520

Том здраво рассуждал, что все это напряжение от нехватки опыта самого Люсайтера. Угу. Нет, если конечно те одноразовые встречи ночью, в какой-то уборной, какого-то клуба с последующим сексом. То да — у него есть опыт в отношениях, целых три. Но что-то подсказывало, что это не то. Совсем не то. Том думает, что если бы с ним общалась какая-то милая девушка, а не Марко, то и в нее бы влюбился, просто потому что это был бы единственный человек, с которым он общается. Все просто. А потом Том начинает понимать, что вряд ли, потому что с капитаном он тоже нормально общается, даже лучше чем с Марко, да и вообще — Марко должен был, даже при таком раскладе, остаться для него просто другом. Вот к капитану ваще не тянет, а к Марко — так запросто. Или у Тома где-то не там кнопка включения чувств, или его просто обделили этой кнопкой. Как жестоко, со стороны судьбы. А еще Тому кажется, что сидеть и думать о том, какой он несчастный, когда рядом с ним, на его заднем дворе, в его доме сидит Диаз — нельзя, ему как минимум должно быть стыдно, как максимум хочется рассказать, пожаловаться и… Люсайтер одергивает себя. — Как думаешь, — выдыхает Диаз, поднимая голову вверх, ерзая задницей на покрывале, что притащил Том, чтобы не мерзнуть, — только не смейся, — чуть улыбаясь, просит парень, рассматривая небо, будто внезапно звезды северного полушария превратятся в звезды южного, и он оценит индейца и октан, вместо малой и большой медведицы. — Пока никак не думаю и не смеюсь, но ты можешь продолжать, — фыркает Томас, наблюдая за тем, как Марко продолжает пялиться на небо, Люсайтер и сам пригляделся, а вдруг там и правда Октан видно? Марко поджимает губы и, кажется, вот-вот рискнет в чем-то признаться, что-то сказать, но затем лишь опускает голову вниз и предлагает покурить. Том ругается про себя, думая, что если бы кто-то и умел читать мысли, то сейчас бы капитально об этом пожалел. Ну что ж, все не так плохо, — наивно полагает Том, ведь он опозорился не сразу. Со временем конечно, и не так сильно, это наверное, карма, за мячик мстит, но все же. А еще Тому казалось, что он хвастался, когда показывал дом, он улыбался и рассказывал обо всем. Прежде чем Марко бы успел открыть рот и спросить: «Вот это ковер, стоимостью больше, чем вот та плазма, и отец меня на фарш пустит и на корм собакам отправит, если я на него даже чихну, но ты не бойся, ходи по нему ногами. Мой папа конечно садист, но не с чужими людьми…» — это, безусловно, утрированно, но выглядело, видимо, именно так. Том не виноват, что его отец все время пытается сделать этот дом антикварной выставкой, а не местом для сна. Тут чихнуть страшно. А вдруг слюна попадет на дорогую вазу периода Эдо? Что ты? (У Марка на сарказме про период Эдо даже заблестели глаза — кажется, он знал). Марко уверенней щелкает по жиге, и Том прикусывает фильтр, отрывая дно, объясняя сие тем, что так дым сразу попадает в легкие, хотя по сути, без фильтра тупо больше дыма. Том останавливает Марко, прежде чем тот пытается сделать так же. Многозначительно покрутив пальцем у виска, затем поскребши третью сережку в ухе, он делает затяжку. Марко рядом кашляет, и горло Люсайтера тоже дерет кашель, который он, не задумавшись, проглатывает — позориться перед Диазом не хотелось. — У тебя так много книг, — Марко оборачивается назад, на дверь, за которой была комната Тома. — Отец покупает и складывает в мою комнату, будто это библиотека, — фыркает Люсайтер, и вместе с этим дым большим облаком поднимается вверх, а чистый табак жжет глаза до слез. — У тебя слишком грязно и шумно для библиотеки, — усмехается Марко и все еще держит сигарету двумя пальцами, хотя Том чуть ли не под нос сует ему руку, мол, вот, смотри как надо, — твой отец поклонник средневековой Англии? — Ага, как же, — бурчит Том, недовольно стряхивая пепел с конца сигареты, — Уокширский клуб любителей пафоса, закрытое общество, мать его, — как-то зло усмехается, и до Диаза не сразу доходит, что это сарказм. — Шекспир — это пафос, теперь? — также недовольно вторит Диаз, будто Люсайтер сейчас обидел не Шекспира, а этого Миядзаву, облюбованного Марко. — Почему же? Милые романчики с наигранной драмой и абсурдным концом — вот такое развлечение, если тебе совсем нечем