Chorus

      Но сайл толкнул меня зацепом в плечо, не сильно, но чувствительно. Под глазами загорелось «иди». Или, скорее, более грубое «двигай». Ну ясно всё, некоторые предпочитают более уединённые, узкие места, навроде переулков, чтобы упираться лапами в стену, так им намного удобней трахать нас, хоров.       Покорно топаю следом, за неспешно, явно уступая мне, идущей образиной. Хотя это погорячился. Есть в этом чёрном сайле, которого я раньше никогда не видел, что-то властное, даже по-своему красивое. Он больше всех похож на одну из машин их расы, чем на живое существо. Мощь, уверенность, точность движений конечностей. Трезв, сосредоточен. Явно не худший вариант инсектоида, в которого я мог случайно врезаться.       Иногда посматривает на меня последним глазом, как будто проверяя, не отстал ли я. Типа могу ослушаться и сбежать.       Браслет на руке загорелся красным. Пятнадцать минут прошли, я смертельно опоздал. Мы миновали массу удобных закоулков. А сайл, кажется, и не думает останавливаться, как будто ведёт меня куда-то целенаправленно. Ну мало ли. По этим тварям ничего не разобрать, если световые полосы не горят. А уж что в их мозгах творится… да и есть ли у них мозги? Может, у них внутри — кристаллы. Или плотные какие-нибудь тяжи.       Я успеваю задуматься о том, что раз эта тёмная особь несколько крупнее, чем остальные, моей жопе, вероятно, придётся несладко. А вдруг этот сайл ещё и течёт слизью убого? Мне такие попадались пару раз, с ними больно, хоть подыхай. Как-то мне становилось невесело, даже страшновато.       Я всё же маловато знаю о них. Вдруг он — маньяк? Вдруг он питается особо вкусными частями людей? Вдруг затрахивает насмерть? Смотрит вот постоянно. Ну что ты пялишься, что ты пялишься! Давай уже, решай что-нибудь!       Нет, идёт себе тихо. А вокруг потянулись уж совсем незнакомые кварталы, в которых я и до прилёта Роя не был ни разу. Какие-то развалины, памятники архитектуры, которые, судя по табличкам, ещё охраняются больше не существующим государством, хибары, бомжатники… Да и с освещением здесь похуже, встречаются даже совсем тёмные участки. Ну точно, маньяк. Неужели бандитов всех рас подсознательно влечёт в такую местность? Видимо, всё же я прав. Потому что в одном из переулков — беспредел.       Сайлов — трое, вонь от них — как будто бензовоз перевернулся. А парень на всех — один. Это нарушение номер раз, правила «Опеки населения» гласят, что не более двух в течение четырёх часов, или не более трёх раз с одним партнёром. Нарушение номер два — тот уродец, что в данный момент делает садку — использует язык. Не то чтобы запрещалось, но он им парня душит!       Ясно, зачем. Сайл с рыжевато-бурой блестящей шкурой, отчего напоминает мне таракана-мутанта, двигает брюхом размеренно, быстро, длинный, склизкий отросток-член, омерзительного бордово-синего цвета, входит в парня легко, с хлюпаньем. Уже всё смазано, разработано, поддаётся. Давно трахает, и основательно.       Выглядит парень ужасно. В чём-то изодранном вместо комбинезона, на спине — вспухшие кровавые полосы. Такие я видел на оформленных шлюхах, их оставляют плети-языки чужих. Дёргается худым телом, задыхаясь, раня руки и ноги, но тем только раззадоривая сайла-насильника. Ему этого и хочется, полосы под глазами — яркости неона. Удовольствие. Страсть. Похоть. Сильней, чем человеческая, но похожей природы. Трахает парня самозабвенно, даже театрально, красуясь перед остальными, всё быстрей, всё сильней сдавливая ему шею.       И я вижу, что у парня на тонких руках — нет браслета. Бродяга. Пойманный беглец, неведомо, как и где выживавший. И сайлы в своём, придуманном ими же, праве.       А я как к асфальту приклеился, словно сам чувствуя весь страх первого раза с сайлом. Горячее, тонкое, длинное нечто, вторгающееся в то место, которое и врачу стыдно показывать. Тёплая слизь, стекающая по ногам, боль в разрезанных руках. Отчаяние. Ужас. Унижение. Но меня хотя бы не душили насмерть!       Решаюсь. Моя жизнь уже, должно быть, кончается. А сколько ему, извивающемуся под инсектоидом? Шестнадцать? Хорошо, если так. Его можно спасти.       