520

В какой-то момент Том понял, что два очка, принесенные в команду Люсайтером, появляются не просто так — это всегда сопровождается внимательным взглядом одного кареглазого пацана, который до ужаса бесит. Непонятно чем, конечно: не высокомерный, не тупой, не мажористый, просто человек, и это… это бесит, у него что, вообще никаких особенностей нет. Ну кроме этого, азиатского. Какой придурок кроме него вообще на нем читает? «Наверное, никто», — разумно полагал Люсайтер. Они столкнулись у входа в библиотеку, совершенно случайно (не зря ведь Том три часа торчал под этой библиотекой, в коридоре услышав, что Диаз туда собрался). Люсайтер сначала хотел брякнуть что-то вроде: «ну тип прости, я как б не хотел, и ваще — это все случайно, и я эт…». Скудоумный поток слов даже мысленно был прерван приветствием Марко. Ну, Диаз его узнал, уже плюс. Том неуверенно сказал: «Привет», закрывающейся двери библиотеки и так и остался стоять под дверью несколько минут, ругая себя. Чего он вообще лезет к этому пацану. Его никогда не интересовали люди, вот Оскар — тоже равнодушный ублюдок, и ничего — интереса не вызывает. Так что надо просто забить. Ну да… как-то так. Том вцепился в волосы. Пожевал губу. Решил, что это не вкусно и вообще жрать лучше что-то питательное, и каннибализм — это «вообще фу», и надо все-таки зайти домой перед тренировкой. Следующая встреча была менее радостной и «случайной». Точнее Том послушно игнорирующий Марко неделю решил, что все — отпустила мания раздражать людей. Но, на вот, подарок, решила вселенская несправедливость, и Том наткнулся на Марко в туалете. Вот новость, да? Диаз справить нужду ходит. Диаз проигнорировал данное, Люсайтер тоже. Молчание длилось недолго, и дело не в журчанье, Том почему-то нервно заржал, это было как-то странно и неожиданно, что Марко сам чуть шуганулся в сторону, застегивая молнию, а потом… почему-то сам начал смеяться. — Как твоя нога? — спрашивал Том, поправляя на себе черную рубаху, пока Марко старательно намыливал руки. Это было совсем не то, что хотел спросить Люсайтер, но спросил почему-то именно это. И откуда эта вежливость — отродясь ее не было. Как и внимания к людям, а тут — бац — проявилось, когда его не просили. Стареет. — Хожу же, — отвечал Марко, косо посмотрев на сушилку для рук, а потом не побрезговал вырвать бумажных полотенец, потому что каждый в школе знал: пока эта воздушная мини-фиговинка высушит руки — можно и помереть от старости. Это определение было каким-то странным, но почему-то обозначало норму, по крайней мере, для спортсменов. Пока не упал посреди поля — ты можешь бегать и бороться за первое место, все остальное уже не так важно. «Ну да», — вздохнул Том, не зная, что еще можно и нужно (ли) вообще говорить. Привязываться к людям — фу. Это вызывает зависимость, зависимость порабощает, унижает, опускает на самое дно, ведь именно из такой бездонной задницы ты смотришь на предмет своего обожания и ради него готов на все. Том искренне полагает, что люди тупы, раз осознанно покупаются на это красивое слово — любовь. «Внутри нас два литра крови, двести шесть кусков чистого кальция и куча мяса — вот что такое человек, а все что делает это долабнутое существо гребанной личностью — это комок нервов. Не усложняет пусть народ… любовь, ага, сейчас. Страх и беспомощность перед одиночеством — вот, что это». Поэтому Том не считал, что он прав или что-то вроде того… ему просто было посрать, на себя и других. — Слушай… — Том не до конца понял, что он делает, и зачем вообще. Он не ищет друга или собеседника, ему просто… хочется, а от сладкой конфетки, в отличие от других, он сможет всегда отказаться. Марко оборачивается на него, поправляя влажную челку и бурча, что пора ее отстричь. — Это… может пообедаем вместе. Мне интересно это твое, карате. Круто смотрится. Тому не интересно, он дерется на улицах так, как его научили дружки-боксеры, это ломает носы — значит, этого хватает. Но это круто — перед глазами все еще стоит прыжок Марко. Этот его «ураки» или как его там… «уро», вот. Диаз хмурится, словно не понимает, чего от него хотят, а Том мысленно ругается матом, потому что