий больницы, научного центра, близлежащих построек и лесного массива, чтобы лучше ориентироваться, а так же информацию по его рабочему режиму, чтобы получить возможность продумать план отступления и проникновения к Фицу заранее… Заранее, заранее, заранее. Я постаралась по максимуму подготовиться еще там, в отеле, хотя даже дядя часто добывал необходимые сведения прямо на месте, в естественной обстановке, так сказать. А все из-за этого Гилберта, крутившегося рядом. Так раздражает. Он опять подошел ко мне, когда я только распаковала вещи в своей комнате, будто время подгадал, якобы случайно столкнулся и предложил занять один столик в главном зале, где будет что-то вроде приветственного обеда (хотя скорее завтрака) в честь прибывших гостей, где уже была приготовлена освещенная софитами сцена, вокруг которой были расставлены места для зрителей, и сновали официанты с подносами. Многие уже были там, но искать свободный столик особо усердно не пришлось. Боже, это точно больница? Вот, что значит государственное спонсирование и многочисленные гранты. На карте этот зал выглядел намного меньше, и я подумала, что он предназначен для каких-нибудь общих собраний, а не для пиара врачебно-научного состава данного заведения. Как бы там ни было, я наивно предположила, что уж лучше разделить парный столик с Нэшем, худо-бедно знакомым, чем с какой-нибудь моделью, поэтому и согласилась. Однако с каждым заданным мне вопросом, моя интуиция все больше вопила, что где-то в его глазах скрыт подвох, и меня просто банально допрашивают. Нет, все было в рамках приличий, он спросил про мою родину, родных, еще раз о причинах моей поездки сюда, доме, бизнесе, домашних животных, любимых цветах… Но это спрашивалось так, будто Гилберт уже заранее знал хотя бы примерный (все-таки много информации о Розе нарыть никому не удастся) ответ, просто проверяя меня. Или себя и того, на кого он работает. Это тоже раздражало. Он постоянно отвлекал меня, не давал сосредоточиться на моей основной цели, засыпая все новыми и новыми вопросами. Да и если я ему так понравилась, чем черт не шутит, то он должен был бы смотреть на меня несколько… эм, располагающе? Нет, правда, тема влюбленности и любви, не входит в список тех, в которых я разбираюсь, но на протяжении путешествий с дядей, ему попадались заказы и от жен, просивших избавиться от неверных мужей, и от мужей, захотевших устранить распутниц, наставивших им рога, и от родителей, желавших своим чада “счастья” не с теми, кого они выбрали сами, поэтому примеров и проявлений этого чувства мне приходилось повидать предостаточно. И отец, он… Всю мою жизнь он будет всплывать в моей памяти первым, когда я буду думать о любви. Он держал сердца дам, что сказали, что отдадут их ему, в руках, по его локтям стекала кровь. Отец протянул его мне, и я приняла их. Из любопытства. Конечно, из него. Оно было еще теплое, казалось, что оно еще бьется. Все вокруг было красное, вся комната была окрашена в цвет жизни. Тогда я осознала, что состою именно из него, я открыла его для себя заново, он чудился мне даже в кромешной темноте. Но чужое сердце в моих руках прекратило биться, только лишь отец прекратил улыбаться. Он уже наигрался, любовь закончилась, а сгусток красного цвета превратился в обычный кусок тухлого мяса, пахнувшего железом. Если любовь для меня есть проявление сил отца, то Любовь – есть то, чего я боюсь в этой жизни. Разве это не закономерно для таких, как я? Ее невозможно купить, навязать, опровергнуть, подчинить, уничтожить, просчитать, воссоздать, пересадить, затмить. Ее невозможно контролировать, она не обязана отчитываться ни перед одним законом вселенной, она делает и вселяется в кого хочет. Меня бы не волновало ее существование, если бы я не поняла, что однажды могу влюбиться в кого-нибудь и предпочесть путешествия и