Шанс

Под кожей словно ползали жуки. Я сидела в самолете и пыталась мысленно приказать пилоту нажать на газ, несмотря на то, что понимала, что от бедного парня ничего не зависит. Ей богу, я, конечно, и в прошлом участвовала в заварушках, но сейчас была уж слишком измучена. Худо-бедно выбравшись с территории больницы (и еще одно спасибо Господу за нерасторопных растяп, которых берут в полицию только для галочки), в аэропорту я встретила одного бедного потерявшегося американца, который пропустил свой рейс и купил билет до Лондона, решив лететь дольше, но хоть как-то добраться до дома, поменялась с ним и со спокойной душой и больным телом села в самолет. А ведь мне еще часа три надо будет потратить на то, чтобы до Стаффорда добраться… Первым делом, когда доберусь до Миллол-холла, как следует окажу себе медицинскую помощь, иначе заражение крови – меньшее, что меня ждет. Жаль, что больницам я теперь вообще, кажется, не смогу доверять. Да и рискованно это, L наверняка меня сейчас ищет, если не выбил из Фица информацию и решил, что будет проще, если я сама найду картины. Но, во всяком случае, ему нужно будет знать, где я нахожусь хотя бы примерно. Изо рта вырвался жуткий кашель, напомнивший мне скорее крик ворона, чем естественную реакцию организма на трещину в ребре. Я, конечно, в санузле наложила крепкую повязку на всю грудину (в каком точно ребре у меня разлом я не знала), заново перебинтовала руку, продезинфицировала все мелкие и не очень порезы, полученные при побеге, и проверила тело на предмет каких-либо иных ранений, выпила пару таблеток от головной боли, но в целом состояние было просто отвратительное. Я прислонилась лбом к окну, чтобы хоть как-то охладиться, и отпила из стакана черный сладкий крепкий чай, который был заварен, чтобы прогнать мою мигрень и расслабить. Хоть я и не из тех людей, которые вечно ищут виноватых в своих бедах, но за предыдущие пару часов несколько раз поминала Фица непечатными словами пока… пока не поняла, что по сути мне почти не из-за чего на него злиться. Как неожиданно. Этот человек лишил меня моей последней призрачной уверенности в собственной безопасности, из-за него я перетерпела много не самых приятных часов. Он счел, что я должна быть благодарна отцу. Однако главным мотивом Фица было желание жить, и я не могу обвинять его в том, что мог решиться ради этого на все. Пистолет, наведенный тогда на меня, дрожал. Доктор сам был болен. Он даже не проверил вероятность того, что я солгала о местонахождении леса. Это было не желание побыстрее сбежать от полиции, а нужда в лекарстве. Хотя бы временном. Не могу сказать, что сама такая, но цену жизни я определенно знаю. Глупо самовольничать и философствовать на тему ее ценности – если бы я не родилась, то не смогла бы сейчас ничего. Ни чувствовать боль, ни использовать конечности, ни думать обо всем этом. Меня бы просто не было. Не знаю, может быть, я бы просто бессознательно плавала в небытие, но, во всяком случае, не осознавала бы себя. Я почти уверена, что тот, кто “предоставил мне шанс” не делал это с какой-то определенной целью, но все равно в неком роде благодарна ему. К тому же к рукам я постепенно все-таки привыкаю. Выбора-то иного у меня нет. Надо бы как-нибудь разузнать про этого “Душителя” поподробнее… - Мааам, а мы уже скоро прилетим? Я кушать хочу! - Потерпи, Мелисса, уже скоро. А поесть ты и тут можешь. Стюардесса, мы можем сделать сейчас заказ? - Да, конечно. Одну секундочку, мадам. - Маам! Я хочу..! Уже скоро. Уже скоро. - Мисс, можно мне еще чаю и несколько сэндвичей с ветчиной и сыром? - Да-да, секундочку, мистер. Подождите, минутку… Я вздохнула и поправила наушники, на которые пришлось нацепить защитный чехол популярного в этом году кислотного цвета. Пока что они были единственным, что меня спасало от нервного срыва. Уже скоро. - Прошу, ваш заказ. Приятного аппетита. - Благодарю. *** Низкая хлипкая калитка все так же протяжно скрипела, каменистая дорожка обрывалась на первом же перекрестке, крутая полуразрушенная лестница обходилась без перил, деревья часто переплетались в верхушках, жесткая мокрая трава скрипела под ногами, туман застилал глаза, а путь до особняка занимал куда больше пары часов. Вокруг отнюдь не царила неестественная тишина, но так как ничего кроме нарастающего напряжения по мере приближения к дому я не испытывала, все животные звуки отошли на задний план. А сзади… сзади меня будто преследовали помехи. Я чувствовала, что за мной кто-то следит, я намеренно путала след, пыталась сбить возможный “хвост”, но ничего не получалось, а внутри что-то выло все сильнее. Типичный особняк века девятнадцатого встретил меня пыльными мутными окнами, будто взглядом давно издохшего трупа, по превратности судьбы замороженного вместе со временем в округе, и никак не способного разложиться до состояния праха, и печально серыми стенами, выглядящими до пистолета у виска не жизнеутверждающе даже на фоне неба, которое заволокли отдаленно дождевые тучи. Хоть тут я и провела с дядей парочку беззаботных выходных, это место у меня не связано с чем-то радостным. Тут рядом похоронена Молли. Ключи у меня были с собой, так что доступ к небольшой аптечке, находящейся на кухне, мне был открыт. После перевязки я попыталась немного поспать на пыльной кровати, но вскоре поняла, что, как бы мое тело ни было истощено, это была просто попытка оттянуть неизбежное. Я вытащила из рюкзака фотографию и вгляделась в пейзаж. Да, это точно то место. Могила Молли. *** - Ты любишь ее? - Да. Если бы это было возможно, я бы хотела оставаться с ней как можно дольше. Жаль, что это невозможно. - Почему