520

Том шарит на ощупь рукой в тумбе, ища таблетки, второй рукой прижимая ко рту влажную тряпку, переменно кашляя, так что сгибается пополам, потому что стоять ровно — дико больно, словно внутри него большой шарик наполненный водой, разогнись и шарик лопнет. Найдя банку, парень не особо заботиться о ее сохранности, вываливая на ладонь горсть таблеток. Несколько падает вниз, вместе с банкой. Опираясь сжатой в кулак рукой, где лежат таблетки, Том пытается сесть на кровать, кашляет и садиться мимо, ударяясь спиной о ребро кровати, садясь на пол. Отнимая от лица влажную тряпку, на которой местами видны алые разводы, Том закидывает две таблетки в рот, раскусывает и проглатывает без воды, морщась. Мерзко. Легче не становится и он кашляет в руку, не успев поднять тряпку. В руке становиться влажно от кашля, а по пальцам течет кровь из носа — надо меньше пить, логично предполагает парень, откидывая голову назад, вытирая ладонь о тряпку, комкая лепестки. Часы на телефоне показывали едва семь утра, а Тома неумолимо клонит в сон, даже не глядя на то, что внутри бунтует адреналин в голове на репите стоит: «Я умру, я просто сдохну… я не хочу, но я сдохну…» и ему даже кажется, что еще чуть-чуть и у него поднимется жар, хотя трясет его скорее от страха. Как только перестает идти кровь носом и его перестает шатать, он заворачивает грязную тряпку в три черных футболки и прячет на дно бельевой корзины, уборщица отнесет в химчистку, а там уже разберутся. В коридоре зашумело. Вытирая влажное лицо после бритья, Том решил, что раз отец уже встал, то скорее всего варит кофе — кофе хотелось, самому его делать — нет, так что отец лучший вариант, он сварит, накормит, и парню не придется перенапрягаться.

* * *

— Утра, — бормочет Люсайтор, плюхаясь на диван, прижимая к себе подушку. Отец стоит у плиты, размешивая в турке кофе, молчит и даже не реагирует на парня. Том нервно кусает губу — не услышал? Он как маленький мальчик все ждал когда отец вспомнит о игре, спросит о ней или хотя бы поздравит с победой, но того это видимо не сильно волнует и Том думает, что так и должно быть, он не особо-то и тешил себя на этот счет, хотя хотелось — не поспорить. — Отец, сваришь и мне, если можно? — через какое-то время просит Том, когда отец переливает кофе в белую кружку на столе. Тот молчит, а затем садиться за стол, делает глоток, морщиться и не глядя на сына, спрашивает: «с коньяком?», — Что? — удивленно отзывается парень. — А как же опохмелиться, или ты не практикуешь? — равнодушно спрашивает отец, продолжая глядеть на стену. Том передергивает плечами, пробормотав: «понял», намек отца слишком прозрачен, даже не по себе как-то. Том переживал странное чувство, смесь некого извращенного удовольствия, думая: да, он заметил, но в тоже время было нечто другое — страх порицания, когда как в детстве могут наказать. До смешного странное чувство. Отец сделал еще глоток горького кофе, Том буквально почувствовал, как горечь обжигает его горло и поморщился, словно сам пил. Во рту все еще стоял вкус проглоченного обезболивающего. Отец молчал, будто парень внезапно растворился или слился с диваном, как деталь интерьера. — Я не хочу, чтобы это снова повторилось. Все что сказал он, перед тем как за пару глотков осушить кружечку, бездумно рассматривая ее дно. Том с усмешкой подумал: ищет знак свыше. Знака свыше кажется не было, поэтому мужчина просто поднялся и обронил, что в кофейнике есть еще на чашку. Том же в ответ фыркнул. Злость смешалась с усталостью, став взрывным устройством похлещи коктейля Молотова. — Я как бы выиграл, — раздраженно напоминает парень, как бы невзначай, не оборачиваясь, мол, подачки ему не нужны. — Вот и повод нашелся, — тяжело вздыхает отец, Том зло стискивает подушку от обиды, — а я предупреждал, что твой баскетбол не просто бесполезен… Бесполезен? Том чувствует поднимающуюся в груди злость, такую же как он испытывал, когда видел дурака Джереми или Оскара — глухая ненависть, от которой чешутся руки, и пересыхает в горле, и мелко дрожат губы. Но парень пока молчит — это отец. — Если я не лижу задницу учителям, выбивая оценки, мечтая о карьере офисного планктона — это еще не значит, что я бесполезен, как и баскетбол, — выдыхает парень, думая, что в школу точно не пойдет. — Я не говорил, что ты бесполезен, просто я не хочу, чтобы ты к тридцати спился, а потом всю жизнь работал в школе учителем физкультуры, под банку пива вечером вспоминая, как ты