520

Том нервно сжимал подранные костяшки, поглядывая на мужчину перед собой. Протянув носом, Люсайтер немигающим взглядом следил за тем, как врач, какой-то бесплатной клиники в другом районе, рассматривал платок, на котором и лежали листья розы. — Знаете… — начал мужчина, хмуро сдвигая брови, поправляя на себе очки, словно показывая этим: я озадачен, мне нужно время, — вы завалились в кабинет без очереди и все еще отказываетесь предъявить мне свой полис, или же хоть какие-то документы, подтверждающие вашу личность, для записи в медицинский журнал… — мужчина тяжело вздохнул, поправил платок, разгладил края — Том наблюдал за всем этим, а потом прикусил губу, когда случайно задел ногтем недавно покрывшуюся корочкой рану. Кровь снова пошла с костяшки на руке. И Люсайтер поспешил прикусить костяшку, вбирая в рот кровь, зализывая языком, словно это могло бы помочь ему остановить кровь или залечить рану. Том думал, что ему должно быть стыдно. Ведь он с порога заявил, что у него проблемы и нет времени… он сначала, правда, думал, что его просто выгонят, но когда парень пустил в ход свой «козырь», у мужчины за столом не осталось причин, по которым он мог выгнать его из кабинета. — Вы уверены, что обнаружили это вместе с мокротой? — уточнил мужчина, складывая руки в замок, поочередно кидая взгляд, то на лепестки, то на Тома. — Че? — Том, не услышавший вопроса, оторвался от своей руки и удивленно посмотрел на врача. Тот тяжело вздохнул и снова просил: «ты уверен, что откашлял это?»: — А да… я сначала сам не понял, потом — вот это, — указал взглядом на еще два лепестка, не таких больших по размеру, — было утром… как-то так, — он поджал губы, потому что сама ситуация казалась глупой и нереальной. С ним не должно было случиться этого. Он всю свою сознательную жизнь отрицал, что может влюбиться, что это глупость и выдумка, и что великий дядя Уальд, со своей великой цитатой, был прав, ведь человек, создавший Грея, не мог быть глупцом, но… вот, короче, как-то так. «Любовь — иллюзия»… ага, как же, психическое заболевание, расстройство, болезнь… ах, да, у этой болезни даже имя теперь есть, вот. Прогресс, мать его. — Это ведь, ханахаки, да? — почему-то шепотом спросил Том, оглянувшись, словно скажи он это громко, и в кабинет сразу забежит телеведущий из телешоу и со своей неизменной широкой улыбкой утащит в это чертово шоу про «цветущих людей». — У меня нет точных причин полагать, что да…, но вот это и ваши слова… — мужчина указал рукой на платок, сводя брови, словно все еще не верил Люсайтеру, — я сталкивался раньше с людьми, которые говорили, что они тоже больны, что умирают от неразделенной любви. И чаще всего — это были подростки. Том фыркнул, понимая, к чему ведет врач. Люсайтер не был настолько глупым, чтобы сознательно привлекать внимание к себе таким мерзким способом. «Пожалейте меня все, я болен, это ведь так романтично…» — Люсайтер скривился. Не хотелось, чтобы о нем так думали. — Я не вру, — буркнул парень, стискивая кулак и недавно покрывшаяся корочкой сукровицы ранка на костяшке снова лопнула. — Я не знаю, молодой человек… — Думайте, что хотите, — зло вздохнул парень, отмахиваясь, — но я не сопливый пубертат, у которого прыщи на заднице, мне до одного места ваша романтика… откуда это у меня? — Молодой человек, — врач безнадежно покачал головой, — давайте начнем с того что-то, что вы называете любовью — сложная химическая реакция в нервных окончаниях человека, — Том снова фыркнул, видимо, соглашаясь, — болезнь не появляется просто потому, что вы влюблены… смотрите, — он указал пальцем на плакат за спиной Люсайтера, и тот обернулся. Там был нарисован скелет человека, с отходящими от него нервными окончаниями, рядом отдельно на сноске был мозг и сердце. Том пытался прочитать, что там написано мелким шрифтом снизу, но бросил это дело. — Активизация, назовем это так, мозга влюбленного человека влечет за собой усиленное кровообращение в сердце, стимулирует его деятельность, — от нервных окончаний на голове, мужчина