заняться, — пожимает плечами Том, — я не люблю ни его, ни его книги. Может просто тупой для этого, а может тупо не люблю читать пьесы, привычнее как в этих книжках, по истории. Сплошным текстом. Но все ж… видимо я тупой, да? — устало вздыхает Том, натыкаясь на странный взгляд Марко, смысл которого пока не понятен и, честно говоря, напрягает. — Абсурдным концом? Ты серьезно? — Чувак, Ромео подох не прождав и двух минут. Видать так не терпелось повидаться со своей прабабкой, что он аж из штанов выпрыгивал, а Джульетта померла от того, что не могла проснуться на пару минут раньше. И может в этом большой смысл о несправедливости мира и о жарких юных сердцах максималистом. Но я вижу абсурд — это смешно и тупо, так же как и истерики баб в телешоу. — О, воу, — все, что говорит Марко и делает затяжку, Том видит, как он давится, но старается сохранить равнодушие на лице, получается плохо, а вот дым красиво летит вверх, даже сам Марко смотрит на него, как на нечто удивительное, — в мангах так рисуют душу: ну, такое облачко, что выходит изо рта героя означает душу. Когда все плохо, так случается… — неуверенно бормочет Диаз, и ему кажется, что это безумно глупо, и Том вряд ли его вообще понял, но тот кивает и говорит, что знает, читал. — Вот мы и нашли смысл курения, — устало и тихо смеется Томас, откидывая голову назад на стенку и делая еще одну затяжку, неосознанно снова получается конский, и Том уже не сдерживает кашля, на что Марко мстительно улыбается, мол, он не один такой, — подскажем его героям Шекспира? — Конечно, вдруг перестанут умирать попусту… — Или говорить с черепом, да Йорик? — Том кладет руку на плече парню и наигранно-заискивающе смотрит в его глаза, Марко смеется и не спешит убрать руку со своего плеча, а потом спрашивает, неужели Том и Гамлета читал. Люсайтер фыркает так, будто это не было очевидным, — я прочел все, что стоит на моих полках: Гамлета читал дважды, сначала он показался мне норм таким пацаном, со смыслом в жизни, местью и благой целью, а потом, недавно когда читал, показался немного тряпкой и слюнтяем. Который только и мог задавать вопросы черепу и во всем искать виноватых… как-то так. — Знаешь, ты определенно был бы одним из тех, кто осудил Шекспира за его первую пьесу и закидал объедками… ты жестокий критик, однако, — Марко пытается не смеяться, говоря это, но улыбка все равно растягивается на его губах, и Том не может не улыбнуться в ответ. Люсайтер толкает его под ребра, замечая, что Марко перестал делать затяжки, видимо больше сил не было, его или тошнило, или просто было плохо от такого количества табака и никотина. А ведь он говорил, что не стоит… Диаз продолжал докуривать хоть и не в затяжку. Том неосознанно потер губы. Обычно после такого губы дня два сохли, покрываясь коркой и чесались, как после ожога. Неприятно, однако, а еще опухали… Том смотрел теперь на губы Марко и думал, будет ли такое ж завтра ним. Он помнил, как целовался с девчонкой с такими губами, та смеялась и говорила, что ей щекотно. Стало интересно. Правда ли? — Ты спортсмен, тебе вообще должно быть стыдно, — фыркает Марко на очередное «много сразу — вредно» и назло делает затяжку, закашливается и припадает спиной к стене, и зачем так себя мучить? Даже Том не понимает. — Выглядишь жалко, а не круто, поди ради Стар стараешься… эта правильная девочка не оценит, осудит. Окружающим это никогда не нравится. Да и воняешь еще. Фу, — Том передергивает плечами, как от озноба, и откидывает несожженный окурок, потеряв к нему интерес и желание. — Не ради Стар, — обиженно бурчит Диаз, снова поднимая глаза к небу и тихо хрипит, — жаль, медведицы не видно. — Том снова кивает, молча соглашаясь, — она скажет, что я занимаюсь глупостью, а Дженна просто поржет… так что смысла нет, ни у нас, ни у Йорика. Даже у Шекспира его не было. Том не соглашается, хотя все равно думает, что Диаз в чем-то прав. — Главное теперь — это на уроке литературы не ляпнуть, — Люсайтер пытается шутить, совсем повально пытается, но ему можно, он редко вообще говорит вслух о таком. — Ага, — выдыхает Марко в небо, — потому что, что?.. «Читал бы, то, что задают!» — было произнесено почти хором, при чем оба старательно скорчили недовольные морды, которые даже издали бы не