520

Осознание — это всегда мучительно. Мучительно понимать, что ты умираешь. Хотя Тому все еще не верится, ему кажется, что все это происходит не с ним, и вообще — он будет жить еще долго-долго и не откинет копыта, превратившись в маленькую клумбу. Сердце бьет быстро — понимает Том, прикладывая руку к груди, чуть стискивая зубы, чтобы не скривить губы, ведь в носу предательски щиплет от слез. Несправедливо как-то. Вот почему он? А не какая-нибудь старшелкашка, которая режет вены по какому-нибудь придурку. Почему именно он? Эй, судьба, это как бы намек: прими свою сущность, извращенец. Ну, а кто он еще после этого? Глупо думать, что позволять себе такую вольность, как любовь к своему же полу, могут лишь люди с высоким положением. Но разве нет? Актерам это прощается, даже поощряется, а в правительстве — определенно скрывается за семью замками, у них есть деньги, что позволяет им делать многое. Или хотя бы взять того же Оскара: полюби он кого-то из команды, никто бы и слова не сказал, девчонки бы даже еще больше стали к нему липнуть. А таким эгоистам с мерзким нелюдимым характером, как Том, особо ничего не светит. Его осудят и засмеют и, если на себя плевать, то… (даже сейчас отрицая) Марко подставлять не хочется. Совсем. Диаз не виноват, что Люсайтер — больной извращенец. Что вообще должно произойти в голове мужчины, чтобы он смог осознанно признать, что ему нравится парень? Том не знал, потому что не заметил, как прошел этот барьер: «Марко — знакомый, Марко — друг, Марко — мое». Люсайтер не просил на всю школу кричать об этом. Этого же никто не требовал от него. Но ему казалось, что идя по коридору и сталкиваясь с людьми, он наталкивался на взгляды, которые так и говорят: «мы все знаем. Не подходи. И так противно». Том считал, что есть какие-то правила, которые установились в мире сотни лет назад, он даже вспомнил лекцию исторички на тему древнего мира и создания первого государства. От общин к государству, прям. Все по Дарвину. Благодаря этим правилам мы не ходим по улицам голые и не должны орать на всю открытую местность — радужные тоже люди, это итак все знают, это равносильно тому, что кто-то выйдет на площадь и крикнет: «мы люди!» То ли напомнит, то ли осудит, но не перестанет быть от этого человеком. Общество, созданное по тому принципу, что ты делаешь свой вклад в мир, в котором хочешь жить — ты скрываешь какой-то мерзкий фетиш, вроде лизания пяток, от мира, и тебе говорят «спасибо», потому что узнать кому-то такое бы не хотелось. То, что не вписывается в какие-то рамки, должно держаться в секрете. Не потому что это плохо и фу, а потому что кто-то привык жить в неведении этого. Маленькому ребенку нельзя внушать с детства: «любить свой же пол — хорошо», лишая его здравой самостоятельной оценки данного в будущем, но надо приучить к тому, что все мы люди и заслуживаем своей жизни. На что-то надо закрыть глаза, что-то скрыть, и тогда люди поступят так же, и всем будет удобнее жить. Это было всегда и будет всегда. Не будет хаоса, точнее он станет меньше. Том закрывает глаза на тот факт, что капитан частенько тырит его чистые носки, обещая вернуть, но ни разу так и не сделал, а капитан закрывает глаза на Оскара и вспыльчивость Тома — потому что так удобнее. «Живи так, как хочешь!» — плохой девиз, «живи так, чтобы к тебе относились как к человеку» — вот хороший девиз, следует мириться с устоями общества, если не хочешь однажды сам наткнуться на что-то мерзкое, чего бы в своей жизни никогда не хотел видеть. Том никогда так не поступал и сейчас бы не стал, и не потому что он — «уникальная личность, достойная жить по своим правилам», а потому что на себе ощутил этот мерзкий груз ответственности