же? Возможно. Еще одна осина, под корнями которой зарыт клад. Она приветственно зашевелила листьями при моем приближении, и парочка из них приземлилась около меня и тут же, подхваченная ветром, кое как прорвавшимся сквозь лесную занавесу, исчезла где-то вдали. Весна нынче выдалась на редкость ветреная и ненастная. Сжимаю в ладонях ручку лопаты покрепче и втыкаю ее в землю. - Что это? - Это мой подарок тебе, дорогая. Открывай. Как и ожидалось, сперва на дне ямы возникает большая жестяная коробка, а потом уж и деревянный ящичек. Первый я вытаскиваю… А потом немного медлю. Но все же беру и коробку. - Это… - Все живое – прекрасно, а посему оно должно быть вечно. - Ты не прав. Руки не трясутся. Омерзительного запаха нет. Я так и не решилась разбить ее, даже захотев похоронить. Я все еще не хотела расставаться с ней. - Я не просила тебя об этом. Я не это имела в виду. - Разве ты не хотела оставаться с Молли вечно? - Когда я говорила, что хочу оставаться с ней как можно дольше, я не хотела, чтобы она… стала такой. - А что же ты имела в виду? - Я просто хотела, чтобы она была рядом. Я хотела быть рядом, когда она сгниет, я хотела, чтобы она была рядом, когда я буду сгнивать. Я хотела, чтобы мы сгнили вместе. - Но разве я не дал тебе такую возможность? Ведь людям и… - Я просто хотела быть с ней вместе. Несмотря на то, что я похоронила ее, я так и не смогла разбить банку, тогда бы Молли была уже прахом, а не смотрела на меня. Лгунья. Лицемерка. Безнадежная девчонка. - Ведь людям и кошкам не отведен равный срок. - Я знаю. Забрав с собой железный короб, я предала огню голову Молли, как когда-то заехавший к нам в гости отец остальное тело котенка, а затем вернулась обратно в дом. Прах я добавила к пеплу от сгоревших тетрадных страниц, хранившихся у меня в небольшой стеклянной баночке, ставшей урной для многих людей и одной кошки. Безнадежная. Может быть когда-нибудь я опустошу ее, но пока мне слишком трудно расстаться с моими ошибками. Безнадежная, я никогда не изменюсь, я не хочу ничего потерять, даже если это когда-нибудь убьет меня. Спина болит. *** “ Я долго думал, писать мне эти строки или нет. Наверняка, пока ты открывала других капсулы, я успел понаговорить тебе много всего, пообещав забрать с собой в могилу парочку секретов, которые принадлежат не только мне. И не только секреты, хотя тут все зависело от тебя. Что ж. Результат ты видишь перед собой. Но перед началом, который вполне может стать концом, ответь мне на один вопрос. Ты доверяешь мне?” Больше, чем кому-нибудь иному. Хотя эта уверенность и покачнулась. Но, чтобы я ни думала о тебе, твоего вклада в мою жизнь хватит на особое право, которое я предоставлю лишь тебе. Только тебе позволено похоронить мою уверенность в тебе. Я не собираюсь верить ни слухам, ни кому-то бы ни было еще. Да. “Если ответила да, открой красный конверт, если нет, то делай, что хочешь. Я-то уже мертв, скорее всего”. Он мертв. Да. Ты мертв, но все еще имеешь власть надо мной. Он мертв, и только тебе решать теперь, как относиться к нему. Я запомню и решу. “Что ж, скорее всего, это был последний раз, когда ты поверила мне. Почему? Потому что я наглый жалкий лжец, который не смог ни спасти одного, ни убить другую, хотя дал обещание на то”. Потому что ты мертв. Нет, пожалуйста, просто потому, что ты просто мертв. “А я вот взял и спас другую и убил одного. Разве я не жалок?” … “Считай это моей исповедью тебе, которую я бы хотел попросить сжечь потом”. Просишь? “Видишь фиолетовый конверт? Открой его. С этого началась та глава твоей жизни, которая связана со мной”. Внутри была тетрадная страница. Аккуратным, прямым и спокойным почерком там было написано следующее: “Джон Ладен. 18:14, 2002 год. Его собьет грузовик в Ист Пойнте, когда он будет переходить дорогу. Грузовик выйдет из управления, так как ему под колеса попадет камень, о который споткнется дочь человека, владеющего тетрадью смерти, из которой вырван этот лист”. “И знаешь что? Это попросил меня написать твой отец. Он сказал, что этот человек должен умереть, потому что не последовал твоему совету. Тебе есть что вспомнить?” Он… записал меня в Тетрадь? Он работал с отцом? Я убежала от отца не потому, что мне были противны его убеждения, а потому… что на то была воля Тетради? Я решилась на все это… не я? Если бы не то, что позволяло отцу убивать и быть непойманным, то я бы так и… была бы я такой, какой ощущаю себя сейчас? Дядя… не пришел бы ко мне? Н-нет, он… он бы пришел, но зачем? Ему было нужно, чтобы я сама пришла к нему? Ему было нужно, чтобы я сама убила того, кого хотела держать от отца подальше? Ему нужно было, чтобы я сейчас себя ненавидела? Ему, это кому: отцу или дяде? “Я объясню тебе все. Объясню, потому что проиграл тебе желание в покер. Ты, наверно, гордишься этой победой, да? До сих пор не могу поверить в это. виноват перед тобой. Не могу поверить в то, что пишу это”. … Я тоже. “Я расскажу тебе все, я не хочу оставлять после себя ореол таинственности – я не твой горой, я просто каскадер, спасовавший на самом ответственном моменте. Гоблин, который решил освободить Принцессу против воли своего Темного лорда, если угодно”. Я не Принцесса так же, как ты – не Герой. “Моя семья не была особо благополучной: отец полностью ушел в себя после смерти матери, а мы с братом были предоставлены сами себе. Достаточно благодатная почва для раннего взросления. С самого детства я относился к младшему брату скорее как к работодателю, нежели как к родственнику. Но я все же любил его. Он частенько указывал мне на нужных лиц, а я уж пытался справиться с разной работенкой, которую