вслух как бэ нельзя, он и так, как уголовник-скиндех смотрится в этой кожаной куртке, обвешанный металлом. Пора начинать покупать что-то другого цвета, кроме как черного. Осталось только голову обрить, дать в руки биту, кастет и отправить на черный район. Том жалеет, ровно до слов: «почему бы и нет». Марко улыбается. Том ругается матом уже вслух, когда дверь за Диазом закрывается. Обедали в столовой не все, точнее те, кто не влезли, располагались в классах или на летней спортивной площадке. Том просто не ел в столовой, там люди и шум, таскал оттуда еду и брал банку газированного молока из автомата. Дерьмо, конечно, но, если кинуть мелкое печенье, еще и съедобно даже. За спортплощадкой росли какие-то деревья, даже тополь вроде был где-то, он ближе к лету всегда зацветал, чем бесил, особенно, когда его семена попадают в еду, нос, книги и воду. Но зато, за стволами никогда не было видно, кто там сидит. Тем более, тут всегда мало людей, только вот такие чмошники, что не любят людей, как Том, или тупо лохи, которые их боятся. Зато тут музыку можно было на всю врубать. Так что Том потащил Марко именно сюда, хотя где-то там понимал, что, скорее всего, пацан хотел бы перекусить со Стар и Дженной, и надеялся, что тот их не потащил вместе с Томом есть. Этого Люсайтер бы не пережил. Точнее Дженна бы не пережила. — Ну вот… — после этого набор слов иссяк у обоих. Они сели, Марко подстелил под себя свою красную худи, потер родинку, глаза, объяснил сие действие тем, что много читал ночью, Том подумал, что это итак было понятно. В черный район только Том ночью ходит, ну и еще пара ребят с его параллели. Запоздало Люсайтор понял, что должен был что-то сказать на это, спросить что-то из разряда: «А что за книга?», но гениальные мысли приходят поздновато. Наверное, именно поэтому первые минут пять они молчали. Марко дернул крышку ланчбокса, в нос Тома ударил приятный запах острого красного перца, и центральный подумал, что в следующий раз перед уроками заскочит в магазин и купит готового карри, а то молоко и печеньки — это совсем не питательно. Том кинул крошку печенья в банку молока, потряс и ткнул туда ложку, Марко старался наблюдать за этим, не привлекая внимания, но Люсайтор решил, что ниндзя из него бы вообще не получился, потому что этот пытливый взгляд заставил его ощутить стыд за свой обед. Ну, вот такой он раздалбай, который не умеет готовить и любит что послаще. Том буквально видел, как Марко открывает рот, собирается что-то спросить и закрывает, передумав. Том даже догадывался о содержимом вопроса, но решил, что раз Марко сам не решается спросить, то и не надо. А потом вообще ляпнул с перепуга: «Тут красиво, когда тополь цветет, только бесит, зараза». Марко удивленно моргнул, надкусил сендвич и медленно кивнул, видимо, так ответил «да». Стало приятно, даже если это было сказано чисто из вежливости. — Как будто снег идет, — усмехнулся Марко, прикладывая ладонь ко рту, «так делала одна девчонка», — подумал Том, она стеснялась смеяться и показывать свои зубы. «Ага…» — так же невнятно пробурчал Люсайтор, еще раз подумав, что это была плохая затея, ну хотя, плюсы были — вот такое молчание рядом с Марко не было напрягающем и неуютным. Как обычно бывает, когда сидишь и думаешь: «Скорее бы уйти». Так сидеть нравилось, словно Диаз понимал — говорить смысла особого нет. Все равно поесть пришли. — Ты эти свои книжки читаешь, потому что занимаешься карате? — Том косится на сендвич, потому что свой обед кажется жутко пресным, невкусным, и хочется чего-то такого же, с беконом, острым соусом, сыром и овощами, чтобы хрустели во рту. — Угу, — прожевывая, говорит Диаз, — ну почти… почему именно китайский, а не японский — не спрашивай, сам не знаю. Просто, — пожимает плечами, гуляя взглядом по деревьям, и Том интуитивно смотрит туда же. За деревьями целуется кто-то из старшей школы, и Том фыркает, зло и раздраженно, мол, нашли время и место. А Диаз быстро отворачивает голову и говорит, что это не их дело, и вообще… сует Тому под нос бокс с сендвичем, держа свой в руках. — Два много, я угощаю. Люсайтор думает, что его обед только что обидели…, а