напоминали гримасу старой учительницы литературы, но это никого уже не волновало. — В любом случае, курение не то, что влияет на мою игру… у человека, который не курит и не занимается спортом, отдышка еще сильнее, и на сердце идет бешенная нагрузка, мое хотя бы привыкло… И покрылось цветами… — как-то поздно вспоминает Том, понимая, что совсем забыл про это, пока был с Диазом, а вдруг уже исцелился? Нет, ну чудо ж случается. — И мне посрать, — Том усмехается, Марко закатывает глаза и бормочет, мол, кто бы сомневался, — и спрашивать у меня: зачем. Совершенно бессмысленно, потому что я не знаю, как и ты со своим азиатским. Просто. Хотя ради приличия я должен признать, что какая-то глупая предпосылка этому была… — Том хмурит брови, стараясь не смотреть сейчас на Марко. — Какая? Что-то банальное, вроде первой неудавшейся любви? — фыркает Марко как-то обиженно, то ли обижаясь на то, что Том считает его жалким вместе с его чувствами к Баттерфляй, то ли на Тома обижаясь в целом. Слова бьют под дых, и в желудке снова ноет холодный узел, если сердце можно выплюнуть, то Том сейчас же это сделает, потому что пульс бьется в самом горле, не давая что-то сказать. — Не настолько возвышенная причина, ты слишком высокого обо мне мнения, — Марко смеется на слова Люсайтера, и тот слегка расслабляется, думая, что сарказм — это лучшее, что придумало человечество, — это был обиженный на весь мир подросток со своими тараканами в голове, который решил, что лучше нагадить забившему на ребенка предку, чем самому начать его игнорить, так что, как-то так… Марко лишь кивает, и Том думает, что это лучшая реакция — он не стал ничего спрашивать, не стал осуждать или смеяться над его глупостью, ведь все когда-то были такими. Так что над этим лучше посмеяться, чем попытаться разобраться. Глупость, она везде глупость. Люсайтер видит, как Марко кусает губы, определенно хочет что-то спросить, а может губы уже сохнут, кто знает. А потом Диаз решается, сначала открывает рот, думает, как правильно это сказать, вздыхает и спрашивает, не задержался ли он у него дома, не будет ли его отец и мать ругаться? Теперь Том понимает. «Предка» было в единственном числе. Марко это задело. Внимательный, зараза. — Отец работает в бизнес-районе, всегда возвращается поздно, потому что как начальник имеет полное право работать с десяти утра и до десяти вечера. Но возвращается домой ближе к часу, так что все в порядке, — легко пожимает плечами Томас, и хочется как-то вернуться назад к обсуждению Шекспира, курения и ковра в гостиной. — Понятно… — тянет Диаз, и Том тяжело вздыхает, вот так всегда, вот теперь Марко хочет спросить про мать, но не решиться, потому что это выглядит как-то нагло. Это раздражает больше. Лучше бы не побоялся и спросил, в этом нет ничего такого, особенно для Тома. Он бы и сам с радостью рассказал. — Не переживай, Диаз, — Том толкает его в бок, слабо улыбаясь, — моя мама умерла, когда мне было три, так что я ее не помню и не скучаю, драмы тут нет. Курю я не поэтому, строил из себя Датского принца, ищущего мести, тоже не поэтому. — Воу, — говорит парень и делает затяжку, кажется уже из потухшей сигареты, но та еще догорает и даже плюется пеплом, Марко чуть кашляет, — я не могу сказать, что-то вроде «я тебя так понимаю», потому что все мои родные живы, а родители друг в друге души не чают, даже соболезнования искренне принести не могу, потому что они тебе не нужны. Том медленно кивает, потому что согласен с парнем. Соболезнования нужны отцу, а Том ее не помнит, не знает, ее для него вообще не существовало, ему скорее нужна жалость, ведь он рос без матери, но Люсайтер лучше удавится, чем пожалеет себя, или разрешит кому-то пожалеть себя. — Знаешь эту детскую сказку про игрушки? — только после кивка Марко, парень продолжает, почесывая кольцо в ухе, — «Плюшевый кролик», вроде. Уильямс…, но не суть, папа мне его часто читал, так вот… это равносильно тому, что в детстве у тебя был этот кролик, тебе было три года, и ты его уже сейчас не помнишь, но когда ты был маленький ты с ним спал, играл, ел, кормил его и везде таскал за собой…, а потом кролик порвался, и ты плачешь и плачешь, потому что привык к нему и дико его любил. И ты плачешь день, два, три, а потом забываешь