они мне подбрасывали. Было довольно весело, но так не могло быть всегда – наши пути разошлись, когда отец умер. Когда ты родилась, то, по правде говоря, я был очень удивлен. Я никогда не рисовал себе в голове портрет Роба в качестве отца. Но все-таки ты была его дочерью. Такая же себе на уме. Матерь привнесла в тебя какую-то живость и чувствительность. Но для меня ты походила на призрака”. Будто на чужом портрете сделали несколько удачных мазков. “Матерь. Роб не представлял мне Элен, а когда я узнал его новое имя и заехал в гости, то она уже умерла”. Ее портрет висел в холле. Автомобильная авария. Как жаль. “Но знаешь что? Я ведь знал ее. Я знал Элен. Она была сестрой той, кого я пожелал никогда больше не видеть. Незачем. Она была очень неспешной и меланхоличной, чрезвычайно харизматичной в своей сонной улыбчивости девушкой. Но она была еще и очень опасной. Жуть, какой злопамятной. После того, как стало ясно, что быть вместе с ней всю жизнь я с ней не собираюсь, она подставила меня. Не буду вдаваться в подробности, но, как ты уже поняла, этот случай не отразился на моем послужном списке, но заставил меня побегать от мафии. Однако сейчас можешь не волноваться – те дела я уже разрулил. Но она сама виновата и Я все-таки сам виноват. Сначала я отказал Элен, так как не разделял ее чувства ко мне. Потом я отказал Любви, а затем и совсем пропал, уехав в другую страну. Они были двоюродными сестрами, не были много в чем похожи, но все-таки Элен всегда считала свою сестру своей конкуренткой. Я должен был понять, чем это закончится. Любовь была весьма умна, но слаба в одиночестве. Я был виноват. Но когда я увидел тебя впервые, меня обуревал холодный гнев. Я хотел убить ту, кто так напоминает мне о досадных ошибках. А счастье было так возможно, как говорится”. … Было. “Но тогда всплыла еще одна моя проблема – рак. Его выявил Роб, я знал, что он стал хорошим врачом, думал, что брат подсобит мне чем-нибудь, но оказалось все не слишком радужно. Сейчас я пишу об этом спокойно, но раньше внутри все крутило. И это были не раковые клетки, а отчаяние. Когда я подошел к Робу с вопросом, насколько ты ему дорога, он просто попросил рассказать ему все с самого начала. Моя просьба была зеркальна”. Он не ответил ему. “Роб рассказал мне про то, чем на самом деле занимается, про Тетрадь и познакомил с Бадутом, про его Любовь, про тебя. Он сказал, что что-нибудь придумает. Но, знаешь, раньше я не понимал выражение его лица, когда он говорил мне это, но теперь точно знаю – он с самого начала не планировал помогать мне. Он хотел спасти тебя”. Но он не ответил тебе. Не меня. “Он знал, что рак может передаваться вместе с генами, а, значит, и ты тоже могла быть больна. Вероятность была мала, но так и оказалось. Тебе тоже нужна была помощь. Если ты уже встречалась с Фицем О’Фарреллом, то знаешь суть разработки твоего отца. Он был его сокурсником, который, увидя в одной работе Роба блестящие идеи, которые принесли бы ему самому славу и власть, обвинил того в плагиате, а потом, когда твой отец стал художником, пытался заставить его вернуться в прошлую стезю. Он тоже был болен раком и был в ярости, когда узнал, что отец все-таки помог тебе, но не захотел продать разработку ему. Ну, а если нет, то я могу кратко объяснить тебе, заодно упомянув и про операцию, которую Роб над тобой провел. Насколько я помню, тебе тогда было пять лет. Ты упала с дерева и сломала себе руку и несколько ребер, почти шею себе свернула, и была без сознания почти день, поэтому Роб решил воспользоваться случаем, так удачно ему подвернувшемуся. Сначала он взял у тебя немного костного мозга и крови на какие-то свои эксперименты с возможным усовершенствованием своих разработок, потом, чтобы позже у тебя не возникли ненужные подозрения, провел операцию по удалению опухоли через естественные отверстия. Однако проблема была в том, что просто так он не мог вытащить ее, она оказалась слишком большой, на ней пришлось сделать несколько надрезов, немного “приспустить”, чтобы извлечь. Но раковые клетки, которые из-за этого остались в твоем организме, могли запустить процесс заново, и тогда пошло в ход изобретение Роба. Он разработал что-то типа искусственного гена, состав которого написал на основе твоей ДНК, которые бы просто вытеснили из организма раковые клетки. Или что-то типа того, я не силен в химии. Однако Роб сказал, что это был лишь образец, действие которого было временно, а последствия – непредсказуемы, поэтому нужно было время, чтобы посмотреть на результаты. Поэтому позже Роб попросил меня записать тебя в Тетрадь, передал мне по почте более усовершенствованную версию гена, чтобы я вколол ее тебе, сильно измотанной после долгой дороги. Но я этого не сделал. Я вколол ее себе. И это была моя ошибка, о которой знал Роберт. После этого он больше не занимался разработкой гена, он просто отдался искусству, выбирая жертв, просто для поддержания образа убийцы. В шприце было не лекарство, а просто твои раковые клетки. Он сам мне позвонил и сказал об этом. Теперь меня уже ничто не могло спасти. Тогда я решил избавиться от него. Ты знаешь, что произошло дальше. Прости. Что ты чувствуешь теперь ко мне? Теперь ты доверяешь мне? Можешь ли ты вообще теперь кому-либо доверять?” … … … Так вот, как все было на самом деле. Я не знаю. Я… растеряна. Слишком много чувств. Они стараются затмить друг друга, они наложились друг на друга. Теперь они цельны. Они пусты. Комната заполнена. Дядя… Ты, зачем ты написал это? Зачем рассказал о таком? Зачем ты спросил об этом? История еще не закончена. Почему ты спрашиваешь об этом сейчас? Чтобы