провел линию вниз указательным пальцем перед собой, — потому нельзя сказать, что человек влюбляется только мозгом или сердцем. И тот и другой орган задействованы в процессах влюбленности. Том кивнул: понял, не согласился, — а еще подумал, что «процессы влюбленности» — звучит ужасно. — В крови влюбленного тоже происходят явные изменения. В ней наблюдается повышение белковых соединений, отвечающих за поддержание жизни нейронов, так необходимых для становления нервных клеток организма. Выработка некоторых гормонов вызывает повышение белков… — он снова указал на мозг, потом чуть ниже, где располагался большой комок нервов, — это создает самые благоприятные условия для толчка к развитию болезни. Но, человек, инфицированный ханахаки, не просто влюблен, он страдает, от этого нервы портятся и влекут за собой проблемы во всем организме и это дает толчок к защите организма… цветы прорастают, чтобы дать человеку умереть. — Что? — Том моргнул, еще пару секунд глядя на плакаты, а только потом повернулся к мужчине. — Это одна из версий, их миллионы. Определить почему, как и что заставляет цвести цветы в сердце, порывая грудную клетку — невозможно, — врач развел руками и указал на лепестки пальцем, — просто представьте, что внутри вас цветут цветы — вам страшно? Мне было бы да. Люсайтер сглотнул, кончики пальцев на ногах поджались, а по желудку снова прокатилась волна паники холодком. — Многие врачи склоняются к версии, что выработанных минеральных веществ, подпитываемых белком, хватает для прорастания стебельков, которые корнями обвивают сосуды, не угрожая им до тех пор, пока не начнут цвести цветы — тогда есть угроза смерти: забивания дыхательных путей, появление тромбов, да и в организме человека банально не место живым цветам. Том представил, как внутри него расползаются стебельки, вспомнил картинки из учебника по анатомии, где показана грудная клетка и легкое в разрезе, ему показалось, что он прямо сейчас чувствует прикосновение лепестков к сердцу. — Но это капитально противоречит мнение о том, что цветы прорастают специально, чтоб защитить нервную систему. Как бы говоря человеку: стоп, хватит страдать. Это Тома уже не волновало. Он вцепился руками в край стола, сжимая его до побеления разодранных в кровь костяшек, и подался вперед. — Цветы, — нервно сказал он, облизывая губы, — они уже растут, все плохо — да? — Все плохо, — не стал спорить мужчина, — и дело не в том, что вы уже цветете. Дело в том, что вы отталкиваете и не принимаете тот факт, что влюблены. Вы делаете только хуже. Любой стресс ускоряет цветение. Считается, что только сильный выброс эндорфинов способен прекратить цветение, но… От этого постоянно повторяющегося «но» появляется стойкое чувство, что его водят за нос и где-то врут. — Что? — раздраженно переспрашивает парень, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди, проезжаясь костяшками по темной водолазке — больно, хорошо, что хоть черное в кровь не пачкается. — В мире за последние десять лет заболело пять тысяч людей из семи миллиардов, это не так много, кажется… — врач как бы намекающее посмотрел на Тома, взглядом спрашивая: а как думаешь ты? — Пять тысяч людей и каждого третьего нашли, каждый второй и первый так и умер, в неведенье или нежелание. Так вот, каждого третьего вскрыли, изучили. Но так и не нашли причину, не нашли лекарство…, а теперь вдумайтесь. Пять тысяч, на семь миллиардов и официально всего шесть выживших. Том прижал больную костяшку к водолазке, чтобы отвлечься на боль и не делать большие от страха и удивления глаза. Не за чем еще больше позориться. — Официально? — почему-то осевшим голос переспросил парень. — Да, — кивнул врач, — и сейчас у вас два пути: я могу назначить вам рентген, но как только обнаружиться, что внутри вас розы, если я не ошибаюсь, и что ваше сердце дало уже больше двух бутонов — за вами приедут, заберут, и отправят в клинику в столице. Где будут изучать… — Мне не нравится, — сразу перебил Том, хотя после пожалел, посчитав, что