уединенное чтение книг жизни жизни с ним в тихом городке и собственной семье. Я не исключаю такой возможности, и она меня пугает. И ничего не могу с этим поделать. Я слишком независима и ценю свободу, чтобы мириться с какой-то силой, которая может отобрать у меня их. Которой я не смогу ничего противопоставить лишь потому, что человек. Это, конечно, не означает, что я буду шарахаться от всех, не давать никому и шанса узнать меня поближе, но эта проблема будет висеть надо мною плахой, пока не пригвоздит меня к определенному человеку. Радует хотя бы то, что я не слишком влюбчивая натура, однако и не настолько самонадеянна, чтобы играть с жизнью и силами, не подвластными людям. Это как знать, что над твоей кроватью парит существо, которое может убить тебя с помощью своей тетради просто от скуки. Так неестественно и раздражающе. Но сейчас я сидела напротив Гилберта без наушников и была готова дать голову на отсечение, что в нем не было ни капли любовного интереса, направленного на мою персону, это могу сказать точно. Это было внимание иного рода, поэтому я, почти всю сознательную жизнь старавшаяся не скатиться до образа девочки с параноидальной шизофренией, почти сразу предположила, что он засланный казачок. Далее я задалась вопросом, кто его прислал ко мне. Вариантов изначально было много, но я выделила два основных. Гилберт мог быть шпионом Фица или… агентом L. Про эту фигуру я забыла в связи с множественными событиями, буквально выбросившими его из моей головы. Но этого делать нельзя. Нельзя так просто пренебречь тем, что за тобой следит и, возможно, подгадывает момент, чтобы поймать, величайший детектив этого века, тем более для моего весьма шаткого положения. Это предположение зародилось у меня еще, когда я разбирала вещи, поэтому намеренно медлила, надеясь “по-умному” разложить свое барахло, проверить свою комнату на предмет камер и жучков, которых я пока не обнаружила, а заодно, раз меня саму не прослушивают, подслушать других. Сами комнаты тут звуконепроницаемы, но если знать где и иметь некоторое нехитрое оборудование, да еще и с моим слухом, можно определить, о чем говорят в коридоре. Никто Гилберта при первом знакомстве (а я была уверена, что на деле он не был предпринимателем, а, значит, и не был ни на каких-либо встречах или собраниях, где мог с кем-нибудь познакомиться) дальше входной двери не пустил. Он и не рвался особо. Оказалось, что мистер Нэш решил познакомиться поближе не только со мной. В этом не было бы ничего интересного, если только я не запомнила голоса тех, с кем тот говорил, и не обратила на них внимания в зале. Они все были весьма миниатюрными, явно европейской национальности, но с некой "примесью", одеты не слишком пышно, в удобные брюки или бриджи, держатся уверенно, по фигуре видно, что занимаются спортом. Так же я заметила, что все четыре, как и я, стараются не попадаться в объективы камер, благо из-за того, что журналистам сюда вход закрыт, их не так много. Он ищет меня. - Мисс Тиббот? – вновь обратился Нэш ко мне, когда кардиолог уступил микрофон нейрохирургу с какой-то непонятной кудрявой прической, - Вам нехорошо? Ваш оттенок лица немногим отстает от цвета скатерти, может мне позвать врача? Это не займет много времени, - он улыбнулся. Безумно остроумно. - Знаете, я… - окончание его фразы утонуло в шуме аплодисментов. - Что вы сказали? - Ох, ничего особенного, - он неловко улыбнулся, - Я только хотел вам про мистера Нэша рассказать. Вы так долго смотрели на него. Вам не жарко? – я отрицательно помотала головой, вновь грянули аплодисменты. Он не отрывал от меня взгляда, сначала посмотрев на мою шею, скрытую за толстым шерстяным воротом (благо, часто бьющуюся жилку я решила спрятать, предусмотрев похожий вариант), на руки, положенные ладонями вниз на белоснежной скатерти, а потом в подчеркнуто