я сравнила свои чувства? Чтобы порвала листки сейчас? Чтобы не читала дальше? Разве это было не предательство?! Разве ты думаешь, что что-то, что добавишь дальше, сможет заполнить пустоту внутри меня?.. Почему… почему ты думаешь, что отец может теперь как-то… Ты правда считаешь, что если лишил меня цельности мотивов, то сможешь уйти от ответственности быть тем, на кого я равнялась. Ты почти все для меня. Не был. Не будешь. Ты есть сейчас в моей голове. Твои мысли не покинут меня, как опухоль. Никогда. Я не смогу избавиться от этого никогда, я давно смирилась с этим. Нет. Я хотела признания меня как личности от отца, но теперь никогда не получу этого. Он мертв. Я не знала и никогда не узнаю его. Но я знаю тебя. Я хочу так думать. Мне плевать, что ты не Герой. Ты никогда им и не был. Не был добрым или честным, так почему ты извиняешься? Хочешь себе перед смертью очистить душу? А как же я?! Разве ты не знаешь, что тебя ждет лишь пустота?! После себя ты многое оставил во мне, но мне не нужна частичка пустоты твоей в груди. Ты прав, я не слишком-то доверяю тебе. Но я не доверяю даже себе, я никогда и тебе не доверяла. Я просто чувствовала, что поступаю, как должна. Ничего не поделать с тем, что все мое мироздание строится на мыслях близких мне людей, которые звучат в моей голове. Это не только ты. Это еще и Лана. Это еще и звучание тех осколков, которые отщепились от вас. Меня оскорбило то, что мой бунт был спровоцирован вовсе не мной, меня оскорбила твоя неуверенность во мне. Меня оскорбляет то, что ты смеешь спрашивать о доверии так. Это я должна спрашивать тебя. Раз уж ты все-таки написал эти строки. Но не могу. Ты же мертв. И я не буду спешить к тебе. “Видимо, раз ты еще читаешь это, ты весьма зла. Или ты просто плачешь? Хотел бы я увидеть это”. Эгоист. Нет, вовсе нет. Чушь, это просто туман, осевший на щеках. “Я слишком поздно понял, что был неправ. Виновен. Я тоже виновен. Я не буду писать, что люблю тебя. Это отнюдь не так. Но я уважаю тебя. Ты достойна этого. Слишком поздно, не в самых достойных глазах, но тем не менее. Знай это. Я сказал, что хотел. Что не успел. Возможно завтра я напрочь исчезну из твоей жизни, но позволь сказать напоследок, что пустота – это не всегда отсутствие чего-то, это признак того, что то, что было там раньше важно для тебя. И чем сильнее ты чувствуешь ее, тем важнее было это “что-то” для тебя. Пустота – всего лишь освободившееся место. Это твой шанс начать все заново. Посадить там фиалки вместо сгнивших роз. Знай это, прежде чем заполнять пустоту прошлым”. Я все сказала. Я отложила лист. Я не позволю тебе стать для меня чужим. Даже если изначально ты и не планировал становиться моим другом, ты им стал, и я никогда не собиралась спрашивать твоего на то разрешения. Не неси чушь. “P.S. После того, как прочтешь это, открой синий конверт, а потом черный”. Я подтянула к себе нужный прямоугольник. Внутри был ключ от подвала и записка. “ При раке внутренних органов возможны галлюцинации. Ты не права. Твой собственный внутренний мир оказывает на тебя куда большее влияние, чем воля окружающих. Ты – это ты. Никому не позволь утверждать обратное”. Дядя мне был словно отец, а Лана – старшая сестра. Отец – мертв, но она нет. Никогда. Мы все составлены из мыслей и слов окружающих, но главное, что цветы, которые вырастают из них целиком наши. Потому что тогда под окном на песке не было никаких следов. *** В подвале лежали картины. Высокая улыбающаяся кареглазая женщина с волосами цвета горячего шоколада, задумчивый темноглазый брюнет, холодная блондинка смотрели на меня с разных концов помещения. Прямо передо мной стояла еще одно полотно. На нем был изображен голубоглазый блондин. Но он не смотрел на меня. Так вот, где недостающая часть коллекции. От картин не пахло, они были приятны на глаз. Но они ни чем не отличались от остальных. Я не знала этих людей. Я не знала свою мать, я не знала свою тетю, я не знала своего отца, я… Это все… извинение? Я провела рукой по лицам и смахнула пыль, оставив светлые полоски в форме ладошек, но больше не собиралась их трогать. Они… были почти цельные. Немного шершавые, не такие к каким я успела привыкнуть. Я отряхнула руки. Еще на небольшом деревянном столике лежал восьмиугольный медальон, который внутри имел двусторонний застекленный вкладыш. Внутри были две миниатюры и две надписи. На одной была Любовь с цветущими ветками, на одной из которых сидела птица, в волосах. “Ты еще можешь узнать, что тут должно быть”. На другой спала я, укрытая покрывалом из звезд, которые сыпались на меня из окна. “Ты знаешь, что тут должно быть. Не забывай”. Ах, во истину, я получилась просто экспериментом своего отца-ученого. Настоящий Франкенштейн. И даже шрамы есть. Но мой отец владел Тетрадью, которая учит в первую очередь ценить свое настоящее имя. Элен “погибла” почти сразу после моего рождения, свадьбу сыграть не успели, так что я незаконнорожденный ребенок и не принимала фамилию отца. Да, конечно, в Сакраменто где-то в тайнике лежит свидетельство о моем рождении с “настоящим именем”, я как раз хотела забрать его, но оно тоже фальшиво. Таковы меры предосторожности, таковы вероятности сделать ошибки, которые могут стоять кому-то жизни. Настоящее знал только отец и я. Остался только большой плотный черный конверт. Внутри… так он не отдал ее? Разве..? - Морган Рилаф, приятно познакомится с тобой лично. Каждая мелочь может стоять жизни. Я медленно повернулась, чувствуя, как жуткие помехи заползают в голову. Восковое человечье лицо с широкой неестественной улыбкой вообще без шеи с тонкими черными бровями, похожими