данное мнение надо оставить при себе. Мужчина понимающе усмехнулся. — Или же вы можете, все-таки, смирится с тем, что влюблены, и рассказать все человеку, благодаря которому вы превратились в горшок с цветами… вам все равно недолго осталось. Проведите хоть это время с кем, кто вам дорог. Звучало слишком убедительно. — Ну, так что? — мужчина поправил очки и наклонился к шкафчику, выдвигая его, — я беру ваши данные и направляю на рентген? Э? — врач оглянулся на Тома, который думал в данный момент только об одном: «Не хочу, не верю, не могу!». Ноги работали быстрее, чем голова: вот Том уже раскрывает дверь в кабинет и вылетает в коридор, пробиваясь мимо людей, стоящих в очереди. Мужчина удивленно приспустил очки на нос, глядя на это через открытую дверь, а потом почему-то улыбнулся. Вздохнул и свернул лепестки в платок, аккуратно убирая в шкафчик. Люсайтер тяжело дышал и через раз ругался матом, послушно терпя давки и пинки от других, он бежал, не останавливаясь, пока не оказался за пределами поликлиники, и почему-то несся еще несколько десятков метров в сторону переулка. Прислонившись к стене, Том, восстанавливал дыхание, так, как учил тренер, и, все еще жадно хватая воздух ртом, доставал из кармана телефон, считывая время с дисплея. Проклятые часы показывали, что Люсайтер прогулял как минимум три урока, пока решал идти к врачу или нет. Перед этим пролистав накануне ночью кучу статей в интернете и замучив Гугл поиском на тему «Ханахаки, что это? \ Цветы в человеке? \ Ханахаки лечение». «Как это тупо», — устало думал Том, бессмысленно листая собственные фотографии в телефоне. Не любить кого-то, но заболеть этой фигней, когда от неразделенной влюбленности внутри тебя прорастает какая-то чертовщина. В его случае — это розы. Том пролистывал фотографии и наткнулся на селфи с Марко и почувстовал это снова, как тогда, на тренировке: головокружение, холодеющие руки и конечности в целом, перехватывающееся дыхание и повышающуюся температуру — симптомы ханахаки. Такие же симптомы и у «любви», — так написано было в той интернет-статье. — Не ну… — Люсайтер поджимает губы и хочет сказать «да быть того не может», но потом думает: «К черту! Смерть-смертью, а история по расписанию!» Историчка убьет его раньше, чем Том сам откинет копыта, если опоздает. Надо еще домой за портфелем идти и извиняться перед Марко, что вчера так резко сорвался домой с той уборной.

* * *

— Люсайтер, не скажете мне, чем вы занимались всю ночь? — язвительно переспрашивает учительница по алгебре, рассматривая зевающего Тома у доски, который лениво выводил на доске очередную тригонометрическую единицу, припоминая арккосинус одной второй, это сколько вообще? Хотелось сказать: «Нет, не скажу», — и продолжить строчить что-то, поглядывая на первую парту, где расположился задрот-отличник, уже дописывающий третье уравнение, пока Том мучился все еще с первым. Позор на его рыжую голову — вот, что это, а не урок тригонометрии. — Играл, — бурчит Люсайтер, расписывая косинус двойного угла, думая, что повторение перед аттестационными экзаменами — это зло. — С кем? — хмыкает преподаватель, устало наблюдая за потугами парня, перед этим предупредив, что тот не отойдет от доски, пока все не решит. — С Крисом за выживание… — фыркает Люсайтер, поздно понимания, что данное звучит слишком странно и порождает насмешки слишком быстро, да и вряд ли отсталый класс имеет понятие, что такое Until Dawn и с чем его едят, точнее кого там едят. — О-о-о-о, вот ты и спалился, Том, это все твои сережки в ушах. Том сжал мел в руках, дырки в ушах словно назло зачесались, как и руки, и Том, развернувшись после очередного смешка: «давно было заметно», метнул в тот конец класса кусок мела. Вряд ли кому-то повредит, скорее напугает. — Вы видели! — визгнула какая-то из девчонок, указывая на Тома пальцем, парень пожалел, что под рукой нет еще одного куска мела: в чьей-то голове бы дыр прибавилось. — Томас Люсайтер, вы идете со мной! Том фыркнул. Ну, хоть решать не придется дальше.

