520

Хэй, ребят, я все понимаю, но я наглый, можно чуть больше внимания, мне же важно, что я пишу для кого-то *наглый царек*

***

— Что? — Люсайтер хмурится, зло сцепив зубы, чтобы остановить кашель, засевший в горле. — Сядь. На. Скамейку! — каждый выкрик тренера сопровождается его громким ударом ладонью по поверхности скамейки рядом, он как бы подзывал к себе парня. Том судорожно выдыхает, кидая взгляд назад на трибуны. Всполошились все, даже те, кто сидят на задних рядах — встали с места, чтобы посмотреть, что же там такого интересного происходит? — Зачем? — парень словно теряется в пространстве и не может понять, чего от него хотят? За что? Что, черт возьми, происходит? Он ведь ничего не сделал, вообще ничего — просто хотел получить три очка, хотел выиграть, за стремление теперь наказывают? — Люсайтер, не испытывай моего терпения, подними свой зад и принеси его ко мне! — Том хотел бы ответить, что поднимать зад ему не надо, он итак стоит, но красное от злости лицо тренера говорило, что все-таки не стоит так огрызаться. Том зло хмыкнул, когда его в плече толкнул один из блокирующих, даже обернулся, скидывая руку, чтобы напомнить, что лишний раз его трогать не стоит, да и вообще его трогать нельзя, мать вашу. — Да идите вы, — цедит Том, нарочно задевая капитана, когда проходил мимо него в сторону центрального выхода из спортивного зала. — Том! — предупреждающе одергивает его капитан, словно говоря, вернись, сделаешь только хуже! Как будто Том этого не знает! Люсайтер грубо скидывает руку парня с плеча и громко желает всем удачи. — Томас, уйдешь сейчас, завтра на площадку вообще не пущу! — вопит тренер, Том думает «плевать, все равно выпустят, без него нет команды и нет победы», — я не шучу! — Том тоже не шутит, поэтому с хлопком закрывает за собой дверь, мысленно посылая все в тартары. Кажется туалет полюбился Томасу. По-другому такое частое посещение уборной не объяснить. Поэтому доходя до поворота, ведущего в сторону уборной, Том замирает, загибая пальцы, которые хрустят по очереди, а затем нервно дергает в ухе кольцо, будто это подскажет ему как правильно поступить. Люсайтер фыркает в пустоту темного коридора и разворачивается. На поле он все равно не вернется, как девчонка устраивать сцены ревности и бежать рыдать в туалет он не собирается, за ним все равно никто не побежит, а он никого и не просит за ним бежать. Он, в конце концов, парень, неправильный, но ведь парень. Беспорядочно пихая вещи в сумку, он слышит, как за стеной кричат на поле, и да, мерзко признавать, но что-то неприятно давит на грудь когда он осознает, что игра продолжается и без него. «Глупость какая!» — думается Тому, и он продолжает пихать вещи: снятые спортивные штаны капитана он кинул на скамейку, решив забыть их как страшный сон, а вот наколенники он забрал с собой. Чем быстрее все сделает и уйдет, тем лучше. Хочется удариться головой об стенку, причем с разбега. Потому что даже пихая эти наколенники в сумку он продолжает думать о Марко, что он теперь о нем думает, как расценил его поведение, и что там делает. Том всегда считал это бесполезным занятием — думать о ком-то, считать чье-то мнение приоритетным… неприятно оказаться в кучке лузеров, которых раньше презирал. Выходя из раздевалки он нарочно напрягает слух, до звона в ушах, чтобы не слышать крики играющих — «меньше стресса, меньше стресса, и ты проживешь хоть один гребанный месяц… надо узнать сколько вообще живут после того, как цветы зацветают…». В конце коридора, ведущего к залу, маячит фигура в красной толстовке. Том ругается через зубы и накидывая капюшон на голову, скребет сережки в ухе и спешит в сторону запасного выхода. Который оставляют открытым специально для баскетболистов. Фигурка в красном, освещаемая лишь слабым светом из раздевалки, дергается в сторону Тома и кричит: «Эй!» — и Том, искренний атеист, просит Бога, чтобы его не заметили. Бог его не слышит. Неприятненько… — Том, стой! — нагоняет его крик уже за закрытой дверью, и Марко раскрывает дверь, выбегая на улицу вслед за Томом, и парень снова ругается, будто это отпугнет Марко. — Акума, (Прим.