на запятые, и завязанными глазами, ветвистые рога, темно зеленый, словно мох, мех, спадающий с огромного тела под два метра по форме похожего на тело лошади, у которого отрубили первую половину ног вместе с шеей и головой, массивные копыта и несколько пар крючковатых рук, протянутых ко мне. Вот, что я увидела. Бог смерти здесь. Я слышу его. - Добрый вечер. Громадная туша с легкостью медленно подплывала и подплывала ко мне, пока я не сделала шаг назад, наткнувшись копчиком на стол. В руке звякнул медальон, а я все смотрела на монстра, не отрывая взгляд. Даже пустота во мне застыла, готовая начать протестовать в любой момент, если я вдруг захочу заполнить ее страхом перед этим. Может, мне просто кажется? Моя рука немного поднялась и прикоснулась к протянутой мне конечности. Я пару раз трогала Бадута и вроде бы боги смерти осязаемы… Неужели это все реально? - Мне… это слегка неожиданно, не могу сказать, что человеку была бы приятна встреча с богом смерти, если только он не желал закончить свою жизнь, - я не знала, куда нужно глядеть, ведь его глаза были завязаны, но чувство того, что на меня смотрят, не исчезало. Это он следовал за мной в лесу, - Я не желаю. Так что вас привело сюда? Внутри туши что-то хрустнуло, и кончики рта бога разъехались в стороны, оголив мелкие рыбьи зубы. Он смеялся над моим страхом. - Меня зовут Заррах-Йел, и я здесь, чтобы забрать тетрадь. Это имя подошло бы какому-нибудь духу дремучих лесных болот, которому бы приносили подношения крестьяне из местной деревне. Так и вижу, как он сидит по нос в трясине в непроглядной лесной тьме, а вокруг него только желтоватые светлячки и души навечно заблудившихся путников летают… - Разве она… не принадлежала Бадуту? Еще один смешок. Восковая маска медленно повернулась влево градусов на сто и с хрустом выдвинулась на длинной шее с волнистым шипастым гребнем, пододвинувшись прямо к моему уху: - Он отправился в мир людей, чтобы скоротать свои последние деньки. Бадут не хотел больше записывать в тетрадь имена, с помощью которых мы продлеваем себе жизнь, ему надоело это скучное занятие. Он не знал, как воспользоваться подаренной ему вечностью в нашем скромном узком, но бессменном кругу бессмертных уродцев. Ты сама видела, как он осыпался звездной пылью. Его шепот пеплом осыпался в этом подвале и смешивался с пылью. - Где ты была? Нам уже нужно ехать. - Я видела, как исчезла падающая звезда. Да, он был словно очень плохая упавшая к нам из другого мира звезда – исполняющая желания, но тут же улетающая по своим делам. - Он ушел? - Он умер. Исчезнувшая, не оставив даже крошек. - Прощай, маленькая храбрая девочка. Носи свое имя на сердце. Звенящая, но жутко шепелявящая со своим странным акцентом. До самого конца. Без всяких шуток. - Если один бог смерти умирает в мире людей, то следующий, кто коснется его тетради – становится ее новым владельцем. Ты хочешь использовать тетрадь? – холодное дыхание кожа коснулась моего уха. - Нет, забирай. - Благодарю, - уже давно, видимо, не заминавшийся бог смерти опять “сложил” шею, словно подзорную трубу, и взял тетрадь у меня одной на миг появившейся парой рук, тут же опять исчезнувшей в меховых недрах. Зачем ему тетрадь? - А… разве у богов смерти не должно быть по одной тетради? Зачем вам еще одна? Раздался еще один смешок. - Редко когда встретишь человека, который побывал под воздействием тетради и остался жив в здравом уме. Мы уже знаем имена друг друга, ты заняла меня своей историей и отдала тетрадь, можешь обращаться ко мне по имени. - Трудно разговаривать с кем-то, для кого ты годишься только в качестве игрушки или еды, на “ты”. - Я и не позволял тебе разговаривать с собой на “ты”. - Заррах немного отлетел от меня и размял пальцы, на которых блеснула пара костяных колец, - К несчастью, мою тетрадь без разрешения забрал другой бог смерти, поэтому я удачно приглядел себе эту, которую оставил тут Бадут. - он запустил руки в мех, будто что-то ища. На миг там мелькнули голые ребра, - Хорошо, что ты не сожгла ее. Но собиралась. Я потопталась на месте. Первый шок начал отходить на задний план и на меня сразу накатывало и осознание того, что я говорю с тем, кто меня… ах, да. Я же сама ему тетрадь отдала, теперь точно может мое имя в нее записать. Но Заррах тем временем не подавал никаких признаков агрессии. А ему и не надо, они имена записывают – как мы дышим (для жизни, то бишь) или просто от скуки, кто знает, что у него на уме. В случае чего я до него даже дотронуться не смогу, Бадут иногда тоже прозрачным становился. Где-то в углу пропищала мышь и быстро пробежала из угла в угол, подгоняемая холодным сквозняком. Хорошо, что картины стояли на постаментах, иначе бы их уже съели за неимением ничего иного. Как же тут холодно… И спина, уже понятно от чего, опять болит… - Ах, вот оно, - одна из самых больших рук вынырнула из меха, что-то держа, - В качестве благодарности могу сказать, что имя, трижды неправильно записанное в тетрадь, становится для его владельца безопасным, на него больше не действуют силы этой тетрадь. Может, это тебе пригодится. И вот еще, - он раскрыл со странными, будто бы кошачьими, подушечками ладонь, на которой лежало… сушеное яблоко? – У нас мало кто спускается сюда, поэтому они редки, но весьма почитаемы. Я давно отвык от подобного яства, поэтому ты можешь взять его хотя бы в качестве сувенира… ха… с того света. У вас, как я вижу, яблоки весьма распространены по миру. Скукоженный, но гладкий темно красного цвета плод, в котором я почти разглядела собственное отражение, упал на мою ладонь. Такой тяжелый и плотный, словно камень. Ох… Эм… Редко, действительно