побеждал в юности… я хочу для тебя стабильности, в наше время это выгодно. Том скрипнул зубами. Больно. Во рту появился мерзкий привкус крови, то ли вселенная намекала, что пора заткнуться, то ли от нервов ему снова стало плохо. Хотелось ответить, что до старости он тупо не доживет, да он до завтра, может, не доживет. — Зато этот ебанный выбор будет мой, может я мечтаю спиться и сдохнуть, заснув в сугробе — откуда тебе-то знать? — фыркнул Том, вздергивая одну бровь, мол, теперь отцу ответить нечем, потому что он н и ч е г о не знал о Томе. От этого и мерзко приятно, ведь он прав. — Это подростковое — пройдет, — устало вздыхает отец, — тебе пора в школу, не забудь. Подростковое. Пройдет. Ага. Подросток — это просто болезнь, да, такая странная, как шизофрения или паранойя, а может что-то вроде рипофобии, когда ты постоянно трешь и трешь руки, зная, что это вряд ли поможет и вряд ли нужно, но делаешь это, просто потому что не можешь по-другому? Как бы можно все спихнуть на возраст и уйти. — А ты стареешь — и это не пройдет, — пожимает плечами парень, осклабившись, а затем просто перепрыгивает через спинку, выкрикивая, что к хуям школу, он спит, пьет и курит, а потом найдет какую-нибудь шлюху, ведь это возраст такой, это пройдет, годам так к семидесяти, но уже по логичным причинам. — Не позорься, Томас, — устало просит отец, прикрывая глаза рукой, Том широко улыбается, хлопая дверью. Руки мелко дрожат, а костяшки рук горят после удара о стенку, в фильмах стена не такая крепкая и не так больно ее бить. Дурак он, полный причем. А это не лечится.

* * *

Марко упирается лбом в кафель стенки, глядя на покрытие перед глазами он думает, что холод бледного кафеля школьной уборной успокаивает его пылающее лицо. Жарко и душно не из-за того, что Марко приспичило восстановить в памяти ночь, а потому что похмелье — это жестоко. Хотелось спать и пить, а еще больше воздуха. За весь день на уроках он отсидел в общей сложности не больше часа, при условии, что из восьми уроков осталось только два. Учителя, — поразительно, но факт, — верят, что Диазу плохо, хотя большая часть класса, с их ехидными улыбками, заметила и учуяла запах, от которого окна в классе запотевали. Запах оставался сколько бы зубной пасты он в себя не вливал. Марко так и стоял, подбирая стенку лбом, лихорадочно прикрыв глаза, пока кто-то сверху услужливо не полил на его голову холодной воды из бутылки. Парень резко раскрыл глаза, но голову не поворачивал еще пару секунд, только после из-под лба посмотрев на «помощника». — Все лучше, чем мучится, — лишь пожал плечами Оскар, намыливая руки, кинув пустую бутылку в урну, Марко лениво кивнул, оттолкнувшись от стены, — похоже, понятно, для чего мы побеждаем, — так же размеренно сообщил парень, подав Диазу салфетку, видимо намекая на всешкольную попойку. — Ага, — Марко не думает, что эти слова могут обидеть баскетболиста. Он думает о том, что при небольшом порыве сквозняка из-за мокрой головы ему сразу становиться прохладно и это… круто, — прости, — с трудом ворочая языком говорит Диаз, — поздравляю типа… угу. И снова прижимается лбом к стенке. Оскар тяжело вздыхает и говорит, что сегодня полшколы таких страдальцев, советуя дозировать выпивку, если уж идешь затем в школу. Коренного отличника пробивает мысль — нужно прогулять, и от этого хочется смеяться. Стареет Диаз. От кафеля пришлось отслоиться, когда по громкой связи сообщили о начале обеденного времени. Есть не хотелось, хотелось спать и пить, а еще на свежий воздух и это было лучшее время для того, чтобы смыться из душной школы в сторону стадиона. К Тому. Тома не было в школе — Марко узнал это после второго урока. Одноклассники сказали ему, что после побед Том несколько дней не появляется, так что искать его сейчас, тем более в школе — бессмысленно. Марко поверил. Даже писать не стал. В телефоне осталось лишь глупая переписка с утра. Том: «Доброго» 07.04 а.m. МаркоДиаз: «Утра» 07.46 а.m. Стянув, уже у забора стадиона, с себя мокрую толстовку, в которой ходить было тупо неприятно, Диаз накинул ее на голову и попытался уснуть. Засыпать в таких людных местах было для него непривычно, поэтому он особо и не старался, впадая в легкую дрему, но вздрагивал от любого крика. Когда к нему стали приближаться шаги он старательно изображал из себя спящего лишь бы его не трогали, но гость невесело сообщил, что видит — Диаз не спит. И актер из него хреновенький. Откинув толстовку Марко