Не успеваю. Коричневый сайл резко замедляется, вводя член в многострадальную задницу парня с чвоканьем, толчками, и так же медленно вынимает, снова впихивает. Как бы любя. Только это — нехороший знак. Нарушение номер три, неужели… Втягивает язык, а парнишка судорожно, на всхлипе, всасывает в себя воздух. Чтобы через секунду — жутко закричать.       Но сайлы — глухие. И его пьяному трахальщику-насекомому нет дела до того, насколько больно парню. Выгнулся, ввёл член полностью, замер, но на деле накачивает внутренности бродяжки семенной жидкостью, что по составу — едкая кислота.       У меня у самого ноги подкашиваются. Я знаю, каково это. Огонь боли изнутри, хочется орать, блевать и высрать все свои органы сразу. А сайл держит, сайл кайфует. Не все выживают после такого.       Парень сбился на звериный, утробный вой, и когда чужой, кончив, отбрасывает его от себя, не прекращает выть. Из ануса вытекает чёрно-бурая жижа, и в ней точно есть кровь.       Два других сайла, не менее пьяных, чем насильник, всё же стукают зацепами об асфальт с неодобрением на светящихся полосах. Такое по их меркам — позор, вроде как обоссаться в компании для людей. Тебе-то, может, и отлично, но окружающим — неприятно.       Как я понял, обычно сайлы кончают чисто для удовольствия, без всяких излияний. Такой же оргазм, с кислотной кончой — это для оплодотворения матки, и только. Даже неопытным и сильно пьяным непростительно. Но тут попроще — бродяжку потом можно и нужно просто убить, и никто не узнает. Только он больше не бродяжка.       Бросаюсь к нему, пробежав под животом у одного из сайлов. Перещёлкиваю свой браслет парню на руку, слабо отдавая себе отчёт. Бью его по лицу, отвлекая от ада внутри — если вытечет большая часть, не умрёт:       — Стань мной! Слышишь! Единственный шанс!       Скулит, но прижимает к себе руку с браслетом, как с величайшим сокровищем. А так оно и есть в этом проклятом мире.       И теперь сайлы обязаны ему, пытающемуся отползти из всё увеличивающейся лужи, заплатить и за секс, и за ущерб здоровью. И закрыть мой рабочий долг-опоздание заодно.       Только теперь это я — беглец и бродяга, хор-никто, и делать со мной можно что угодно. Немые сайлы это усекли даже пьяными, и тот, который насиловал паренька, цепляет меня лапой за комбез. Член у него ничуть не опал, покрытый теперь не только слизью, но и кислотой. Которой — быть во мне, доставлять незабываемые ощущения. Раскрывает пасть, выпуская язык. Последний секс в моей жизни, похоже, будет смертельно страшным.       Но меня отталкивает назад тёмная лапа, мягко, но как-то чересчур сильно. Не удержавшись на ногах, хлопаюсь на асфальт уже второй раз, оказываясь под брюхом у тёмного сайла. А я и думать забыл про него в порыве сумасшедшего альтруизма. Похоже, считает меня своей добычей, очень бестолковой, конечно, и делить ни с кем не намерен.       А коричневый совершает последнюю, роковую ошибку в своей жизни. Пытается ударить моего тёмного покровителя лапой, метя зацепом в глаза. Как же до боли похоже это поведение на драку людей-выпивох у бара ночью! Только светло и ни звука, кроме всхлипывания парня, отползающего из лужи. Фарс немого кино. Очень страшный.       Естественно, коричневый промахнулся. А в следующую секунду чёрный прыгнул вперёд и вверх.       Я ожидал лязга, смачного удара, хруста. Нет. Четыре конечности с выдвинутыми зацепами ударили в панцирь с мелодичным, гудящим звоном, как от хрустальной вазы, только оборвано, резко, и опрокинули коричневого на спину. Как таракана или жука.       Чёрный сайл чуть присел на задних ногах, вцепившись передними и средними в брюхо обидчика. Вот теперь — хруст, как от стекла. Как будто каток давит бутылки. Но это — от раздираемого на две части брюха сайла.       Я тут думал, что же у них внутри. Теперь увидел. Голубое, чёрное, вязкое, пульсирующее. Толком не разобрать. С резким, химическим запахом. Оказывается, сайлы могут чем-то пахнуть, кроме бензина. Правда, уже мёртвые.       Коричневый инсектоид пару раз дёрнулся и затих. Чёрный отступил, полосы под глазами светились, но неярко. Не ярость и не злость. Раздражение. Брезгливость. А на меня напало что-то вроде истерического восторга. Вот как они решают дела между собой. Бесшумно. Быстро. Жестоко и изящно.       