перед другим человеком, который тебе дорог. Он не хочет, чтобы осуждали Марко — вот к чему все сводится. Как-то ему сказали на черном районе, что из него получился бы хороший бандит, ему плевать на себя, он кинется с головой в драку, забив на все, пока сам того желает. Но не быть ему частью чего-то, ему плевать не только на себя, но и на всех остальных, а кто захочет повернуться спиной и довериться человеку, который, когда ему наскучит, скажет, что это не его проблемы, и уйдет, оставив товарища в драке одного. Так вот: Люсайтер Марко даже близко бы к драке не пустил, не то чтобы стал прикрывать его. Вот почему одному всегда проще — ты никому не должен, не надо думать о последствиях, которые вредят другим, не надо мириться с чужим желанием. Вот почему Том считал глупым заводить друзей и идти на чужом поводке, радуясь. А теперь он сам на себя надел поводок и страдает о того, что не хочет его снимать. Так вот: Люсайтер нервно грыз собственный ноготь, а потом нервно улыбался, понимая, что сидит в старой раздевалке, которая воняет потными мужскими носками, и рассуждает на тему того, что гомики — это еще не так плохо. Он медленно сходит с ума. Станция «тупее некуда» показалась, его выход. — Том, эй, ты как? — скидывая сумку на скамейку рядом с Томом, капитан чуть нагибается, чтобы посмотреть в лицо Люсайтера, — что-то серьезное? Ну, этот кашель… — объясняет тот, натыкаясь на вопросительный взгляд центрального, мол, о чем ты вообще? — А, не. Кашель — фигня, — отмахивается Люсайтер, вот то, что он цветет как гребанная клумба — проблема. — Точно? У врача был? — присаживается капитан, и Том думает: «нет-нет-нет, давайте этого разговора по душам не будет, не хочу. Это надо говорить и слушать, а еще хуже — отвечать». — О да, — раздраженно фыркает Том, разминая шею, и та предательски хрустит, как бы напоминая, что в последнее время центральный стал меньше внимания уделять разминке, а так и до травмы недалеко, — сказали, что это все временное, типа… Ну, Том не врет, просто недоговаривает, это ведь не считается за ложь, а даже если и так, то плевать. Капитан не тот человек, которому надо знать все. Том вообще думает, что человек, которому надо знать все еще просто не родился, или вообще не появится Тома. — Меньше холодного пей, — беззлобно усмехается капитан, хлопая Тома по плечу, — и не болей, через неделю полуфинал с соседним районом, а потом и финал… ну, если повезет, конечно. — Не если повезет, а повезет, — фыркает Том, не соглашаясь, и мысли как-то так плавно метаются со стороны «все плохо!» до «все прекрасно, пока я способен отбивать мяч!». — А это хороший настрой, — улыбается капитан, — сейчас все придут, и я введу вас в курс дела… кстати, ты чего так рано, где твоя форма? — парень осматривает скамейку, на которой сидит Люсайтера, ища хоть что-то издалека напоминающее форму клуба. — Ну-у-у, — тянет Том, неуверенно почесывая голову, — я как бы дома не успел побывать, — капитан фыркает, мол, наслышан о том, что Том просидел весь день в классе наказания, и за что?! Глупость какая-то! — Ну да, — снова говорит Том, хватая волосы пальцами, потягивая на себя, — так что это… можно я побегаю так? — Том думает: обычно прося одолжение, люди улыбаются, но почему-то совсем не хочется этого делать, поэтому он просто смотрит на капитана, который тяжело вздыхает и отмахивается от него — мол, делай, что хочешь. — Будешь первым, кто играет в этом спортзале в черных джинсах, — смеется парень и, вытаскивая из сумки что-то непонятное черного цвета, кидает Тому, — а может и нет, — подмигивает тот Люсайтеру, — считай это за все носки. Должок, так сказать. Том кивает, рассматривая черные спортивные штаны в своих руках.