пробурчал, что не сомневался в данном. Том лег рядом, головой напротив самого Диаза, бездумно глядя вверх, словно ему не мешало слепящее глаза майское солнце. Через полтора месяца Том закончит школу, скажет на церемонии речь и будет улыбаться на фото, где рыдают его одноклассницы. Но Том в р я д л и закончит школу и в р я д л и будет улыбаться на фото. Чтобы заговорить Марко пересиливает себя. — Как… ты? — устало откидывается на сетку, замечая как Том вытягивает руку вверх и машет ей, мол, не очень, — понятно…. Том, а что с твоей… болезнью? Том хмыкает, словно сегодня он внезапно стал немым и пожимает плечами, он точно ничего не знает. Тем более от него больше ничего не зависит, и Марко это понимает, раз ничего не прошло… значит Марко н е любит Тома. Кому от этого хреновее — не понятно. — Тебе становиться лучше? — выталкивает из себя Диаз, Том вздергивает бровь, как бы спрашивая — а должно? По мнению Марко, Том уже должен был догадаться, что как бы стадия друзей давно прошла, очень давно и может Тому от этого становилось лучше, ведь Диаз н и ч е г о не знал о его болезни. Даже не интересовался. Словно ее для него и не было. Они сидят еще какое-то время молча. — Те таблетки… они от болезни? — Марко мерзко произносить само ее название, будто от этого он зацветет сам. — Ты это решил провести мне опрос под впечатлением от той хайп-трагедии, что случилась? — раздраженно хмыкает Том хриплым шепотом, надорванное утром рвотой горло жжет от слов. — Что? — вскидывает голову Диаз и Том качает головой, говоря, что похмелье делает его тупым. Листая ленту в телефоне и найдя нужное, Том тыкает экран в лицо Диаза, а затем указывает на учителей, которые вытаскивают аппаратуру на линейную площадку, такое обычно делают для всешкольного собрания. А утром по радио школы, вспоминает Том, сообщали о какой-то девушке, которой стало хуже. Что за девушка, почему ей хуже — не волновало Диаза. Он ее не знал. А делать вид, что это для него горе было слишком хлопотно в его состоянии. Утром умерла очередная цветущая, самая юная участница на этом гребанном проекте, в ее часть даже социальная сеть расщедрилась на бесплатные стикеры с алыми цветами в память, а какие-то подростки устроили мировой флэшмоб «цветущим», выставляя ее фото на свою аватарку или кидая ее фото в свою ленту, историю. Было не важно. Она была везде. От этого мурашки бежали по спине. Марко считал это мерзким. Это была не дань памяти — цирк. Причем цирк уродов. Марко листал длинные посты по хэштегу, не глядя даже на некоторые. А затем вырывает взглядом статью… недавно зацвела… не прошло и трех недель… была любима всеми и… в одну ночь стало плохо… вскрытие показало, что дыхательные пути были забиты… причины не известны… абсолютно здоровый режим для… — Ты специально? — возвращая телефон Люсайтору, вздыхает парень. — Нет, — пожимает плечами, закидывая руки за голову, — просто показываю очевидное — от меня это не зависит от тебя тоже, я просто один из тех дебилов, которым не повезло. Это неизлечимо и я умру, как и ты… и даже мистер Я-учитель-а-вы-дибилы, — лениво усмехается Том, указывая взглядом на учителя географии, который тащит колонку на той стороне поля. — А таблетки, врачи… почему ты ничего не делаешь? — Марко понимает почему, просто это какая-то детская обидчивость — почему, если может, не делает?! Том пожимает плечами. — Не хочу быть одним из тех, чью фотку с траурной ленточкой потом на аву поставит какая-то прыщавая и жирная баба, сетуя в коментах какое это горе. В этот момент доедая второе ведро мороженного, и срать на меня она хотела, — Том вытягивает ладонь вверх, и через его растопыренную ладонь проникает рубленными лучами свет жаркого дневного солнца, — а таблеток — нет… операции — нет… и вообще — это мои проблемы, расслабься. Просит Люсайтор и Диаз теперь сам чувствует себя немым. Как о таком можно просить? — В смысле? — Марко хмурит брови, опуская голову, чтобы посмотреть на лицо Тома, тот рассматривает собственную ладонь, — как бы, не парься Диаз, хэй, я тут умираю, из-за тебя же, но не суть, я тут тихо сдохну, давай дальше смеяться, ок? Том нервно хмыкнул, как раздраженный конь и перевернулся на спину, пряча лицо за руками, давая понять — больше говорить он не хочет и уж точно не с Марко. Диаза это не особо то и останавливало, он хотел поговорить, точнее разобраться. — Вот поэтому я даже говорить тебе не хотел — не разводи пустую драму на пустом месте. Все ж хорошо. Даже