Дружки или, как называют сайлы свои компании, стая, разорванного поклонились до земли, но не чёрному инсектоиду, а парнишке, всхлипывающему от боли, потому что он даже руку к передатчикам на панцирях сайлов не поднял. Дикий, что с него взять. Браслет мигнул и загорелся ровным зелёным, потом потух. Не только оплата за изнасилование, но и компенсация, позволяющая купить лекарство, и гарантирующая два выходных дня. Повезло бродяжке. Ну хоть кому-то. Надеюсь, он успокоится, всё обдумает, и сможет стать мной.       Тёмный сайл, сверкнув ослепительно-белой полосой на боку, развернулся и показал мне на своём языке «идём». Так, как будто ничего не случилось, убивать себе подобных — дело каждого его активного дня. А, может, так и есть. Может, он военный генерал, каратель, судья, или просто убийца. Или всё сразу, как случается и у людей. Иду я, иду. Прости, хнычущий парень, дальше сам, я сделал, что смог.       Ещё пара кварталов, и сайл останавливается, наклоняет голову вниз, замирает. Я знаю, что он делает. Зовёт свою машину-помощника. Телепатически, конечно. Но странно, что он так далеко от неё отошёл, обычно работающие сайлы почти не расстаются со своими агрегатами.       Получив ответ, расслабляется и, подогнув под себя конечности, ложится. Становится похожим на живую чёрно-синюю крепость с глазами, под которыми полосы сообщают мне «жди». А судя по тому, что сайл улёгся, ждать долго. Чем так занята его машина, что даже на зов хозяина не откликнулась?       А я, кстати, устал. Очень. Это только казалось, что сайл шёл медленно, и я легко за ним успевал. На самом деле — выматывающе, на пределе, на дурацкой скорости — не бег и не шаг. Вспомнились тупые NPC в игрушках. Так вот как должен себя чувствовать герой после очередного квеста-сопровождения! С ног валиться. К тому же, я ничего не ел с самого утра. Не думал, что буду думать о порции остоебавшей питательной жрачки как о чём-то очень желанном.       Вечерело. Холодало. Ах да, осень же. Промозглый ветерок забирался под комбинезон, который, представляя собой очень умное устройство, и в лютый зимний холод легко спасал. Да ещё и сайл устроился на перекрёстке, открытому всем ветрам.       «Ну, всё равно же помирать», — решаю я и сажусь рядом, да ещё и приваливаюсь спиной к наименее ребристой части его твёрдого тела. Пусть загораживает меня от ветра. Сами-то сайлы совершенно никак не реагируют на температуру окружающей среды, оставаясь равномерно-тёплыми. Примерно градусов около двадцати — тело, и более сорока — те самые отростки-члены. Горяченькие, да.       Инсектоид косится на меня средним глазом, но ничего не предпринимает. Хотя они, вроде как, терпеть не могут, когда на их шкуру что-то налипает. Может, люди не в счёт, а раздражают их только листики и бумажки?       Смотря вверх, на засвеченное адскими фонарями небо, бывшее некогда высоким и звёздным, я уже решительно ничего не понимаю. Будут ли меня насиловать, убивать? Отдадут на опыты машине? Кинут в переработчик живьём? Кажется, это уже не имеет значения. Страх ушёл, я с наслаждением чешу освобождённую от браслета руку. За три года его ношения тот оставил вполне чёткие следы на коже. Но я ни капли не свободен. Никто из нас не свободен, пока Рой не улетит. Даже последних бродяжек постигает рабская участь, ещё более жестокая.       От тела сайла, откуда-то изнутри, исходит едва заметная вибрация, усиливающаяся и затихающая медленно, волнообразно. Как цикл работы механизма. Может, это их аналог пульса? Слишком много «может», сплошная неизвестность и неопределённость.       Я явно задремал, пригревшись, потому что просыпаюсь оттого, что упал на спину и приложился головой об асфальт. Сайл не мама, чтобы ласково меня будить, просто поднялся на ноги, так что моё падение, уже третье, блин, за день — моя вина и мои проблемы.       Его машина всё-таки вернулась. Тоже тёмная, как и хозяин. Низкая, немного неуклюжая, медлительная. Такие я только в первый год встречал. Эти — для изучения чего-либо, и я никогда не видел их в личном пользовании. Теперь, впрочем, узрел.       