спокойные глаза, - Боюсь, тут слишком шумно, для разговора. Если вам интересно, не могли бы вы немного наклониться ко мне? Вот именно поэтому его присутствие и раздражает. Мне просто необходимо сосредоточиться на Фице, так как я никогда бы не назвала собственную репутацию или даже безопасность приоритетней мой главной цели, а, значит, отвлекаться мне сейчас не положено, как-никак, вполне возможно, что через несколько дней мне откроется секрет, что знал отец, и так постарался скрыть от меня дядя, но я так же и не могу в открытую пренебрегать той весьма высокой вероятностью, что сама нахожусь на мушке не только у О’Фаррелла, но и у L, человека-загадки, заслуженно называемого великим детективом. Я не настолько профессиональна в плане интеллектуальных игр, насколько меня расписал L, назвав чуть ли не своим соперником. Скорее всего, его просто удивил тот факт, что какая-то пассивная малявка вдруг сама взяла дело в руки и без ведома детектива завершила его. Я раскрыла дело раньше него? Чушь. Я не руководствовалась ничем, кроме желания заставить отца заниматься… осквернением собственных идей. Я с самого начала знала, кто убийца, да и L, скорее всего, тоже, вопрос был лишь в том, кто раньше предоставит властям доказательства. Несмотря на то, что на первый взгляд может показаться, что у детектива было куда больше преимуществ, и я действительно совершила что-то феноменальное, обошла его в его же стезе, это не так. У L были связи, возможность обыскать дом отца сверху донизу, поставить там везде камеры и жучки, иметь к ним доступ. Я точно не знаю, что помимо всего вышеперечисленного и простой человеческой слежки предпринимал детектив, но, по сути, все это было у меня в более надежной и комбинированной форме. У меня было доверие отца. Хотя лично ко мне он его и не питал, но все же я обладала особой для него внешностью, служила напоминанием о его Любви, что не могло не повлиять на наши отношения. Что и погубило его. Можно ли считать это предательством? Тем, что я так ненавижу? То, за что я фактически и наказала отца? Он не доверял мне, я не доверяла ему… особо, но все равно просто не могу изменить свое мнение. На его счет. На счет себя. На счет Ланы. Особенно на счет нее. Я была так мала, когда она появилась в моей жизни, что даже не запомнила, как подруга выглядела, но ее слова, мутные обрывки странных диалогов и песен, врезались в мою черепную коробку, превращаясь скорее не в цитаты, а в принципы, коими она заразила меня. Ты сбежала от отца-убийцы, к которому относилась равнодушно всю жизнь, рискнула пойти против того, кто мог размазать тебя по холсту и растереть в грунт, ввязалась в войну с детективом без принципов, лишилась рук, лила слезы и кровь… ради каких-то мутных принципов, навязанных тебе девчонкой, которой и десяти то не исполнилось? Ты сошла с ума? Скорее всего, да. Да и кто вообще сказал хоть раз, что я в порядке? Чаще всего окружающие просто сомневались в том, что видят, им казалось, что я странная, они спрашивали у меня “С тобой все в порядке?”. Когда я падала с крыш домов, когда училась паркуру. Когда пересекла огромный город вдоль и поперек с рыжей кошкой трехногой на руках, ища ветеринарную клинику. Когда в белом платьице шастала по грязным притонам, доставляя посылку. Когда велела одному парню, решившему сообщить мне о том, что он хочет спрыгнуть с крыши, прыгнуть побыстрее, главное, чтобы с заброшки, чтобы не доставлять никому неудобств. И всегда я отвечала “да”. А спрашивающие всегда понимали, что им вовсе не кажется. Мои же причины были куда посредственнее, но более достоверными. Если упустить тот факт, что я все свое детство жила с социопатом со всеми вытекающими, и сама, по сути, им являюсь, то можно выделить… эм, как бы это описать? При всей присущей мне расчетливости и предусмотрительности я часто совершаю