ав. яп. — демон, дьявол) — ругается Марко, потому что не глядя на то, что календарь говорил — «люди, апрель», погода говорила — «попутали, ребят, сейчас осень, ноябрь!» — и в одной красной толстовке ему определенно холодно, это Том, одетый в кожаную крутку и метал, которым обвешана куртка, определенно греет больше той кожи. Том останавливается, потому что, когда идешь быстро, огонь в зажигалке гаснет, а на улице итак достаточно сильный ветер. Парень снова и снова щелкает зажигалкой, водя пальцем по колесику, думая, что давно было пора купить качественную, а не какую-то фигню китайскую… Люсайтер усмехается, словно только вспоминает, что Марко сзади. Его шаги шлепают по асфальту, а голос нервно выговаривает, какое-то странное «Янь боку» (Прим.кит. — «черт меня» устоявшееся выражение осуждения самого себя). — Все так плохо? — устало вздыхает Том, думая, что его план «находится рядом с Марко реже» провалился сквозь землю и пропах дешевым табаком. Который курил Томас. — А? Почему? — Марко выскакивает прямо перед лицом Тома и опускает голову вниз, чуть сутулясь, пряча руки в карманы. — Ты начинаешь нести хрень на азиатском, когда все совсем плохо… прямо как тогда, когда со сломанной ногой пытался подняться на второй этаж, — Том фыркнул со смеха, а Марко беззлобно пнул его под ребра, тем самым прося его больше не напоминать, и Том примирительно поднимает руки вверх, в одной держа зажигалку, во второй пачку сигарет и Диаз косится на его руку. А затем привставая на носки, тянется к пачке. Выхватывая из рук Тома. Тот не особо и противится, ожидая, что сейчас начнется лекция. Лекции не последовало, Диаз забрал и зажигалку тоже, которую Люсайтер отдал уже сам, потому что противится как-то желания не было. — И как ты это делаешь? — хмыкает Марко, будто в его руках оказалась не пачка дешевых сигарет, а загадка о создании мироздания, космогония ему в помощь, ага. — Эй, ты чего?! — Том едва не бьет Диаза по рукам, когда тот сажав между губ фитель сигареты, начинает дергать колесиком на зажигалке. Жига поддавалась не сразу на ветру, так что Том, считай, успел, — совсем одурел? — фыркает тот, вырывая зажигалку, а потом и сигарету, — на вопрос: «почему тебе можно, а мне нельзя» ответа, — нет, тебе просто нельзя. Не вырастешь, — мстительно добавляет Люсайтер, и Марко в ответ лишь приподнимает бровь вверх, мол, он серьезно. — Все равно когда-нибудь попробую… — отмахивается лишь Марко, снова потянувшись за сигаретой, тот качает головой и поднимает руку высоко вверх, как бы дразня: ну, попробуй достать. — Только когда меня рядом не будет, и только если я не узнаю… — смеется Томас, выкрикивая: «ты серьезно?!», когда Диаз все-таки достает сигарету из рук Тома. — Ты не моя мамочка, гони зажигалку, — язвительно отвечает Марко и снова зажимает сигарету во рту, Том про себя думает, что он даже держит ее сейчас неправильно, почти что заглатывая фитиль, — тем более я же, как ты — не часто. Ну от тебя почти не пахнет. Да и ты не куришь в школе… — оправдывается Марко, когда Том удивленно приподняв бровь вверх, смотрит на него. — Хэй, я точно лекцию читать не буду, твое здоровье, ты и порть. Просто знай, мне это не нравится, и я не хотел бы, чтобы ты так делал… — лишь пожимает плечами Том. А потому думает, что это прозвучало слишком по киношному, и вообще странно, но Марко лишь охотно кивает и наклоняется вперед, когда Том черкает колесиком зажигалки и, прикрывая ладонью огонек, подносит его к Диазу. — Окунаешь в огонек только край сигареты и раскуриваешь ее, вдыхая в себя, только делай затяжку, а то смысла никакого нет, лишь губы обожжешь и гортань, — предупреждает Томас, и Марко лишь сдавленно мычит согласие и послушно прикуривает, втягивая в себя, как из трубочки, через сигарету воздух, и Том смеется — не так! — как будто ты глотаешь, что-то… Господи, я учу тебя курить, что будет