Как и то, как с ней обращаются. Сайл втянул плоскую пластину-щиток у себя на груди и расправил ещё пару конечностей. Тех самых, похожих и не похожих на руки. Чёрные, гладкие, пальцы оканчиваются сверху кристаллическими тупыми выростами, не заточенными под когти. Касается ими машины, поглаживает. Общается. Усиливает телепатический контакт. А затем вынимает из неё треугольник коммуникации и закрепляет у себя на груди.       А я очень дурак. Не заметил совершенно, что у него при себе не было такого и, значит, расплатиться он со мной не мог. Надо же, какой правильный. Не собирался пройтись по мальчикам, что ли, а, чёрный?       Поднявшись, потирая голову, протягиваю к нему пустую руку, показываю. Браслета-то у меня теперь нет. А значит, я бродяга, и платить мне — не обязательно. Разве что только по закону, смертью.       — Ты понимаешь, — произносит сайл.       Не он, конечно. Устройство меж пластин. Не просто коммуникатор, а такой, который позволяет ещё и слушать. И не вопрос это, утверждение. Да что такого-то особенного, что инсектоиду потребовалось опускаться до моего примитивного уровня общения? Киваю.       — Да, понимаю. Немного, — отвечаю медленно, громко и разборчиво, вспомнив инструктаж.       Под глазами сайла освещаются полосы. Так. «Отойди», «вернись», «повтори». Проверяет, чёрт полированный! Хожу туда-сюда, как послушный мальчик. Непослушных убивают. И вообще, всё более чем странно, и уже интересно.       Инсектоид доволен, не пытается скрыть это, причём яркость полос под глазами такая, как будто трахнул меня. Он псих! Точно! Такое же у них бывает?       — Иди. Помогать.       Голос, конечно, синтетический, но не резкий. Как будто копия реального. Что ж, это зависит от машины-помощника, и изучатель, видимо, в этом плане наиболее продвинут.       — Хорошо, — соглашаюсь.       И уже вполне искренне. Мне самому интересно, в чём таком сайлу, который своих же легко пополам рвёт, имеет лучшую машину и неведомый знак отличия, может понадобиться помощь такого, как я. С чем у него трудности?       Послушно плетусь следом, почти молясь на изучатель — этот конструкт ходит как раз с околонормальной скоростью, мне не приходится изматываться. А сайлам, похоже, глубоко всё равно, с какой скоростью ходить и по какой местности.       Окраины кончаются, мы покидаем зону последнего фонаря. Тут же на машине загораются осветители, услужливо указывая дорогу хозяину. За город? Во тьму? С психованным сайлом? Конечно пойду.       В ночь. В ветер. В звёздное небо и мокрую листву, шуршащую под ногами. Сентябрь. Золотой. Прекрасный. Хоть и ночной, отдающий сыростью и холодком. Лесополоса, переходящая в настоящий лес. Неслышные шаги огромной чёрной многолапой тени рядом, свет, зовущий её впереди. И запах спелых яблок.       В животе заурчало, и стало немного неловко даже, теперь-то сайл меня слышит. Успокаиваю себя тем, что такие проявления моей голодной физиологии ему наверняка незнакомы. А дерево-виновник — как назло, вот, у самой тропы. Ничего же мне не будет, если я сорву яблоко? Ну хоть одно!       Не дичок, плоды средние, красивые, манящие. Только вот висят выше, намного выше моего пиздючного росточка. Почему я не доедал в детстве молочной каши? Теперь помру с голоду. И, как назло, на земле вокруг — ни одного. То ли звери поели, то ли тот бродяжка. А ещё я стою под деревом слишком долго, потому что отстал от сайла, и тот это заметил.       Свет режет по глазам, как будто меня полицаи приняли на месте преступления. Это машина развернулась и освещает меня-долбоёба, замершего под проклятой яблоней. Фрукт искушения, чтоб его. Змея не потребовалось, голодухи было достаточно. Может, и библейская Ева просто с утра есть хотела?       Сайл, заставший меня в позе лисы под веткой винограда, немного созерцает картину, а потом протягивает переднюю ходильную ногу, выпуская зацеп. Увесистая ветка, увешанная плодами, падает прямо на меня, я едва успеваю подставить руки.       Впившись зубами в терпкий, немного кисловатый плод, ощутив на языке вкус сока настоящего фрукта впервые за три года, я догоняю сайла чуть не бегом. Как мало нужно, чтобы купить человека с потрохами, особенно, если они пустые. Как и голова. Я за этим психованным теперь куда угодно пойду!