поступки, не характерные для того настроения, которое у меня есть на тот момент. Знаю, звучит весьма и весьма бредово, но иногда, когда я пытаюсь совладать с эмоциями, бушующими внутри, стараясь поступать, как советовал дядя, то есть, грубо говоря, найти в причине гнева что-то хорошее или просто пофантазировать, как я ему голову отрываю, иногда что-то во мне щелкает и часть эмоций просто наглухо отрубает, а затем они заменяются какими-нибудь иными, не обязательно противоположными. Это бывает редко, но все же бывает. Как там говорят? Один раз - случайность, два раза - совпадение, три - закономерность. Однако то, что меня действительно беспокоит в этом феномене, так это то, что моя психика и сам организм в целом совершенно спокойно реагирует на такие перепады настроения. Изначально я думала, что это – своеобразная защита тела от излишнего перенапряжения и переизбытка ощущений, я ведь все еще ребенок, как-никак, и боялась, что однажды просто не выдержу. О последствиях старалась не думать. Но все оказалось куда проще. Хотя нет, скорее сложнее. Самих “переходов” я даже не замечала, будто в голове сидел человечек, который в абсолютно рандомный момент жал на кнопки, которые ему больше всего понравились. Будто проблема изначально была во мне, а не в событиях, которые влияли на меня. А мне, знаете ли, что-то не хочется стать психически неуравновешенной девчонкой, которая каждый раз берется за предсказание мыслей окружающих, но при этом не способная за собственными уследить. Первый раз (в смысле первый раз, когда я это за собой заметила) это случилось, когда я бежала от отца. Не убежала, а бежала. Просто в один момент вдруг внутри на ровном месте образовалось какое-то чувство осознания собственной и отцовской отвратительности, что я просто выскочила из дома в чем была (благо, тогда я собиралась тайно сбегать в город за некоторыми инструментами) и бежала, бежала, бежала, бежала… Если честно, мне хотелось тогда просто исчезнуть, двигаться, пока не стопчусь до потери ног, до пыли в глазах, но какая-то часть меня упрямо искала глазами хотя бы какой-нибудь крючок, за которой я могла бы зацепиться, чтобы противопоставить себя, свои принципы, которые только начали заново формироваться, отцовским. Я понимала, что сама не смогу ничего, я была полностью осознавшей себя ничтожной мокрой от дождя и слез отчаяния девочкой. Мне нужна была помощь, но в то же время я понимала, что если я не приложу все силы, что имею, для ее обнаружения, эта гребаная идея не оставить меня даже на том свете. В пустоте, абсолютной, кромешной и наполненной остальными грешниками. Я буду стараться сгореть в вакууме под смех шинигами, которые найдут в этом отраду своей вечности на пару недель, а потом забудут обо мне. Но там нет воздуха, а поэтому и огня быть не может, поэтому и я продолжала бежать. Чтобы не скатиться в отчаяние. Когда пересекала один из перекрестков города, то у меня как-то появилась мысль, что можно просто сделать еще парочку шагов влево и закончить все, но тут же отбросила это. Самоубийство никогда не будет выходом ни для кого. Никогда. К тому же, если бы я даже просто предпочла ту дорогу, там все равно длиннее. Длиннее… Куда же я тогда бежала? Откуда знала, что там – не мой путь? Не помню. Поэтому я продолжила бежать. Откуда только силы брались? Не знаю. Я четко помнила, что тогда мне в лицо бил дождь, из-за него я почти захлебывалась, мало, что видела, и еще меньше понимала, споткнулась обо что-то, буквально в метре от меня произошла какая-то автокатастрофа, кто-то кричал, и вдруг… что-то подарило мне покой. Нет, не так, меня просто отпустило то омерзительное чувство, что овладело мною дома. Вот просто подчистую, как отрезало. Раз, и все стало нормально. Что это было? Нет, я по-прежнему осознавала всю омерзительность сложившейся ситуации, но… будто