* * *

Марко за спиной, точнее на трибунах, которые от Люсайтера в почти двадцати метрах, и Том считает, что это очень мало, а еще, что надо как бы слушать тренера и стоящего рядом капитана, но… как? — Итак, соревнования пройдут на территории нашей школы, — вещал тренер, четко и размеренно, словно они стоят на площади и вот-вот их отправят маршировать, а еще, казалось, тренер скажет: «на территории врага», — вот каждый раз так кажется. — То есть мы будем играть дома? — лениво зевая, спрашивает кто-то из пацанов, на него тут же прикрикивает тренер со своим «смирно», смирно становятся даже те, кто так и стоял. Рефлекс. — Именно, наше поле, наши мячи и наша победа, — продолжает тренер, новичок шепчет Оскару напротив — наши девчонки, и Оскар широко улыбается, кивая головой, что совсем не нравится Тому, — после нашей победы, — как самонадеянно, — мы играем в финале районе и, выигрывая там, едем на полуфинал штата. Капитан постоянно добавлял «если», а тренер делал вид, что не слышит его. — Вы решили сказать нам то, что мы итак знаем? — кто-то сегодня из пацанов был определенно бессмертным, а тренер на удивлением спокойным, поэтому кому и что грозило, конечно, было еще не ясно. — Конечно, а вы чего ждали? — язвительно тянет тренер, — я пришел, чтобы рассказать вам о игре, но вы и так все зна-а-а-аете, — тренер хмыкнул, шутника толкнули под ребра со всех сторон, мол, вот ты виноват в том, что сейчас влетит всем. — Игра будет идти в нашем зале, через полторы недели, в среду — вы все освобождены в этот день от уроков по приказу, и основной состав, и основа запаса, и все участники клуба, мы не знаем, кто может понадобиться, но надеемся, что обойдемся основой запаса для замены, — влез капитан, заслужив недовольный взгляд от тренера. Но тот ничего не сказал, лишь кивнул после слов капитана, соглашаясь. — Сейчас сыграете тренировочный матч, между своими же, играют все. И после я решу: какие позиции вы займете. Парни недовольно застонали после слов тренера, причитая, что никто не меняет положение игроков на поле за считанные дни до матча, они же разыграться на новых местах не успеют, кто-то стонал, что из него никудышный центральный получится, ведь он все время играл в блокировке. — Да кто тебя в центр поставит, — усмехнулся тренер, — если отыграете плохо и будете так же ныть поставлю на весь матч в блокировку. Особенно это тебя касается, Люсайтер, — Том, услышав свою фамилию, поднял голову, оторвав взгляд от пола. — А я-то что? — удивился парень, почесывая голову, — у меня все нормально, играю и играю. — Вот именно, — устало вздохнул тренер, делая шаг на встречу к парням, некоторые даже назад шаг сделали на всякий случай, — играешь сейчас в центре, и да, — тренер широко ухмыльнулся, гордо задрав голову, — распасовщик играет на Тома, как и блокировка — основа игры придется на него. — Чего? — возмутился не Том, новый игрок, а Том подумал, что вот такую ответственность он любит, даже если в голове щелкает «а вдруг не получится», выбора нет, он или сыграет или его реально запихнут в удерживающее звено. — Не «чего», а ты бы вообще помалкивал, с твоим ростом — не быть тебе удерживающем, а для распасовщика ты слишком медленный, так что играешь под кольцом: подбирать будешь и подавать. Парень недовольно засопел на слова тренера. — Ты и ты, — тренер указал на одного из самых высоких игроков команды и схватил капитана за плечо, выставляя перед собой, — играете на него, удержать этого огонька ваша задача, — тренер указал пальцем на Люсайтера, и тот тяжело вздохнул. — Да ладно вам, че мы-то? — возмутился удерживающий, — я же с ним играю, а не против… ну че вы. — А когда ты выйдешь на поле тоже будешь ныть: «а я че с ним играю, он ведь такой быстрый, че я не против какого-то ребенка играю, ну че вы?..» — хватить ныть, если команда района дошла до полуфинала, значит, там есть с кем играть, и вы сыграете! В зале заткнулись, замолчали и задумались. — Сейчас играем два разыгрывающих тайма, всего двадцать минут, последний тайм играем на новых позициях, что дам. Том, — тренер снова посмотрел на Люсайтера, — не сделаешь два трехочковых — сядешь на скамейку! И заметь, я не спрашиваю: «сделаешь, сможешь?» Ты — сделаешь и сможешь. Том кивнул и решил, что черная полоса в его жизни наступила в тот момент, когда эти трое впервые засели на трибуне, и все ради Оскара. — И предупреждаю: даже смерть — неуважительная причина, чтобы пропустить матч, понятно?! — парни лениво закивали, фыркая, мол, даже помереть спокойно не дадут. Том подумал, что это персональный жестокий стеб от судьбы, и выбора похоже у него нет. Чтобы не было плохо, и чтобы он не помер раньше времени — надо меньше стресса, а что такое стресс? Это школа, ночные прогулки и уроки математики, а еще Марко… и, если школу можно прогулять (хотя потом отец такой стресс выпишет), то с Марко все куда труднее. Надевая наколенники, Том пришел к выходу, что Марко придется избегать. Меньше Марко — дольше жизнь, хотя в голове проскочила дельная мысль, что это может сделать еще хуже. Но попробовать стоит — попытка не пытка. Хотя что-то подсказывало, что это та еще пытка.