редко они у нас бывают. И слава б… В смысле и хорошо. Оно совсем небольшое, может, буду его с собой в кармане носить и какого-нибудь маньяка, решившего на меня в подворотне напасть, ударю по голове… Что же, тогда исчадие богов смерти спасет мою жизнь во второй раз. Но, насколько я помню, Бадут мне описывал ситуацию в их мире несколько иначе. - Заррах-Йел, а разве у вас нельзя выменять тетрадь у Короля богов смерти в обмен на яблоко? Подвальную тишину разбил тихий прерывистый шершавый смех шинигами. Будто дыхание смертельно больного пневмонией человека. - Если бы он был также неприхотлив в пище, словно люди, боги смерти получали бы тетради слишком просто и начался бы хаос. У нас культ еды не на таком высоком уровне, как у вас, но мы ценим яркие вкусовые ощущения, которые нам дарит пища, в которой, по сути, боги смерти не нуждаются. Заррах ухмыльнулся и начал медленно становится полупрозрачным, явно собираясь слинять обратно в свой мир. Одна часть сознания, принадлежность которой, скорее всего, определялась к Лане, говорила “Вот и хорошо, пусть валит”, но язык почему-то у меня сработал быстрее: - Заррах-Йел? - Да, Морган Рилаф? - Ну… эм… вы, может быть, не увидели этого из-за тумана, когда… эм… следовали за мной, но тут, рядом с домом есть яблоневый сад и, вроде бы, там уже появились плоды, поэтому… ну, если… эм… будете тут пролетом… то вполне можете брать яблоки. Вот, - я попыталась мысленно понять, что только что сморозила, и покатала по ладони яблоко, которой спустя мгновение упало на каменный пол со звуком, будто кирпич с пятого этажа свалился. На голову прохожего, - Они там свежие. Это было похоже на… У меня было ощущение, что, разговаривая с этим шинигами, я тем самым каким-то образом восполню пустоту в груди, или наверстаю упущенное с Бадутом. Мне жаль, что я мало с ним беседовала. Так бы и знала о тетради больше и… он был не так уж и плох. Мне жаль, что его больше нет. Или мне просто хочется с кем-то поговорить. Не хочу остаться так скоро одна. - Вот как? – на восковое безглазое лицо наползла ехидная ухмылка, а тонкие черные брови, будто нарисованные тушью на японской белой маске, взлетели вверх. Не думала, что какая-либо часть этого лица, кроме рта может двигаться, - Может, тогда, Морган Рилаф, ты меня и проводишь? Он в одно мгновение исчез. Я подняла яблоко, сунув его в карман, надела на шею медальон, посмотрела на длину его цепочки, прикинула, что он не будет звенеть и мешаться “звездному” кулону, с силой провела по пыльному полу ногой, оставив темный след, и цокнула языком, ощутив напополам, насколько устала за все эти дни, и странное радостное возбуждение. А вот он ко мне на “ты” обращается и без всякого разрешения. *** В лесу было все так же холодно, а туман оседал на куртке каплями. Передо мной гордо стояли в несколько рядов яблони, на которых висели чуть-чуть недозревшие яблоки, качающиеся на ветру. Почти ночь наступила. Я поежилась, сунув руки в карманы, где нащупала запретный плод. И почему же они так любят яблоки? А почему же все решили, что именно красным яблоком и был запретный плод? Все зависит от того, как посмотреть. Тут слишком неуютно, чтобы я думала о чем-либо кроме чашки горячего чая и теплой постели. А ведь дядя только что… я воистину неисправима. Он хотел открыть мне правду, но и пытался навязать, как к ней относиться. Я… он никогда не станет для меня врагом, несмотря на то, что изначально планировал убить меня. Но это все и в правду тяжело сразу принять. Все оказалось не таким, как я это видела в начале. Отец… может быть, он и пытался таким образом выразить свою любовь ко мне, но, скорее всего, просто был обижен на мир за то, что был обожаем за то, за что должен был быть презираем, и хотел сыграть на моих чувствах. Неправильно через ненависть выражать любовь, через месть искать искупление, а через слезы – правду. Глубина не всегда показывает самое скрытое. Иногда истина лежит на поверхности. И я и он понимали, что он разрушал, а не создавал, пусть оба и были заворожены красотой этого хаоса, но если бы он просто рассказал… что-нибудь, я бы приняла его. Хотя бы попыталась понять. Не сторонилась того, что он собой не представлял, но понимала бы то, кем он являлся на самом деле. Но теперь он мертв… они оба мертвы. Зачем он спрашивал меня о доверии? Сейчас, когда его уже нет, мне ему не нужно доверять. Я просто сохраню его в своей памяти таким, каким он был на ней запечатлен. Я виновна. Но не была бы ею, так как не осознавала бы своей ошибки, если бы не дядя. Я ему благодарна. Пусть я и чувствую себя немного преданной. Но это пройдет, просто детская обиженность. Мне уже стало… чуть-чуть легче от того, что дядя доверился мне, пусть это и была всего лишь прихоть больного, отмашка смертника, которому уже нечего терять. Который, если и потеряет, то это уж и не нужно ему будет. В пустоте на том свете все лишнее. Но вот мою я могу попытаться чем-нибудь заполнить… или нет. Или просто выплатить оставшиеся долги и стать свободной, бежать навстречу ветру с огромной дырой в груди. Свободной. Просто жить. Просто… мечтать об этом. Конечно, не с моим складом ума и жаждой приключений, мечтать о спокойной жизни, я сама не захочу получить ее, но тот шанс, который создам для себя… Я хочу им воспользоваться, ведь он полностью мой, жизнь подобное не дает. Но сначала нужно вернуть картины… теперь уже они, скорее всего, у L. Что же мне с ним делать? Он ведь, наверняка, ждет меня в гости… В ушах, на которые не давили наушники, забытые в доме, еще когда я разбирала письма дяди, затрещали помехи. Но уже легкие, будто медведь перебирается