* * *

Дженна-Банана сидящая на две парты впереди Тома, поддерживая голову руками, будто та отвалится, с широкой и язвительной улыбкой смотрит на Люсайтера, а затем рисует в воздухе одним пальцем, все так же улыбаясь: «Ты лузер». Кто бы говорил… она вместе с ним сидит в классе наказания. На доске нашкарябан какой-то пример, который как бэ надо решить, чего никто, конечно, не делает, втыкая в пустую парту. Следящий преподаватель кричит на Дженну, чтобы та села нормально, та это делает только после третьего приказа учителя, перед этим послав воздушный поцелуй Тому. Дурак он и лузер, Банана права. Люсайтер хватается руками за волосы, понимая, что насмешки-насмешками, но те дноклассники были правы: геи — это мерзко. Том сам всегда так думал, хотя придерживался мнения: трахайте кого и как хотите, — не мое дело, но не несите это в массы, со своими парадами. И вот — он по ту стороны баррикады, и впридачу к осознанию идет красивый бонус с названием «ханахаки». Ханахаки — умри красиво. Сэкономь на клумбе на кладбище! Том тихо усмехнулся, склоняя голову вниз и держа ее так, чтобы обгрызенные ногти впивались в кожу. «Люсайтер — педик». Том прям видел, как эта надпись появляется на стенах уборной, если он все-таки решится сказать Марко. Ага, сейчас. И вообще — это все глупости. Это ханахаки появилась по другой, совершенно, причине. Может ему так приглянулась Кровавая Эльфийка из игры, вот и все… да будь это даже Марко, он бы никогда не признался, потому что взаимностью ему не ответят, а вот он груз ответственности на чьи-то плечи положит. Это вроде как: — Вот понимаешь, я тут болен, умираю из-за тебя, но ты ничем не поможешь. Просто знай. — Марко, — Том обернулся на позади идущего парня, который внимательно листал плейлист в телефоне, — скажи, что не только меня они бесят, — просит Люсайтер, указывая на вывеску на магазине, мимо которого они идут. Марко оторвался от телефона и поднял свою голову вверх, глядя на вывеску. Убрал волосы за ухо и прищурился, видимо, после того, как смотрел в яркий экран ночью, зрение еще не пришло в норму. — «Станьте цветком своего возлюбленного. Подарите ему неповторимый аромат. Почувствуйте прелесть цветочной любви! Пусть любовная болезнь кружит вам голову!» — цитировал Диаз надпись, а потом хмыкнул, пожав плечами, — люди умирают и страдают из-за этого, а они такое чувство, что насмехаются над этим… странная болезнь, словно созданная для того, чтобы люди могли перестать высмеивать чувства людей, а они наоборот делают… — Кто знает, — кинул Том, думая, что дураки: и те, кто пишет эти рекламные вывески, и те, кто болеют — как надо себя мучить, чтобы заболеть? — Тебе было бы приятно, если бы кто-то заболел из-за тебя? — Было бы мне приятно если бы кто-то из-за меня умер… хм. Дай-ка подумаю? — Марко сделал вид, что задумался, и Том усмехнулся, выравнивая шаг, чтобы идти рядом с Диазом, а-то Том постоянно шел быстро, убегая вперед. — Чувак, большая разница: они же не просто так умирают, нет? — Но все равно умирают, я бы вряд ли смог бы помочь, так что предпочту, чтобы такого не случалось. Тем более я не тот человек, который достоин такого, — говорил Марко, а потом крикнул «Вот!», причем так радостно, словно только что вспомнил то, что весь день забывал, — эта та песня, про которую я говорил… немного примитивный текст для девчонок, но зато хоть какой-то смысл есть, и музыка классная. Марко чуть поднялся на носочки из-за разницы в росте с Томом, а тот инстинктивно чуть наклонился. Марко засунул в ухо Люсайтера один наушник, а второй забрал себе и нажал на «плей». Он кивал головой в такт, Тому даже казалось, что он немного пританцовывал, делая какие-то странные движения руками. Люсайтер смеялся, и Диаз сначала прекращал свои манипуляции, а потом смеялся вместе с Томом, который, словно в извинение и чтобы показать, что Диаз не один такой странный, сам чуть пританцовывал, начиная завывать припев. Том почему-то подумал тогда, что Марко — тот человек, который этого достоин, даже если это проклятье, а не болезнь.