о кролике, потому что его больше вообще нет, как его можно любить, если его нет? С ним же больше не играешь. У тебя уже есть мишка, но это не то, потому что это не кролик…, а потом ты находишь машинки, они вообще не похожи на плюшевые игрушки. Потом ты идешь в школу, и интереснее становится вообще виртуальный мир, а потом ты выкидываешь все игрушки, потому что это не круто, покупая приставку, и вот тебе не интересна та детская игра в гонки на пейджере, ты играешь в симуляторы на крутом компе. А потом ты очухиваешься с сигаретой в губах, пьяный, и играешь в интересные взрослые игры, где тебя уже могут и прибить. И на того кролика тебе совершенно плевать. Он был когда-то давно, и его время вышло. — Знаешь… — Марко часто моргает, словно пытается согнать слезы, — если ты еще раз скажешь, что ты тупой, я тебя ударю… сейчас я тупой, ага. Том фыркает и говорит, что не знает никого умнее Марко в школе, а Диаз говорит, что это его совершенно не радует. Глупый он, но не тупой, а именно глупый. А Том почувствовал себя тем самым кроликом, которого старательно заводят и делают настоящим. И это больно, но он так же не против. — Знаешь, вот так, сидеть, курить и трепаться на всякую чушь выглядит очень киношно, — говорит Марко и втаптывает сигарету в траву, не вставая с места, Том думает, что отец бы его убил за его газон. Но все же, Люсайтер сам так делает. — Кстати да, — соглашается Том и пытается вспомнить, где такое видел, в основном в голову лезут сериалы, которые постоянно крутят по ночам. — М-м-м… Отбросы? — спрашивает у Марко, и парень пожимает плечами, говоря, что вроде нет, но что-то похожее было. — Во все тяжкие? — Марко фыркает, мол, очень символично Томас, что еще же ты мог вспомнить, на что Люсайтер закатывает глаза. — Скажи, ты думаешь о том же о чем и я? — Марко прищуривается и с наигранно серьезным лицом смотрит на парня, вздергивая одну бровь вверх. — Бесстыжие, чувак… там вся семья курит, даже младенец, — усмехается Люсайтер, а Диаз обижено тянет, что младенец там вообще самый классный и нормальный, а затем говорит, что даже скачал второй сезон, первый посчастливилось увидеть по телеку. А затем, через несколько минут тишины и безуспешных поисков Тома на небе все-таки большой и малой медведицы Марко сначала тихо смеется, а потом пытается обьяснить свой беспречинный смех Люсайтеру. — Ты рыжий, — Том не понимает, совсем, даже немного обижается, потому что звучит это как-то странно, и что, что он рыжий? Прокаженный что ли теперь? — ты рыжий и куришь, — говорит Диаз так, словно это все объясняло, — ну рыжий, куришь… в армию пойти не хочешь? Том понимает, минуту отрывками киноленты пролетает сюжет сериала, и он обреченно роняет голову на грудь, устало усмехаясь. Марко смеется еще громче.

* * *

— Это значит «во-о» (Прим. кит — 我 (wǒ)), так читается? — Том тыкает пальцем в иероглиф, оглядываясь на Марко, который лежит на диване, пока Том подпирает спиной саму кровать, ерзая на ковре. Голова Марко прямо возле плеча, от чего Люсайтер каждый раз поворачиваясь, натыкаясь взглядом на глаза Марко. Это напрягает и смущает. Но Диаз не виноват, что Том такой извращенец. — Да, как будто ты удивляешь, когда произносишь, только не «во-о», тянешь, а на последний слог ударение делай, это будет — «я», — терпеливо объясняет парень, и того это, кажется, интересует больше, чем самого Тома, а сам парень думает, что приятно кого-то учить. — Угу, понял, — быстро кивает головой Томас и пытается повторить за Марко, получается странно и вообще стыдно произносить это вслух, странный у них язык какой-то. — Знаете, я тоже понял, но все-таки пара вопросов у меня еще есть… — Том вздрагивает и оборачивается на раскрытую дверь, в которой замерла фигура отца, — Томас, ты стал ходить на китайский? — отец кажется искренне так полагает, а Люсайтер про себя фыркает, потому что он даже не помнит, что учит его сын. — О, доброго ве… ночи, и простите, — виновато бормочет Марко, вскакивая с кровати, — я задержался, мне это… домой надо, приятно было познакомиться, — как-то совсем быстро кидает Диаз, переминаясь с ноги на ногу, обутые в черные кроссовки, и Люсайтер хочет сказать, что переживать нет смысла. Кровать Тома грязнее, чем уборная в школе, но почему-то молчит. — Эй, я