* * *

Пыткой оказалась игра с больным горлом, разодранным из-за того, что кашель получался со слегка цветочным привкусом. Каждый раз, когда Том делал вдох, горло обдавало болью и дышать становилось труднее. Боль отвлекала внимание от площадки, и пару раз мяч попал в руки не тому парню. Это напрягало, еще больше напрягал взгляд тренера, на который постоянно натыкался Люсайтер. Удерживающий играющий против Тома был высоким, он останавливал его каждый раз, когда Том бежал на середину поля, со стороны противника, не давая возможности пробивать трехочковый. До центра не хватало несколько метров и быть с такого расстояния Том кинуть не мог, он тупо бы не докинул и все это обернулось бы тем, что подбирающий бы просто поймал недолетавший до кольца мяч Тома и сделал бы пас Оскару, который сегодня против Тома. Забрать мяч у Оскара, играющего за центрального у противника. Том нервно дышит, тяжело и часто, к горлу подкатывает комок тошноты, и ему кажется, что его стошнит прямо сейчас. Он крепко сжимает зубы и делает шаг влево, удерживающий, как зеркальное отражение, повторяет за ним, держа руки наготове. В случае чего блокировать мяч. «Надо делать пас», — понимает, но не хочет центральный. Все играют на него — его партия главная и надо показать, что все это не просто так, и что он заслужил это. В животе растет вакуум, будто его накачали водой, и это все сейчас лопнет, и Тома все-таки стошнит. Шаг вправо — удерживающий за ним, шаг вперед — шаг назад удерживающего. Все замерли на своих позициях, неотрывно смотря на ребят и мяч в их руках. Если и стошнит, то только после трехочкового! Мяч стучит по площадке, и Том делает шаг вправо, кидает мяч вперед, все дергаются, и Том думает — не успею, но в тот момент когда удерживающий оборачивается на звук, Том выскакивает с другой стороны, со спины блокирующего и бьет рукой по мячу. Тот охотно отзывается ударом по руке Люсайтера, и парень ведет мяч к центральной линии, где на пару шагов впереди его ждет капитан, подняв руки вверх, не давая кинуть. Ком в горле давит, мешает и Том понимает: не кинет сейчас, не сможет этого сделать вообще. Прыжок вверх — зеркальное отражение в виде капитана делает тоже и вот мяч отскакивает от руки Тома в сторону корзины, капитан не достает мяч даже кончиками пальцев. Руки Тома дрожат, от чего мяч балансирует по краю, кружась, не падая. Кажется, он даже задерживает дыхание, ожидая, когда мяч провалится в кольцо или упадет за его пределы. — Три очка команде Люсайтера! — выкрикивает тренер, свистя в свисток, и все вздрагивают, словно оттаивая. Том уже плевать, радость как-то отходит на второй план, он срывается с места и бежит в сторону выхода из зала, крепко сжимая зубы, потому что терпеть больше не получается. Во рту жжет от мерзкого привкуса рвоты. — Ты куда, твою мать?! — орет тренер, вскакивая с места, как и большая часть ребят, которые смотрят вслед Тому. — Поссать! — выкрикивает Том, чтобы за ним не пошли и еще хуже не застали, ведь засмеют, что перепугался или же додумают что-то тупое, как обычно. — А потерпеть до конца тайма нельзя! — слышится уже за закрытой дверью, которая хлопает за спиной Люсатера. Нельзя! Тома тошнит, он едва успевает даже раскрыть крышку унитаза, и непонятно от чего больше, от чертовых лепестков или от вони, что вечно стоит в мужском туалете. Желудок все еще сжимается, но кроме желудочного сока больше ничего не выходит, потому что желудок итак был пустым, кроме вчерашнего обеда, который уже переварился, в нем больше ничего и не было. Раз… три… пять… — губы центрального чуть дрожат, а глаза снова и снова пересчитывают количество лепестков, словно их от этого станет меньше. Меньше их не стало, лучше тоже от этого не стало.

* * *

— Ты чего весь мокрый? — фыркает тренер, когда Том садиться рядом с ним на скамейку, наблюдая за тем, как ребята доигрывают оставшееся время первого тайма. — Умывался, — сипло выдыхает парень, горло жжет после рвоты, и он спешит откашляться, чтобы не звучать так жалко. — Дурачье, — смеется тренер, похлопывая Тома по плечу, и Люсайтер отстранено понимает, от кого пошла такая же привычка у капитана, — потерпеть времени не было. Скажи спасибо, что тебя есть кем заменить… — Том вместе с тренером посмотрели на новичка, который играл за центрального, играл плохо и ему со временем перестали давать пасы. Того это определенно злило. Том довольно хмыкнул. — За твое недержание тебе полагается отдельная награда, — усмехнулся тренер и, свистнув в свисток сначала, выкрикнул, что удерживать — это не значит хватать за руки и выбивать мяч, а затем сообщил об окончании первого тайма и перерыв в пять минут. Заскулили, что это мало. — Что за награда-то? — Люсайтер глянул на тренера исподлобья, понимая, что это ни черта не награда, а очередное наказание. — О-о-о-о… тебе понравится, — тренер сжал плече Люсайтера, заставляя его встать вслед за собой, на встречу подходящей команде ребят, которые устало и часто дышали, вытирая пот с лица собственной одеждой, — новое положение таково: Люсайтер играет удерживающего при Оскаре, а центральным будет удерживающий со стороны команды Тома… ну что, ты рад, Томас? — С первого дня мечтал, — раздраженно шипит Том, пытаясь подавить желание скинуть руку тренера со своего плеча. Оскар отвечает ему таким же недовольным фырком. Интересно, за кого теперь будет болеть Марко? Ведь они с Оскаром по разные стороны теперь. Что, в принципе, давно следовало сделать.