через замершую реку, и лед трещит под его весом. Но не ломается. - Так, значит, вот как произрастают эти плоды? В прошлый раз, когда я спускался в ваш мир, просто подхватил яблоко из телеги, в которой их везли. - Боже!? Зачем же так пугать! От неожиданно раздавшегося прямо над ухом голоса, я почти подпрыгнула и отскочила в сторону, быстро развернувшись, уже было выпустив яблоко в качестве смертельно опасного снаряда. Пушистая фигура была перевернута кверху тормашками и достала множество разных рук из своих недр. - Не кричи, Морган Рилаф, я заметил, что ты чувствуешь мое приближение, так что незачем изображать недотрогу. Раз ты не продемонстрировала мне силу своих голосовых связок сразу, когда я явился тебе впервые, то и сейчас нет надобности. Единственный в ваших жизнях момент, когда я просто так спускаю вам такое нелепое поведение, уже упущен. Я с трудом удержалась от того, чтобы просто схватится за сердце и претвориться, что у меня сердечный приступ. Трава была мокрая и грязная, и я не знала, попадет ли такое поведение под графу “нелепое” для него. И какого будет наказание. Но я и в правду могу утверждать, что чувствую приближение смерти. Слышу, вернее. Забавно. - То, что я слышу ваше приближение, не мешает мне его бояться. Да, и разве это не естественно для человека? - Ты уже не боишься меня, так что можешь, например, прикусывать язык, когда я буду появляться. Что? Появляться? - А вы еще ко мне придете? – спросила я у монстра, который за пару минут обчистил две яблони, оставляя плоды где-то внутри себя. - Листки, вырванные из тетради, у тебя есть, так что когда ты будешь меня видеть, правил я не нарушу, а, хоть и оставаться в вашем мире, не имея сделки с человеком, не смогу, спускаться к вам запрета нет, - просто ответил он, не отрываясь от своего занятия. Отлично, просто прекрасно. Прямо-таки вижу, как попиваю чай с шарлоткой вместе с этим шинигами, похожим на заплесневевшую норковую шубу с маской, которую нацепили на низкую ветвистую вешалку так, что из дыр в мехе, выеденными молью, то выскакивают палки, то обратно прячутся. Фантастика, милая. Я старалась. Вот как. - А… Насчет яблок, Бадут рассказывал мне, что вы можете наблюдать за нашим миром, как вы тогда пропустили такой большой виток развития технологий? - Просто не наблюдал. Джелас слишком хорошо играет в кости, чтобы его было просто обыграть и вернуться к “окну”. Так они еще и в кости играют там. Чудесно, и это те, кто регулируют смертность в нашем мире. - Вот как… Вскоре бог смерти ободрал яблонь штук тридцать и со спокойной душой свалил, а я сожгла письма дяди, попила чаю и легла спать. Мне снилась пустота, но я была не против. *** - Вы уже выбрали, что будете заказывать, мистер? - Да, конечно. Будьте добры, принесите мне порцию блинчиков с сыром и горячий шоколад. И милочку молока для моей подружки. Мисс, - я улыбнулась миловидной, но очевидно совершенно измученной и не выспавшейся совсем юной рыжей девушке, - Можете сильно не спешить. - Благодарю, - вернули мне улыбку. Я немного оттянула ворот белой рубашки и размяла плечи, на которых покоились короткий пиджак (носить мне их теперь из-за плеч вечно), черные подтяжки и мои наушники, перекрашенные в голубой с наклеенными блестящими звездочками и уже с прикрепленным проводом и плеером, откинувшись на мягком сиденье. За окном в другом конце небольшого, но уютного ресторанчика в весьма оживленном городе сновали туда суда люди, находящие время, чтобы спешить, даже в весенний выходной. Вон, даже какой-то парень, спокойно сидевший за столиком с газетой, побежал в уборную. Что это с ним? Нехорошо, наверно, стало. Весьма печально, учитывая то, что он был одет в полицейскую форму. Людям его профессии просто необходим крепкий желудок. Остается только надеяться, что это был новичок и скоро он “войдет в ритм” шумного города. Города, в котором ангелы в последнее время часто бывают. Не Лос-Анджелес, но все равно тут неспокойно, и растяпы на службе не нужны. Хорошо, что на мне сейчас не парик, а я просто подстриглась немного покороче, на улице в нем было бы ужасно жарко. На данный момент моими целями по-прежнему являются картины отца, план по вызволению которых также в разработке… Однако по сети ходят слухи, что L приехал в Нью-Йорк, чтобы расследовать дело Виссирского маньяка, на счету которого уже пятнадцать… Мой взгляд упал на стенд со свежими газетами, одну из которых мне даже раскрывать не пришлось, чтобы понять – выпотрошенных людей уже на три больше. Теперь понятно, что сподвигло полицейского резко заинтересоваться уборной. С чего я поверила каким-то слухам из интернета? Ну, во-первых, у меня больше нет никаких зацепок по местонахождению Мистера Тактичности, а во-вторых, это не интернет, а Интернет. Великая сеть, в которой полазил Тысячеглазый и установил, установила что имеет место быть появление в социальных сетях фотографий неких черных машин, очень похожих на ту, в которой меня доставили в приют Вамми, которое в последнее время резко увеличилось. В частности в Нью-Йорке. Мелочь, конечно, но… Я только начала рассматривать весьма нелицеприятную фотографию, размещенную прямо на первой странице газеты, как мне принесли заказ. Так быстро? Кажется, девчушка ко мне прямо с кухни, так приятно. Надо будет ей чаевые побольше оставить, а то я уж нагляделась, как живется подросткам, которые пытаются и учиться и подрабатывать… Или просто подрабатывать. - Вот, ваши блинчики, горячий шоколад, а вот и для вашей спутнице! Приятного аппетита, мистер! И вашей подруге того же самого! - Благодарю, - мне даже первое сыром посыпали, напиток шоколадной стружкой, а