крюк, прицепленный к ошейнику на моей шее, и тянущий меня вперед, наконец, исчез. И вот, благодаря своей неустойчивой психике, я стояла посередине дороги в мокром платье, совершеннее растерянная, но, хотя бы из принципа, не собирающаяся бросать начатое дело. Я остановилась. И через секунду упала на колени от изнеможения. Из носа потекла кровь. До этого мое тело постоянно требовало от меня движения, хотя бы простой ходьбы, будто я сама чувствовала, что умру, если прекращу шевелить конечностями. Но единственный человек, от которого я реально могла ожидать помощи, был моим дядей, однако проблема была в том, что он все время путешествовал, а я не знала, где его искать. Это была просто феноменальная удача, то, что мне удалось заручиться его поддержкой. И я начинаю сомневаться в ее достоверности. Дядя повстречался мне в одном из своих загородных домов в соседнем штате, до которого идти мне было ближе всего. Не спрашивайте, как я добралась туда, даже вспоминать не хочу. В общем-то, с того момента и начались мои отклонения в психике. Хотя, может статься, они берут начало и в более раннем детстве, просто я этого не замечала, но этот эпизод запомнился мне больше всего. Забавно, когда тебе вдруг хочется смеяться на пустом месте, но если ты вдруг начинаешь жутко злиться, то все может закончиться диагнозом. Иногда я думаю, что тот факт, что моя фамилия появится после слова “синдром” – лишь вопрос времени, так как ничего похожего на мой случай мне отыскать не удалось. Так что, возвращаясь к тому, с чего начала: да, я считаю себя ненормальной, иногда даже сумасшедшей. Но не безумной. Этот факт твердо уяснили некоторые психологи, получившие фингал под глазом. Идея “свержения” отца буквально захватила меня, словно болезнь, можно было сказать, что именно она стала целью моей жизни на тот период. В некотором роде я была даже рада, что, наконец, обрела ее, вышла из какого-то стопора. Впервые мне тогда хотелось еще бежать, пытаться, брыкаться, драться, добиваться своего, злиться, рычать, падать и вновь вставать, и вновь бежать. Мне нравилось раз за разом пытаться поймать себя на нарушении обещания, данного себе, никогда не сдаваться, сколько бы меня не останавливали. Нравилось нарываться на скалы и грызть их самым неправдоподобным способом, чтобы у меня больше шла от этого гнилая застывшая кровь, чтобы неразработанные мышцы трещали, а из вечно сухих глаз катились слезы. Нравилось наказывать себя? Нет, я не думала, что поступала преступно, все детство просто сидя в доме отца и занимаясь ерундой. Скорее… мне было просто искренне любопытно, на что я способна. Раньше я и не знала, что… можно все так делать. Жить так. И это было удивительно, вы можете себе представить? Бежать свободно, срываться на крик, ходить босиком по траве, слушать кого-то, чтобы слышать его. Чувствовать, что тебе больше не нужна причина, чтобы смеяться. Но вместе с тем и мой “долг” все еще был перед моими глазами. Вы спрашиваете, почему я, такая принципиально независимая, приняла чьи-то навязанные принципы за свою основную цель? Очередные игры разума? Детская психика? Просто захотела хоть как-то заполнить пустоту? Развлечься? Я долго думала над этим, и когда была готова признаться себе в чем угодно, вдруг поняла, что самой первопричиной мысли “Ты не прав” была Лана. Это она как-то сказала мне это. Это ее голос стал появляться в моей голове раньше дядиного, она практически заменила мне мою ущербную совесть. Ты разделяешь его взгляды? Нет. Ты думаешь, что он прав, но боишься сказать ему об этом? Нет. Ты хочешь быть похожа на него? Нет. Так почему ты не скажешь ему, что он не прав? А почему ты не спросила, не все равно ли мне? Может, мне плевать на него? Это ему все равно. Это ему плевать на тебя. Может. Почему ты подняла эту тему? Как-то раз ты сказала, что тебе не сможет помочь