потом, поразмышляв, считает, что его обед обидели природа и завод, где делали это молоко и без зазрений совести, которая просыпается всегда не вовремя, жует сендвич. — Горячо, — выдыхает Том, и Марко не сразу понимает, что случилось, а потом видит, как краснеют глаза Люсайтера от слез, и тот слишком часто дышит с раскрытым ртом. — Прости. Я переборщил, — через смех отвечает Диаз, протягивая бутылку воды, — я видимо случайно целый кусок перца положил… эй, ты чего, он же острый? — удивленно косится парень на Тома, который, отмахнувшись, отправляет в рот еще пару кусочков и жмурится, так что немного слез все-таки скатывается по щекам, и Люсайтер спешит их вытереть рукавом водолазки. Марко снова смеется и обещает, что в следующий раз положит еще больше перца раз Тому так нравится, а Люсайтер думает: «это значит, что следующий раз все-таки будет?» В тот раз ему хотелось сказать, что он не хочет повторять такое, что… что друзья ему не нужны, но почему-то не стал, списав это на то, что горло жгло от перца, но все равно было бомбически вкусно. По дороге домой он все-таки купит карри. — Том, ты как? Что за хрень это была?! — за спиной звучит громкий голос капитана, он подбегает и останавливается, нагибаясь, как Том, глядя на него со стороны. Том дышит часто, держа сжатый в кулак листок у живота и нервно дышит, лихорадочно думая: «Нет, нет, нет… просто что-то сьел, как-то попало… нет-нет-нет…». В горле все еще комок тошноты, и хочется ввернуть свой обед за трибуны, но лучше убедиться, что в руках не лист, а что-то другое. Похожее. Ему просто показалось. Нельзя никому знать и показывать. Это просто паранойя. Над ним посмеются, если он скажет или даже покажет, засмеют, мол, показалось, а ты панику развел. Том не сопливая девчонка, он не станет раздувать из мухи слона… показалось. Все. Том выравнивается в росте. Снова кашляет, на этот раз специально, чтобы голос не звучал сухо, и говорит, что с ним все хорошо, просто от бега, такое бывает, воды много выпил перед тренировкой. Взгляд капитана говорит — я тебе не верю. Он внимательно осматривает Люсайтера, будто тот получил травму, а не стал кашлять. Тот отмахивается, мазнув взглядом по трибуне — Марко смотрит. Этот как-то странно отдается в груди, сжимающей холодной болью, и на секунду вновь пропадает дыхание. Том беспомощно хватается за воздух впереди. Будто тот поможет удержаться на ногах. На ногах ему позволяет удержаться капитан, который придержал его за спину. — Сядь, Том. И это не просьба, — говорит Капитан, все еще удерживая Люсайтера. Тот отмахивается от помощи и шипит, что это просто кашель, он в порядке, — ты не в порядке, — почти шепотом возмущается парень, — если это сердечное. То что? Я не готов рисковать тобой перед матчем. Я хочу, чтобы ты посидел до конца тренировки на скамье, или лучше вообще ушел сейчас, чтобы не мозолить всем глаза, а себе натирать нервы… «Я не хочу», — зло думал Том, вырываясь из хватки капитана, хмуро кидая «да пожалуйста, посижу. Посмотрю… не буду никого раздражать». Капитан тяжело вздохнул, потирая переносицу, устало глядя на Люсайтера. Понимая, что даже если его отправить к медсестре, то он не дойдет. — Продолжаем! — выкрикивает капитан, следя за тем, как Оскар ударяет мячом о стенку, продолжает матч, а затем тренер просит всех заткнуться и ничего не спрашивать — все слушаются. Том оглядывается назад, на команду играющих, новый пацан весело хохочет, и Люсайтер, усмехаясь, думает: «Ну смейся-смейся, следующий мяч в твою рожу прилетит». Поправляя челку на бок, Том крутит кольцо в ухе, кусая губы, все еще сжимая в руках что-то влажное, думая, что прежде чем сядет на трибуны, он сходит в уборную. — Курить меньше надо, фу-у-у-у-у! — тянет Дженна, перегибаясь через рукоятку, Марко кидает ей, что это-то от вечно дымящей слышит, а та замахивается, но Марко уже перепрыгивает через рукоять и отходит на пару шагов. И Джен хватает воздух руками, упуская Диаза. Люсайтер сжимает зубы, отворачиваясь, делая вид, что не замечает идущего навстречу Марко, потому что параноить рядом с Марко не хочется, тот итак видел слишком много странного, что иногда делает Люсайтер. Том