дальше. Диаз. М? Твоя мама мне голову оторвет. Марко хмурится, отмахивается и просит еще огня, Том вздыхает и снова щелкает по колесику, теплота огонька обжигает его ладонь, но это даже как-то приятно согревает замерзшую от ветра кожу руки. Марко реально глотает дым и закашливается, и Том сообщает, что он на верном пути. Еще пара попыток и все — научился. Диаз толкает его локтем под ребра и шипит, что все он умеет… он читал. — Диаз, — устало закатывает глаза Том, вырывая сигарету из губ Марко и сам делает затяжку, — смотри, — просит, втягивая дым и разрывая рот, дым идет не сразу, спустя несколько мгновений, а острый кадык Люсайтера дергается, словно тот сглатывает, и тогда Марко кивает, говоря, что теперь понял. Марко кашляет сразу, как делает затяжку, он сгибается пополам и часто дышит, Том придерживает его и говорит, что предупреждал, теперь у него должна кружиться голова и чуть мутить. Самого Люсайтера тоже мутит и ведет — большие перерывы всегда так действуют, а горло каждый раз обжигает кашлем, когда он курит — сам еще не привык. Хотя у него такого желания и не было. — Ты смешно держишь сигарету, — говорит Том, — двумя пальцами держат только девчонки, ну и еще некоторые личности, лучше держать большим и указательным или всей пятерней. Так удобнее и руки меньше воняют… — Учти, еще одно такое сравнение, и орэ ни-и ударю (Прим.кит — я тебя), — бурчит Марко, но, как отважный герой, переступающий через себя, боль и унижение делает еще несколько затяжек, давится кашлем, но продолжает. — Круче все равно не станешь… — Это ты меня обидел? — Предупредил, — не соглашается Том. Марко фыркает и говорит, что пока не докурит, фиг Том отсюда уйдет, как и сам Марко. Люсайтер лишь пожимает плечами, хотя хотелось уйти как можно скорее. Тренировка закончится, конечно, еще не скоро, но он постоянно оборачивался на двери, словно боялся столкнуться с товарищами по команде. — И зачем? — выдыхает Марко и у него получается сделать облачко уже без кашля, что конечно не радует Тома, лучше бы он дальше помучался, решил, что это дерьмо и бросил, но нет, он улыбается, словно радуется. Том выдыхает усталое «началось» и, щелкая жигой, сам делает затяжку новой сигаретой. В голове шумит. Интересно, при ханахаки курить можно? — Нет, зачем ушел? — Марко поворачивается к нему, чуть склоняя голову, и снова делает затяжку, повторяя за Томом, раскрывая рот и лишь спустя несколько секунд выдыхая дым, на глазах Марко выступают слезы от дыма, а сам он сотрясается от кашля, который не хочет выпускать. Ну и дурак. Круче он не становится. — Выгнали, — Том нервно затягивается, не замечая, как получается конский, и дым идет едва не через нос, а большей части сигареты как и не было, пепел сам опадает вниз, даже стряхивать не приходится. — Тебя не выгоняли, — машет головой Марко, — попросили сесть на скамейку, ты ушел сам. — Ма-а-арко, — предупреждающе тянет парень, — ты сам все видел, какого черта они творили, я ведь просто закинул… хотел закинуть, — осекается парень и делает еще одну затяжку, сжимая сигарету в углу губ, чтобы было удобно говорить. — Но ведь это был… не твой мяч, — Диаз как бы спрашивает, я правильно сказал? И Том лишь выдыхает. — Это был просто мяч, чего шумиху поднимать, — отмахивается парень, не имея желание это вообще обсуждать, особенно с Диазом. — Это было просто предупреждение, чего ты ушел? — Том едва не рычит от раздражения после слов Марко. — Это был наезд, прямо как ты сейчас, вот почему я ушел — намек ясен? — грубо фыркает парень, и Марко лишь пожимает плечами. — Ты должен извиниться… — Да за что?! За то что принял мяч? Пока остальные считали ворон? За то, что среагировал быстрее других? За это я должен унижаться?! — сигареты выпадает из-за рта Тома и тот обреченно стонет, утаптывая недогоревший окурок ногой. — Извинение — не унижение, — поучительно напоминает Марко и протягивает Тому недокуренную сигарету, Люсайтер хмурится, а потом наклоняется и обхватывает филь губами прямо возле пальцев