никто, кроме тебя самой. И что? Ты больше так не считаешь? Думаешь, что однажды сможешь положиться на своего отца? Нет. Тогда ты должна отвечать за свои слова. Если ты не считаешь, что твой отец прав, тогда ты не уже не можешь говорить, что тебе нет дела до того, что ты можешь когда-нибудь передумать. Ты не должна допускать ни единой такой вероятности. Понимаешь? Ты слышишь меня? Не четко. Запомни раз и навсегда. Ты – это ты. Если ты не собираешься причислять себя к отцу, то не должна принимать свою автономность как данность. Твой отец может попытаться перекроить тебя, если ты не зашевелишься. Перекроить? Говоришь, что ты равнодушна к нему и к тому, чем он занимается? Это ложь, хотя бы потому, что ты слушаешь меня. Говоришь, что тебе плевать? Тогда тебе придется доказать это и то, что ты имеешь что-то, на что тебе не плевать. Жизнь потребует от тебя этого. Я не считаю, что… Ты много чего не считаешь. Дни, проведенные в нравственном застое, ночи, когда ты засыпала под стоны и крики неизвестных людей. Этого много, так что не надо об этом говорить мне. Но ты нравишься мне, я вижу, что ты тот человек, который пока недостоин ненависти, поэтому не хочу, чтобы первой, кто возненавидит тебя, была ты сама. А кто, по-твоему, должен быть первым? Твой враг. Лучше всего ожидать подлость именно от него. Однако правда в том, что никто заранее не знает, где он прячется. Я не хочу советовать тебе, как можно быстрее определяться с тем, кем для тебя будет повстречавшийся тебе человек, но ты должна быть готова ко всему. Друг всегда может оказаться врагом, а враг другом. Многие решают такие вещи для себя сами, независимо от того, что ты делаешь или думаешь о них. Так и возникают ситуации, когда кто-то является одновременно и твоим недоброжелателем и приятелем. Однозначность не присуща миру, в котором ты живешь. Запомнила? Да. Она была куда старше меня внутренне, но вроде бы не так уж и отличалась от меня по биологическому возрасту. Ее отобрали у меня, но ее советы еще остались у меня. Но чтобы их не отобрали у меня, мне пришлось запрятать их очень-очень глубоко. В память? Нет. В бумагу? Нет. В душу? Возможно. Лана была моим первым другом, она взаимно нравилась мне, я очень ценила ее общество, даже несмотря на то, что порой она говорила странные вещи и ничего о себе не рассказывала. Дядя думал, что я использовала ее просто в качестве импульса, чтобы отойти от отца, но это не так. Мне больше не было плевать. Желание остановить отца вполне можно интерпретировать в моем понимании не только как преданность ей, а не только спонтанно появившиеся желания. Она все еще живет внутри меня, фактически она являлась моей старшей сестрой, той, к кому я хочу прислушиваться, а не только позволяю. Я просто маленькая девочка, нашедшая того, кто поручил мне ответственное задание, и выполняющая его. Просто девочка, захотевшая заслужить доверие взрослого. Добиться того, чтобы ее уважали. Разочарованы? Я немного да. До меня слишком поздно дошло, что все, чего я пыталась достигнуть, можно добиться одним лишь внутренним спокойствием и свободой от цепей, в которые я заковала себя сама, но не могла уже отказаться от своего обещания. Они все уже мертвы. Обещания, данные покойникам, можно нарушать, но все останется на твоей совести. В последнее время я уже стала даже тяготится своей “миссией”, понимая… Не понимая, что и кому хочу доказать, пока не решила, что этим “кем-то”, скорее всего, являюсь сама я. Я так устала. Я хочу уже побыстрее найти эти чертовы картины, засадить всех виновных в тюрьму и вздохнуть спокойно. Разве это слишком нагло для меня? Мне не кому было задать этот вопрос. - Кажется, вы и в правду выглядите уж слишком усталой. Давайте я провожу вас до ваших апартаментов. Тут все равно ничего важного сообщать не собираются. Микрофон передали Фицу О’Фарреллу, вновь