идет быстро, не оборачиваясь, игнорируя шаги позади. Открывает дверь туалета. Громко хлопает, распахивает первую кабинку, защелкивает на щеколду и садится прямо на крышку унитаза, прислушиваясь к тому, как хлопает дверь. Марко топчется у самой двери. На-а-а-апрягающе. Люсайтер сглатывает и думает, что надо было включить воду, потому что все слишком слышно. Разжимает ладонь, другой рукой сжимая губы, чтобы лишний раз не выдать что-то странное. Лист на руке гладкий, влажный. Том водит по нему пальцем убирая кровь и слюни, не так противно и не так приятно. Но надо. А еще лист алый… как кровь, что остается на пальцах и ладони. Эта роза. Том это видит, понимает, запаха, конечно, роза не дает, побывав внутри Тома, но это роза, точнее ее лепесток. Центральный судорожно думает, что он съел что-то не то. Наверное, у поварихи рядом с котлом, где она варила суп стояла роза, вот листья и осыпались… «Бред», — понимает Том, и не потому что сейчас не сезон роз, и что поварихе под сто килограмм вряд ли кто-то подарит букет дорогих, для этих мест, роз, скорее потому, что не заметить и съесть лист розы просто так — нельзя. Льзя. Надеется Люсайтер, а еще хочется крикнуть Марко, который переминается с ноги на ногу, что все хорошо, но Тома тошнит, прямо сейчас, желудок мерзко сжимается холодком, и комок подступает выше к горлу. Том думает: «Нет, не хочу». Как те, не хочу. Как те, кого показывают по телеку и говорят, вот их сгубила любовь, а потом каждый год в специальный день по всему миру проводят минуту молчания умершим от этой болезни, которая стала на одну строчку со СПИДом и ВИч и не из-за того, что ей многие болеют, а из-за того, что она не лечится. Никак. Не хочется, чтобы потом миллионы гребанных подростков в день Цветка думали, как это круто быть чьим-то цветком, что тебя так любят, что цветут… дураки, Том всегда считал их дураками, особенно тех, кто писал письма и совал ему в шкафчик, в конце добавляя «стань моим цветком». Это было модно. Том подается вперед, считая, что все — конец. Это все из-за того, что он смотрел это тупое ТВ шоу про «Цветущих людей». Про них серьезно снимали шоу, где показывали их жизнь всему миру. Как они находят свою любовь, как пытаются влюбить в себя и спастись… Том видел, как показывают похороны одного такого. Их серьезно хоронили, показывая это онлайн. Весь мир скорбел в те дни, слали цитаты в соцсетях и ставили фото умерших на аватарку. Как бы отдавая честь уважения человеку, которого даже не знал. Люсайтера все-таки тошнит, он едва успевает открыть крышку унитаза, и сжать в руке крепко лепесток, чтобы не потерять его. Он уверен — Марко за дверью морщится, потому что рвота — это всегда мерзко. Люсайтер всхлипывает вслух, плевав на все, когда видит, что в желудочном соке и остатках обеда плавают еще пара лепестков… Ну, все. Конец. — Том, ты как? — взволнованно спрашивает Диаз, и Том видит его черные кеды под дверью, а голос неприятно застревает в голове. Хочется открыть дверь, повиснуть на нем, прижать к себе и пустить скупую мужскую слезу, уверить самого себя, что это просто ему кажется, это все его глупости, просто поварихе все-таки купили розы, что у Люсайтера минус семь, и он не увидел и съел. — Нормально, — фыркает Том, цепляясь руками за волосы, чтобы голос не дрожал, — сожрал видать чет не-то, ну ты знаешь, как у нас готовят, траванутся нефиг делать… дебил, да, надо было из дома взять или в магаз заскочить. Или попросить тебя. — Ну да, — слабо усмехается Диаз, — давай к медсестре, — просит Марко или предлагает, Том еще не понял, но понимает другое — придется, но не к медсестре, к врачу, хотя не хочется. Не хочется, ведь если эта паранойя, то он станет тем «цветущим», и о его жизни будут знать все. Даже когда он поссать ходит, а когда курит втайне от отца. — Не надо, я выпью щас воды, доползу до дома, нажрусь от отравления таблеток и буду всю ночь гонять в доту. Не переживай. Это же я… — Ну да, это же ты… — соглашается Марко, слабо усмехаясь. И все. Это звучит как объяснение всего происходящего с ними. Это просто Том, вот и все. Том щелкает щеколдой, выходя, попутно пряча лист в карман спортивных