сейчас. Помнишь, нам читали лекцию о том, что каждые пять секунд умирает восемь людей. И никто особо об этом не парится, потому что — это естественно, вот и все. От чего он сдохнул — не суть. Для подсчетов это не так важно. Наступит и моя и твоя пятая секунда… просто расслабься и не нагоняй. Итак хреново. Марко хмуро смотрит на него, говоря, что он не о том, Том хмыкает из-под рук и говорит, что ему все равно. — Я бы… мог помочь, — бормочет он, думая, что это все звучит дико тупо. — Чем? — смеется Люсайтор, — заставишь себя, заранее зная, что не поможет? Никому не помогает это… никому, понимаешь, это все фигня про любовь, маркетинговый ход, не забывай. Пустое обещание, чтобы найти хоть какую-то причину всего этого дерьма, что творится внутри цветущих. Их лечат — помогает им? Что-то я не заметил… просто ждем и все. — Так нельзя, — выдыхает Диаз, откидываясь на сетку, — ты не можешь так поступать, может стоит найти врача или… — Блять, да не стоит! Не нужно! В этом нахуй, нет смысла, чтобы я попал под ножом, а потом на экран и провел остаток жизни, заключенный в монитор чьего-то телека? Только потому что это — нихуя не поможет, — но м о ж е т помочь? Не тупо ли? — Ты не пытался… Том раздраженно схватил воздух ртом, собираясь крикнуть, вложить в тупую голову что он П Ы Т А Л С Я. От злости даже руки мелко дрожат, а руки чешутся ударить. — Закончили, — просит Том, лениво глядя в сторону, на мелко растущую траву, которая щекочет нос и кожу голых рук. — Это и меня касается, так что — нет… мне не хочется, чтобы ты умер. Том фыркает: как будто кому-то хочется. Это не то о чем нужно говорить. — Мои проблемы. Решать их тоже буду я. Если не забыл, то я как бы парень, у нас это как бы условная установка, как у баб пускать слюни на миленькие вещички, — бурчит Томас, выдергивая пара травинок. Марко толкает его в бок и равнодушно кидает, что он сексист. Люсайтор пожимает плечами, понимая, что все зависит от характера, а не от пола. Но приятно думать, что ты сильнее кого-то. — Том, знаешь… Том не знал, что скажет Марко дальше. В нем просто закипала злость, почему так трудно принять мысль о том, что он не хочет, чтобы хоть кто-то лез в его проблемы. Он все чаще начинает понимать, не скажи (ага, сказал он, триста раз) он Марко о том, что он цветет, то хер бы он сидел сейчас тут рядом и промывал бы ему мозг. Том мучительно постанывает, заглушая голос Марко, говоря, что все это пустое нытье ,его бесит, что раз он так хочет чем-то помочь, то пусть сейчас активно доказывает ему это, а то Люсайтор представить и не может как Диаз способен ему помочь. Марко замолкает и говорит — не знаю, ты ведь мне н и ч е г о не объясняешь. Парень обреченно смеется, будто перед ним маленький ребенок, который пытается объяснить ему, что «жить правильно и не грешить очень и очень важно». Так глупо это выглядит. — Те таблетки… это ведь л е к а р с т в о? — Марко специально делает акцент на последнем слове, чтобы тот понял, на то именно ему намекают. — Супер, — устало смеется парень, — я еще и наркоман… Иисус, как все глупо. Я пойду. Том поднимается, но Марко хватает го за руку, а потом словно схватил, что-то горячее, отрывает руку от его запястья и говорит, что так нельзя. Как так — Том не понял, но раз Марко говорит нельзя — значит нельзя. Но срать на это, если честно. — Хочешь ебать мозги, в другую сторону, мои мозги давно до основания вытраханны отцом и учителями. Отвали, Диаз. Прошу, а. Том устало проводит рукой по волосам убирая челку, и его рука при этом все еще мелко дрожит, как неприятное последствие после того как Марко вырвал руку — он боится, что увидят, осудят, и Том его понимает. К хуям надо было сдохнуть раньше, чем он бы признался. Может Марко бы все еще сох по Стар, а потом ему бы дала Джеки, с которой они корешат. Все было бы нормально. Если бы не такой радужный парень как Люсайтор. Можно вломить самому себе? М? Том прячет руки в карманы и ныряет в толпу ребят, спешащих на площадь, куда по громкой связи их зовут учителя. Марко не успевает схватить его снова, даже пробежав несколько метров. Его силуэт теряется на фоне мелькающих подростков. Он так и вертит головой по сторонам, как потерявшаяся дворняжка, пока его кто-то не хватает за плечо, словно хозяин, нашедший свою псину, и тихо смеется, вороша волосы, говоря, что Марко мокренький. Стар улыбается и просит постоять с ней… или он кого-то ищет? Марко успокаивается и говорит, что нет. Он постоит с ней.