нашедшему меня взглядом. - Благодарю вас, доктор Оруэлл, я тоже уверен, что пребывание в нашей больнице останется для наших дорогих гостей одним из самых ярких впечатлений... Да уж, я не сомневаюсь. Меня попытались взять за руку. - Мистер Нэш, мне действительно слегка нездоровится из-за долгой поездки и столь раннего прибытия в больницу, но, уверяю вас, я в состоянии досидеть последние шесть минут вступительной речи, и моя усталость не должна вас беспокоить. - я убрала руки под стол, - На случай, если вы хотели воспользоваться мною в качестве предлога, чтобы покинуть помещение по какой-либо нужде и не обидеть меня, то доношу до вашего сведения, что вы не мой сопровождающий или кавалер, а я не ваша дама и вполне самостоятельна, чтобы дойти до собственных комнат без посторонней помощи. До прослушивания записи в доме Вамми, я уже “контактировала” с L. Тогда для исполнения своего плана мне пришлось одной приехать обратно в Сакраменто, где ситуация по делу “Художника”, накаленная мною, была почти критической. Все боялись за свои жизни, не бродили по вечерам без веской на то причины, но трупы все равно появлялись. Страх только усиливался. Тогда мне пришлось приехать к отцу пожить, где меня и попросили в добровольно принудительном порядке сесть в черную машину и пообщаться с экраном. В общем-то, это был обычный допрос, которыми меня уже мучили много раз, но он дал детективу образец моего голоса. Он слышал его и наверняка запомнил. Теперь, когда у него есть несколько “претенденток” на мою роль, ни одна из которых не спешит уверить его в своей неповторимости и успешности, он может обличить меня по тембру голоса. Однако такую “мелочь” по микрофону не передашь, а поэтому Нэш сам должен как-то изловчиться и заставить меня сказать что-нибудь в микрофон. Приблизиться к нему, то бишь. В течение того допроса, я уверена, что запись не велась, так как мне все вопросы задали уже полицейские (а звук у них очень плохой; я это поняла, когда просила хакера вскрыть базу Скотленд-ярда и прислать мне допрос одного преступника), в приюте я разговаривала только в кабинете Роджера, который не позволил бы прослушивать и себя самого, так ка приехала я немного раньше, чем планировалось, и в пролетах, где было шумно из-за детей. Можно было бы еще предположить, что L мог просто взять записанные на пленку сеансы из психбольницы, но так как он сам сказал, что после ареста отца ему не дали даже допросить меня, то смею надеяться, что там чтут личную безопасность и конфиденциальность посетителей их заведения, они бы не дали ему ничего не то что взять с собой, даже послушать. Этого великого детектива не везде признают приоритетным лицом. Не хочется этого признавать, но, несмотря на то, что я не хочу даже вспоминать те два года, проведенные там, но профессиональная этика у них есть и спасибо им за это. Идею чутка подправить им систему безопасности, чтобы L не смог их взломать и просто скопировать файлы, подал мне дядя. Он был уверен, что меня куда-то спрячут, если поймают, и, скорее всего, это будет либо клиника, либо психушка, поэтому попросил Тысячеглазого поработать над той, название которой тот скинет ему как только узнает… Но делать это мне пришлось самой. Так что сейчас задача Гилберта вытащить меня в тихий коридор, чтобы записать мой голос. Может быть даже, что ему сейчас дает инструкции L лично. Как забавно. - Эм… Ох, извините, если мое предложение так прозвучало… Наверно, я был слишком настойчив, еще раз прошу прощения, - мужчина смутился и сразу начал искренне извиняться. Кажется, после моей тирады его подозрительность сильно уменьшилась, он один из тех людей, которые всегда на службе предубедительно относится к детям, не считает их равными взрослым, даже полноценных преступников, а, значит, может допустить прокол. Отправив такого человека на