Диаза, тот почему-то вздрагивает и замолкает, еще крепче сжимает сигарету. Табак горит слишком быстро, и Марко чувствует жар, исходящий от окурка. Том выравнивает в росте и только после этого выдыхает дым, который красивым облаком на фоне темного ночного неба поднимается спиралями вверх. Марко почему-то смотрит именно на дым, Том же смотрит почему-то именно на Марко. — И это… — Марко словно оттаивает, судорожно вспоминая на чем остановился, — извинись за то, что играешь против своих же, тяжело играть с человеком, которому не доверяешь, а тебе не доверяют, Том… я одиночник в спорте, так что не представляю какого тебе. Но ты играешь на себя… даже если команда пасует только тебе. Это не значит, что ты один тащишь команду к победе. Есть тот же распасовщик, который дает тебе пас, и тогда ты начинаешь вести мяч. Есть блокирующий, который не дает отобрать у тебя мяч. Ты никогда не был один на поле и никогда не побеждал в одиночку… так что, тебе следует вернуться пока не поздно. Том послушал-послушал, решил, что это очередная заумная речь, которую частенько толкала психологиня и лишь кивнул, говоря, что все понял… Марко устало вздохнул, пожал переносицу и сказал, что Том определенно ничего не понял. — Не веди себя как эгоист на площадке, ты не король там, а они не твои поданные и не должны слушаться тебя и думать только о тебе. Игра продолжится и без тебя, и не ясно с каким исходом: они могут выиграть и проиграть, но без тебя, а не согласовывая свою игру с другими, ты делаешь только хуже. Том снова кивнул, а Марко снова закатил глаза и махнул рукой, мол, Люсайтер — потерянный для общества случай, и с ним бороться бесполезно. — Я все равно не пойду в зал, как бы ты не старался и чтобы не говорил, я не буду унижаться, после того как унизили меня, я все равно им нужен. Я центральный, я хорошо забиваю и делаю трехочковые, так что они смирятся с любым мной… — довольно щурясь, напоминает Том, пряча руки в карманы, — а ты бы шел в зал, забрал вещи и вернулся бы домой, холодно уже, — выдыхая уже облачко пара, намекает Люсайтер, кивая головой в сторону дверей. — Какие вещи? — Диаз хмуриться, — я так пришел… я же не сижу и не жду вашей тренировки с двух часов, как заканчивается школа, я домой хожу и ем… представляешь, я иногда ем, моргаю и дышу. Угу. — Да ладно? — дельно удивляется Том, — а я-то по наивности душевной думал, я один так делаю, — Марко с улыбкой обреченно качает головой и засовывает руки в карманы, — нам все равно в одну сторону, пройдемся вместе? Том мысленно дает себе пощечину, потому что ему кажется, это звучит как-то не так, как-то неправильно, намекающее что ли, и Диаз сейчас с ужасом посмотрит на Тома и просто развернется и уйдет, сказав, что с таким извращенцем, как Том, и дела иметь не хочет. Но Марко быстро кивает головой, как китайский болванчик и говорит, что сейчас лишь отправит сообщение Стар, что ушел, и его не искали, а-то сидеть там все равно нет смысла (Том хочет спросить: из-за меня нет смысла, или?..), а потом говорит, что сегодня Оскар дал номер Стар, и участвовать в этом девчачьем счастье Бананы и Би-флай он не хочет. — Растешь, уже не на все прихоти реагируешь, — наигранно одобряюще говорит Люсайтер, а потом делает вид, что «вытирает скупую слезу мужской радости», Диаз недовольно пихает его под ребра, строча сообщение. Том отстраненно думает, что не хочет вести себя как Марко ради Стар, но понимает — будет, рано или поздно будет, потому что уже начал это делать. Раньше он бы развернулся и ушел, не дослушав и половины из слов Марко, а сейчас он стоял и курил вместе с ним, и главное — слушал и слышал. Хочется уткнуться в собственные ладони от тупости происходящего. Когда сообщение было отправлено, плеер был включен, а Марко насильно одет в куртку Тома (Диаз все еще бурчал, что это не по-пацански и вообще странно, а Том не уставал повторять, что он закаляется и вообще: эта куртка до жопы тяжелая, и он устал ее нести, тут Диаз с ним согласился), вот тогда школа