вместо молока сливки налили. Как мило. Я поставила блюдце перед Долли, которая тут же с удовольствием приступила к трапезе и сама последовала ее примеру. Этого серого котенка я обнаружила около Миллол-холла и решила, что он-то и скрасит мое одиночество. Оставаться совсем одной мне было слишком трудно. Что-то мы теряем, что-то находим, все зависит от нас самих… Как хорошо, что сюда с животными пускают. Размяв руки в черных перчатках (если бы они были просто бежевые, то это было бы не скрытно, а подозрительно, но темные тоже ничего) и принялась за ланч, не отрываясь от кровавых хроник. - Простите, а тут не занято? - Нет, прошу, - ответила я, даже не подняв взгляда от газеты и о-боже-мой-тут-мой-любимый-сыр блинчиков. Интересно, как они получаются у них такими приятными на вкус? Может, мне узнать у них рецепт? Хотя нет, наверно, с моей жизнью и довольно посредственными навыками в готовке, не получится… Да и рецепт, скорее всего, фирменный… - Вас так заинтересовала статья? - Простите? Я, наконец, оторвалась от размышлений и посмотрела на соседа по столику. Надо было сделать это раньше. Передо мной сидел, подобрав чуть ли не к подбородку свои ноги, темноволосый темноглазый парень лет двадцати с еще более заметными признаками недосыпа, чем у бедной официантки, который держал в одной руке блюдце с чизкейком с клубникой, а другой откалывал от него вилкой кусочки и ел. Рядом стояла чашечка чая. Черного, вроде бы. Так как места в общественных местах не очень заметные, чтобы если что и я могу за входом следить и меня заметно не было, на странного посетителя никто не обратил внимания, только несколько официанток с любопытством и удивлением поглядывали на него. Что за чудак? Выглядит как какой-нибудь хакер или программист, видно, что у него работа явно умственного характера, несмотря на закидоны, но что-то подозрительное в нем моя интуиция все-таки выявила. Осталось понять что. Долли, вроде бы спокойна, она-то резко на особо агрессивных личностей реагирует… - Вы с явным аппетитом едите блинчики, запивая их горячим шоколадом, параллельно рассматривая статью о кровавом убийстве, к которой прилагаются еще и весьма впечатляющие фотографии, не теряя интереса ни к первому, ни ко второму, поэтому закономерно возник вопрос: статья представляет такой интерес для вас? – несколько отстраненно ответил парень, отколов еще кусочек торта, - У вас должно быть крепкий желудок. За те шесть минут, пока я разделяю с вами этот столик, звук чашки, которую вы ставите обратно на блюдце через каждые три кусочка блинчика, не усилился ни на герц, несмотря на обилие крови на снимке. Отсюда можно сделать лишь два возможных вывода: либо журналисты “Ньюс” сплоховали и добыли не слишком достоверный или впечатляющий снимок, что не похоже на них, либо крепость ваших нервов действительно заслуживает уважения. Я выбираю второе. Среди посетителей этого семейного ресторана находятся и представители служб закона, но лишь вы, заострив внимание на данной криминальной хронике, сохранили и спокойствие и аппетит. Чего не скажешь об офицере, который пару минут назад удалился в уборную и до сих пор не вернулся. Вы тоже это заметили, - размеренно растолковал мне парень, что он имел в виду. Мне же оставалось либо подозрительно нахмурится, либо подобрать челюсть со стола. Что я и сделала. - Ах… эм… Ваша дедукция тоже впечатляет… эм..? - Рюга, Рюга Хидеки, приятно познакомиться. - Вы не похожи на японца, мистер Хидеки. Подозрительный тип… И его манера речи… Да, нет, не мог же он просто так… - К сожалению, мои биологические родители умели, поэтому я воспитывался у дальних родственников, - все так же почти равнодушно проговорил Рюга, набив рот тортом. Вряд ли это его настоящее имя. Что он скрывает? - Ох, прошу прощения, я не хотел затронуть больную для вас тему, - я извиняющее подняла ладони вверх, не отрывая локтей от столика. - Ничего страшного. А как вас зовут? Я провела языком по внутренней стороне нижнего ряда зубов. Какой-то он слишком напористый, что ему от меня надо? - Меня зовут Джек Тирмс, мне тоже весьма… приятно, - я протянула ему ладонь для рукопожатия, на которую тот удивленно уставился, о чем-то думая. Перчатки. Стала бы я протягивать ему руку, когда она… Если это, конечно, детектив. L собственной персоной. Кажется, меня поглощает паранойя. Ладно, лишь бы не маразм или шизофрения. - Да, конечно, - он все-таки в ответном жесте протянул мне свою бледную кисть, предварительно положив вилку на блюдце, - Приятно. Мне тоже. Могу я попросить вас об одной вещи? Попросить? В голове промелькнули четыре вещи: - Блин, а ведь детектив не знает о Тетради, интересно, а смерть отца ведь не повесили на меня? - Что он сделал с картинами? Он же наверняка все из Фица выбил, и теперь легко сможет сличить мою ДНК… - Ха, но зато у меня руки мужские, что мне, притворяющейся парнем, полезно… Но раскрыть могут быстро. Жаль, что у меня принцип – не писать имена в тетрадь, а то ведь листик-то у меня есть… - Ну, зато мне не нужно будет его искать. Если это он. Рискнуть или нет? Черт, вот зачем ты на мою голову свалился, Рюга, такой ведь денек хороший был… И статейка написана была неплохо… А тут ты. Ладно. - Конечно. О чем? - Не соизволите ли вы помочь мне в расследовании? - Эм, расследовании? – мне не оставалось ничего иного, кроме как просто повторять последние слова странного гостя, чтобы не выглядеть уж совсем занервничавшей. - Да, в расследовании дела, о котором вы только что читали. Долли, насытившись, сонно согласно мяукнула и, потянувшись, спрыгнула на паркет и направилась на улицу. Вот черт. Лучше бы в отеле сидела.