подобное задание, детектив совершил ошибку. Или нет? Нужно все равно с ним быть аккуратной, если переборщу, то он наоборот, может раздражаться и искать оправдание моему излишне придирчивому характеру в том, что я просто являюсь зазнавшимся перед взрослым ребенком, что уж точно не в мою сторону сыграет. В таких делах важен баланс. - Как уже сказал мой коллега, научный коллектив этой больницы так же рад будет видеть всех желающих на обзорной экскурсии по нашему центру, которая будет проведена завтра после обеда. Если у вас возникнут какие-либо вопросы, относящиеся к этому событию, то вы можете задать мне их лично, мой кабинет находится в восточном крыле на третьем этаже. Номер 342, если вам угодно. Фиц О’Фаррелл к вашим услугам. После такого весьма окупаемого подхода к женской (большей то есть) части аудитории, последовали еще одни, чуть более бурные, чем предыдущие, аплодисменты, после которых всем предложили либо возвратится в комнаты, либо принять специальные расслабляющие ванны и какие-то лечебные процедуры. Я предпочла по стеночки удалиться к себе, так как мне и в правду не мешало бы привести мысли в порядок в спокойной уединенной обстановке. Глаза в глаза попрощавшись с мистером Нэшом, я так и поступила. *** Предупредив возможность того, что в персонал больницы или в обычных уборщиков тоже были внедрены агенты, я ненавящего проверила свою комнату на предмет жучков или камер. И нашла их, пятнадцать штук. В ванной были расположены три из них и, так как я подобное терпеть была не намерена, две были успешно заставлены кремами и еще какими-то баночками, а последняя просто запарена. Жаль, что на время. Но душ я все равно приняла очень быстро. Смотреть на мое худощавое тело, уверена, было бы никому не интересно, но все-таки такое “внимание” было не приятно. Плюс, из-за того, что у меня хорошая зрительная память, я поймала их еще и на том, что они рылись в моих вещах. Хорошо, что я об этом позаботилась заранее. Скорее всего, такие процедуры были проделаны не только в моих комнатах, но их наличие все равно разочаровывает. Теперь мне не отдохнуть даже наедине с собой. Поэтому мне пришлось просто лечь на кровать и постараться заснуть, что у меня долго не получалось. Голова вскоре заболела. Я надавила на свои глаза и несколько минут наблюдала за непрекращающимися туннелями, узорами и мелкими животными, роящимися где-то в темноте. В ушах загудело. Красный, желтый, синий, коричневый и, конечно же, черный. Иногда, когда я не могла взять свой кулон, свет которого успокаивал мою душу, мне приходилось обходиться калейдоскопом из иллюзий мозга, подстраивающегося под ситуацию. Я немного отвлекаю тело от боли, давящей на виски, но в итоге все равно встаю за таблеткой. Надеюсь, в этом не найдут ничего подозрительного. С этими мыслями я снова накрылась одеялом и свернулась в клубок, подогнув к груди колени. На ладонях почувствовала смазавшуюся пудру – макияж-то я не снимала. Придется утром снова изворачиваться. Из горла вырвался тяжкий вздох. Дождь за окном только усиливался, стуча по стеклу в такт с моим сердцем. *** Каким мысленным вопросом я начала задаваться в зале? Как я бы поступила с Фицом при встрече? Так вот, я бы хотела, чтобы это произошло как можно быстрее, чтобы враг просто куда-то исчез, забыл обо мне, после того, как я получу ответ и картины. Со временем я уж найду парочку способов простить его, чтобы он ни сделал, главное, чтобы он сам ко мне не лез, напоминая о своем существовании. Частично мое желание было исполнено. Это не случилось поздно ночью в его личном кабинете, когда я бы проникла туда бы через какое-нибудь левое крайнее окно в черных одеждах с заряженным пистолетом и набором для пыток. Он четко знал, что ему нужно, и зачем я тут. Он просто подсел ко мне на скамейку и спросил: - Как вам погодка? Разве она не чудесна?