осталась где-то позади. Том шел чуть сутулясь, потому что переживал, что из-за разницы в росте провод наушника натянется и выпадет из уха или Марко или Тома, чего бы не хотелось, в них играла неплохая музыка. — … Эта группа неплохая, но все равно Дирекшины (Прим. — One Direction) — лучшие. Иногда я себя ненавижу за то, что люблю девчачьи песни, — жарко рассказывает тот, а потом фыркает, словно смеется сам над собой. — Не забывай, я иду рядом и слышу, как ты оскорбляешь мой музыкальный вкус, — напоминает идущий рядом Том, пытающийся услышать хоть что-то сквозь наушники, он никогда не понимал эту привычку Диаза включать музыку на все в наушниках, он так не мог, если на всю, то только Металлику и только на колонках, чтобы слышали и охренивали три квартала. — Ага, — весело хмыкнул Марко и, выдернув провод наушника из гнезда плеера, весело проскакал вперед, к развилке улице, где Тому надо было повернуть, а Марко дальше идти прямо. Приятная мелодия разлилась по улице и, спасибо кому-то там, за то, что на улице в такое время в Эхо Крике уже никто не гулял в спальном районе, и музыку было хорошо слышно в такой тишине. Где-то там мигал фонарь, которого хватало на пол улицы — видимо, так думали в местном самоуправлении. — Эй, Марко… — Том прикусил губу, думая, что и так наделал бед — матч, научил курить шестнадцатилетнего парня, опозорился и выставил себя редкостным эгоистом и гадом. Том раньше думал: отказаться от человека не так трудно, все так могут, его окружение постоянно это делает. Люди — мусор, и хватит строить иллюзий. А потом иллюзия распалась… люди ни фига не мусор, только если такие, как Том, то да, а вот такие, как Марко… им определенно уготовано личное место в Эдеме. И от таких людей отказаться нельзя, никак. Дурацкая фраза из тупого бабского фильма про чувака-трупа и чувака-животного засела в больной голове Люсайтера: без Диаза реально начиналась ломка. Хотелось ему написать, его увидеть, просто посидеть рядом. Выходные были мукой, вызванные собственной трусостью. И Том ненавидел себя за это и совсем не прикольно. Личный сорт, гребанного, героина.* Пусть та бледнолицая сверкающая на свету задница узнает, что такое ханахаки, и вот тогда пусть трепится дальше про неземную любовь. Марко обернулся и, хлопнув себя по лбу воскликнул виновато: «то-о-очно!», и начал стягивать с себя куртку. Тому было плевать на куртку, он вспомнил про нее только сейчас. — Идем ко мне! — выпалил на одно дыхание, потому что потом бы не хватило смелости, и со стороны собственная фраза показалась какой-то жалкой угрозой или странным требование, а не просьбой или вопросом. — Домой типа? В гости? — Марко перестал стягивать с себя куртку и, когда Том медленно кивнул, словно сам пытался понять свои слова, натянул быстро куртку обратно и спрятал руки в карманы, сжал в ладони зажигалку и пачку, что там лежали и быстро кивнул, — еще раз покурим? — Эм, ну да… а, как бы, твои родители и все такое? Том думал, вот если он сейчас откажется, то он его останавливать не станет, может так даже лучше. А-то вдруг Том поспешил, он ведь раньше никого в гости не звал и вообще понятие не имеет, что в таких случаях делать, а сам по гостям ходить не любит, та же фигня — он просто не знает, что там делать. Неуютно как-то, вот. — Забыл? Статус хорошего мальчика дает некоторые привилегии. Хоть это и бесит меня… скажу, что у друга побуду, приду домой позже, вот и все, — легко пожал плечами и пошел в сторону Тома. — Ну да, — Том потер шею, поскреб сережку, — ну так идем? — Ну-у-у, угу… — так же неловко ответил парень, и Люсайтер решил: это же не свидание? Нет. Так что паниковать нет смысла, это Диаз, он видел его любым, причем чаще всего, когда Том косячил. — Однако, классный вечер, — хмыкнул Диаз и, видимо, как-то неосознанно схватил Тома за руку, чуть выше запястья, — вы готовы, дети? — задорно выкрикнул Марко. — Так точно, капитан, — усмехнулся Том, подавляя в себе какой-то странный стыд после этой фразы. — Я не слышу вас?!..