штанов, потому что дурак такой забыл форму клуба для тренировок. О чем он и сообщает Марко, выходя, а затем споласкивает лицо и хочет попросить прощения, но… думает, что уже поздно и, кажется, Диаз итак смущен, зачем добивать его бедную психику. Центральный он или нет — не так важно, когда в груди растет это неприятное чувство. Марко нет на трибуне. Есть эти две, они сидят не до конца, уходят раньше, Дженна недовольна, а на той Би-флай (вроде) нет лица, серая она какая-то и напуганная. «Что-то случилось», — понимает Том, и сердце неприятно колет. Он скидывает это на то, что ему просто непривычно. Вот и все. Рано или поздно ко всему привыкаешь, и, когда это пропадает, конечно, первое время неуютно, но как привык, так и отвыкнешь. «Ерунда это», — думает Том, когда Марко не появляется и на третий день. В школе он не видит его ни в коридоре, ни в столовой, ни на их месте (нет-нет, это не их место, это просто место, звучит сопливо). Люсайтер не рискнет пойти к Дженне или Стар, будет странно и напрягающее для самого Диаза, если тот вдруг узнает. И вообще, почему Том должен узнавать, что с ним, они даже не друзья, всего едят вместе, ну и пару раз играли в мяч до начала тренировки. Том думает: это хорошая тренировка для него, так он точно отвыкнет от Марко, а потом мозг не думает, когда он видит в уборной, выходящего из кабинки того самого противника Марко, с которым он тогда дрался. Люсайтер хватает мелкого блондина, покрытого мелкими, но красными подростковыми прыщами и давит к стене. — Ты знаешь, кто мой отец?! — визжит пацан, и Том сдерживается, чтобы не долбануть его об этот кафель, мерзкий голос, мерзкий пацан и воняет потом. Подросток. Что с них взять, гормоны. — А ты знаешь Марко Диаза? — зло шипит Люсайтер, сжимая руку пацана, который занес ее видимо для удара, но медленно, да и этот придурок куда ниже самого Тома. Пацан как-то странно щурится, а потом лыбится во все тридцать два. Или сколько у него там зубов, конечно, если продолжит так делать, то у него их по-любому станет меньше, чем было. — А ты что, ищешь его? — тот приподнимает бровь вверх, как бы намекая, что все понимает… и Том думает, что тот дурак решил, что Люсайтер хочет начистить рожу Диазу… но, наверное, так лучше, шестерка сдаст без зазрений совести и скажет все. Руки пачкать об такого не удовольствие, и Том его отпускает. Пацан самодовольно улыбается, мол, вот так вот, молодец я. — Та у нас соревнования были, ну и этого слабака нагнули в первом бою, ногу сломали, хлипкий он вообще. Что в спорте только забыл? — цокнул языком парень, напомнив, — я Джереми, если что. Руки зачесались. Захотелось наорать, сказать, что этот павлин нифига не знает, а языком чешет. А тот дурак. Вообще дурак. Чего поперся со своей ногой. Ведь даже Том видел, что ему стало в последнее время тяжело ходить. — И где он? Хмурится Том, осматривая парня Джереми, и тот, не закрывая рта, начинает разглагольствовать о том, что Марко «слабачок, середнячок» живет со Стар, а та, как бы, приезжая и живет по обмену (теперь хотя бы Тому понятно, почему Стар). Информация так и идет из него, и о том, что Диаз (тупой мексиканец или испанец, кто он, Джереми, так и не решил) книжный червь, хороший мальчик, но больно наглый и… захотелось заткнуть его ударами под дых. Таким образом Том выяснил, где живет Марко. Идти не рискнул. Хотя бы узнал. Люсайтор все еще тогда думал, что это легко, что это просто привычка, и если Марко вернется даже завтра, то ему будет все равно, они снова будут как раньше игнорировать друг друга. И из-за такой глупости, как эта — раздувать что-то вроде драмы не надо. А потом Диаз вернулся с костылями. И Том понял — нифига это не прошло. Даже если это просто привычка на Марко хотелось сначала накричать, что он — дурак, раз позволили себе такое — соревнования, еще и с больной ногой, а потом вырвать этот костыль, запихать Джереми поглубже и отправить Марко домой, а то удумал он: с больной, сломанной (!) ногой в школу идти. Том бы месяц лежал дома и стонал, что умирает. Теперь Том, кажется, правда умирал. Гребанная икебана, блин…, а что, Марко бы оценил японофилизм в этом сарказме.