проведу, — поднимется Том, захлопывая лаптоп, протискиваясь между дверью и отцом, вслед за Марко, — типа привет, — кидает он отцу и слышет тихое «ага» за спиной. Когда Том добегает до входной двери, то слышит, как закрывается дерево, скрывающее кабинет, за отцом. — Я совсем забыл про время, — пожимает плечами Томас, засовывая руки в карманы и рассматривая Марко, который отвечает, что ничего страшного, и он сам виноват. — Спокойной ночи, и прости, если что, лады? — Марко устало улыбается, видимо, все еще считая себя в чем-то виноватым, и Люсайтер отмахивается, мол, его комната пережила еще и не такое. Марко лишь кивает, кажется, шутка прошла мимо его чувства юмора, а может чувство юмора Тома прошло мимо Диаза, кто знает. Люсайтер все-таки чувствует себя неловко, когда закрывает дверь за парнем, все еще думая. Что надо было его проводить, но когда выскакивает на улицу, уже не видит Диаза. Отец ни в чем не виноват, но почему-то хочется во всем обвинить его. — Я спать! — кричит он, заходя в свою комнату, — на кухне есть два бургера, если что — я ужинал этим, так что все норм… — это глупо, ведь отец точно ел в каком-то дорогом круглосуточном кафе, и ему дела нет до бургеров и пиццы, потому что такое он не ест. — Спокойной ночи, — отвечает отец, выходя из ванной, и парень лишь кивает, закрывая дверь за собой. Надо подождать часик, пока уснет отец, конечно, главное самому не уснуть, что случалось частенько. Поэтому Том бездумно листает ленту инстаграмма и фейсбука, прислушиваясь к шагам в коридоре. Шаги прекратились полчаса назад, значит, отец уже спит или снова что-то делает в лаптопе, а значит, уже точно не выйдет в коридор, а даже если и выйдет, то он никогда не заходит в комнату к сыну. Парень накидывает на голову капюшон черной толстовки, прячет в большой карман пачку сигарет, зажигалку, телефон, деньги, пересчитывает в кармане количество купюр и фыркая, мол, ему точно хватит, спрыгивает с кровати. Старается делать все как можно тише, раскрывая окно балкона, выходящего на задний двор. Окно чуть скрипит, но отец вряд ли слышит, его окна выходят на другую сторону дома. — Эм, Том, я хотел спросить… — отец раскрывает дверь в его комнату, когда Том перешагивает через порог французского окна. Парень зависает на месте, как каменная статуя, не решаясь сделать и шага, отец Томаса с секунды смотрит на него, а затем разворачивается: — У нас в доме есть дверь, не хотелось, чтобы ты сломал забор или себя, перелезая, спокойной ночи, — кидает отец, закрывая за собой дверь. — Ага, — все, что выдыхает Том. Если бы Томас обладал такой вещью, как совесть, то он бы остался дома, извинился бы и лег спать, он же думает, что ему легко переступить через совесть и уйти, хотя непривычно открывать дверь, щелкать замком и уходить просто так, когда на протяжении долгого времени вылезал через окно и драл штаны об забор. Прим. от автора: *Марджери Уильямс «Плюшевый кролик» История\сказка о оживших игрушках, в сказке подняты не детские вопросы и глубокая философия. Том имеет ввиду, когда думает о том, что быть настоящим больно, самый знаменитый отрывок из книги: … И когда кто-то любит тебя долго-долго и не играет с тобой, а любит на самом деле, тогда ты становишься Всамделишным. — А это больно? — спросил Кролик. — Иногда больно, — ответил Кожаный Конь, который всегда говорил только правду. — Но когда ты Всамделишный, ты о боли не думаешь. — А как это происходит? Как будто раз-раз — и ключик вставили и завели, — спросил Кролик, — или помаленьку? — Раз-раз это не происходит, — ответил Кожаный Конь. — Ты же становишься, а это о-го-го как долго. Да этого и вообще может не случиться, если тебя ничего не стоит поломать, если у тебя повсюду острые края, если с тобой необходимо очень бережно обращаться. Вот почему это очень редко происходит с теми, кто не допускает к себе или старается держаться подальше от чужих проблем. Обычно к этому времени, когда ты становишься Всамделишным, шерсть у тебя во многих местах уже вытерта, глаза висят на ниточках, а из швов торчит вата и весь ты уже облезлый и потрепанный. Но в таких делах это совершенно неважно, потому что, когда ты Всамделишный, безобразным ты можешь казаться только тем, кто в таких делах ничего не смыслит.