* * *

Оскар неплохо играет для центрального, хотя занимает в основном составе место распасовщика, но удерживать его нетрудно, если ты, конечно, умеешь это делать. Люсайтер зол, потому что место блокирующего не его совсем, он должен мяч в кольцо кидать, а не держать какого-то придурка подальше от этого самого кольца. Оскар делает набивку, и Том, повторяя за ним, делает шаги назад и в бок, так как капитан совсем недавно делал с Томом. Злись не злись на тренера, но тот был прав, когда говорил Тому напутствие, мать его, перед вторым таймом. «— Вот играешь ты с удерживающим и думаешь, что так легко его обойти, раз плюнуть, а удерживающий играет и думает — как же легко его удержать, как два пальца намочить. Вот поиграй и подумай… как в детских сказках, смотря по какую ты сторону баррикады, та сторона и права. Вот почему Оскар играет хорошо на любой позиции: он понимает игру каждой позиции и даже с его плохими данными в меткости он может закинуть мяч, потому что понимает, куда пойдет удерживающий, ведь сам частенько оказывается на его месте…». Том решил, что докажет тренеру, что Оскар — отстойный центровой, ведь тогда прощай его козырное место центрового в основном составе. Оскар подпрыгивает, и Том повторяет за ним, думая, что тот будет кидать, но Оскар резко садится вниз и выскакивает с другой стороны, у Тома так не получается сделать сразу, потому что он понимает, какая идет нагрузка на ноги в таком случает, даже сейчас он видит, как дрожат ноги Оскара. Но тот кидает почти в двух шага от кольца и, конечно, попадает. Так никто, черт возьми, не делает в середине матча! Потому что потом трудно ходить, еще труднее бегать, сам Том позволяет себе такое только в конце матча, когда уже все решено, но нет… хитрый зараза, не думающий о последствиях. — Два очка Оскару, — свистит тренер, и Том, скрипя зубами, бежит подбирать мяч, ведь даже удерживающие могут делать бросок, если того требует случай, это как раз тот случай. — Том, не смей! — вопит капитан, когда Том начинает вести мяч, в сторону корзины противника. Парень блокирует Люсайтера, все еще причитая, что это не его мяч и не его позиция — плевать на позиции, Том покажет этому выскочке, что не один он кидает мячи. — Томас! — кричит тренер, — блокируйте его, Оскар, он играет на тебя, отбирай мяч. «Фиг ему», — про себя хмыкает Том, обходя капитана, тот зло рычит за спиной, недовольно бурча, что ему просто так данное не простят. — Он идет к центру, блокируйте его! — капитан, понимая, для чего Том развернулся, а не сразу бил, парень знаками показывает кому в какую сторону бежать, и Оскар послушно следует. Том же теряет Оскара из вида, разумно полагая, что именно он сейчас начнет играть на его удержание. Оскар не играет на Тома, и плевать. Этот раздалбай наверное где-то сзади, лениво ковыряет соплю в носу, вместо того, чтобы играть. Том выскакивает на середину и подарив широкую усмешку удерживающему, делает шаг влево тут же перемещаясь вправо и вот — Том кидает мяч, блокирующий за спиной и сейчас прозвучит удар мяча, Том забьет трехочковый и все заткнут свои рты, потому что только Том так может… — Упс, — выдыхает Оскар, когда мяч бьется о его ладонь почти напротив самого кольца. Мяч громкими ударами катиться по полу вниз, а Оскар тяжело дыша, удерживается на ногах, упираясь ладонями в колени, чтобы не упасть и восстановить дыхание, бурча, что такие прыжки выматывают. — Допрыгался, — зло кидает удерживающий, — остановили твой мяч, радуйся… показущник. Том растерянно оборачивается, словно сейчас его голова на шарнирах, и быстрые движение не для него. — Томас Люсайтер! На скамейку! Для тебя баскетбол закончился! Желудок сжимает спазмом, кашель собирается в горле.