Chorus

      Зевнув и потерев глаза, обнаруживаю, что греет меня уже не сайл, а его чёрная мини-машина, сам я завёрнут в серую материю, похожую на брезент, как гусеница в кокон. Не имею никакого понятия, как ему удалось меня переложить, не разбудив. Сам же — как и не сдвинулся, работает. Под глазами пробегают вспышки.       Путаясь и борясь, удаётся удобоваримо сесть, прижавшись спиной к тёплому боку изучателя. Можно, конечно, было бы и одеться, но высунуть даже палец ноги в холодный мир я не имею ни малейшего желания.       — Может, ты мне что расскажешь, скучно! — говорю сайлу, заметив, что передатчика на нём нет.       Оборачивается, все шесть глаз фокусируются на мне, и отвечает он через стационарный изучатель немного другим, чем обычно, голосом:       — Ник спрашивает.       Вот опять я идиотствую. Совершенно забыл, что машины могут слышать. Зато заинтересовал сайла! Он даже работать перестал, чтобы со мной побеседовать, передатчик достал, лапы поджал, лёг. Аккурат так, чтобы на одном уровне с моими средние глаза держать.       — Ник спрашивает, — повторяет он уже обычным голосом.       Понятно, теперь, наверное, я тоже могу что-то спросить… что же? Сайлы же не врут, и я могу узнать их самую страшную тайну! Но я не очень умный, особенно, когда надо быстро думать, поэтому фантазии хватает только на:       — Какая у вас цель? Ну, у Роя. Вообще…       — Рой должен лететь.       Я, если честно, разочарован, но таковым остаюсь недолго, потому что сайл всё же продолжает, видимо, обдумав, можно ли со мной, хором, о таком говорить.       — Рой ищет способ. Не может вынашивать потомство. Ищет Крылатый Рой. Ник понимает?       Киваю. Ничего я не понял, кроме того, что они хотят размножаться, и что наша планета и вид — не последние и не первые, лишь цели на их пути…. куда-то.       — Ник спрашивает, — требует от меня Архивариус опять.       Да я рад, что ему «интересно», теперь бы только вопрос придумать. А ладно, спрошу то, что действительно хочу знать, не буду корчить из себя умника.       — Твоя планета… планета Роя, — поправляюсь, — какая она?       Сайл чуть наклоняет голову, и над стационарным изучателем вспыхивает проекция — шарик, окутанный плотной атмосферой с густыми облаками, большой, как будто реальный макет из пластика или мяч. Помню, меня такие экраны завораживали, когда чужие только пытались наладить с нами минимальный контакт и пользовались ими.       Полосы под глазами инсектоида загорелись вопросом. Опять.       — Там есть растения, животные… вода?       — Подобия. Вода есть. Мало информации.       — Ты же там родился! — морожу я очередную глупость.       Постоянно забываюсь, что сайл — далеко не человек, поддаюсь чёртовой эмпатии.       — Единица Роя не родилась там. Сейчас Рой там не родился. Летит семь тысяч четыреста семьдесят восемь годовых циклов хоруса.       Ох и ничего себе. Семь с половиной тысяч лет. У нас только мамонты с тиграми саблезубыми вымерли. Образование Черного Моря, начало земледелия, Египет… пирамиды же древней… стоп… кажется, к тупому мне приходят охренительные догадки насчёт Крылатого Роя, которые, я, впрочем, оставляю при себе.       — Рой… он один? — спрашиваю, не дожидаясь разрешения.       — Нет. Иногда рождается новая самка. И Рой делится.       Катастрофа галактического масштаба. Библейская саранча. Или… я замер, затих. Откровения*. Зачем только их читал? Вот она, звезда «полынь». И новая «казнь египетская». В железной броне. С лицами и пастями «как у львов», что не будет вредить растениям и животным, а только людям. А дальше там — механические кони-машины. И жены, рожавшие в муках, драконы… одного только не было. Бога, который бы вещал с неба. Но его и нет, а вот сайл, саранча из предания, смотрит на меня. Огромный. Реальный.       — Ник интересный. Ник интересуется. Ник как Архивариус.       Полосы под глазами сайла горят бежевым. Не насмешка, но… странное сравнение.       — Все хоры любопытны, — ворчу. — а сайлы что, нет?       — Рой разный. Не все единицы. Хранители, Архивариусы, Воины, Архитекторы.       Ну да, глупо было предполагать, что Архивариус — единственный такой в огромном Рое. Всё больше похоже на пчёл или муравьёв. С другой стороны, в любом обществе есть разделение на классы.       — А как вы это определяете? Кто кем будет?       Сайл задумался, но потом всё же ответил:       — Рой един. Больше пользы для Роя. Все единицы — Рой.       Понимаю. Всё же, как насекомые. И мне опять предательски кажется, что это, может, и лучше. Если бы всё человечество всегда действовало заодно, для общей цели… это мы бы уже завоёвывали вселенную, гордые и бессмертные. А чего мы достигли мелкими жизнями, эгоистичными делами, крысиной вознёй, бытом, загонянием себя же в рамки денег и отношений, которые сами же и придумали? Где теперь все, кто имели власть и богатство? Все красавицы и модницы? Все наши стремления — пшик, глупости. Мы сами себя нормально предупредить о Рое не смогли, какой-то мифический бред сохранили.       Мне даже как-то сейчас, когда на меня смотрят, не моргая, тёмно-фиолетовые глаза, блестящие, без зрачков, стыдно за свою расу. Никакой гордости. Стыд. За то, что мы такие жалкие, жадные, убогие. Не использовавшие и миллионной доли своей разумности и возможностей. Может, и поделом нам?       Дом-машину вдруг резко дёргает, я падаю вперёд, едва не уткнувшись сайлу в морду. Он, впрочем, со мной разминулся, поднявшись.       — Что-то сломалось? — спрашиваю.       Всё, Архивариус, попал ты теперь. Пока не запретишь, так и буду у тебя всё подряд спрашивать.       — Нет. Нужно перестроиться. Плыть. Идём наружу.       Так и сказал, обобщив. Надеюсь, снаружи не побережье Северного Ледовитого океана.       Всё же выпутавшись из ткани, ощущаю, что хоть и зябко, но вполне терпимо, комбинезон должен выдержать. В нём вообще всегда комфортно, только продувается. Сайл уже ушёл, но дверь выпускает и меня, и машину. А за ней…       Берег из мелкой гальки, крошечные барашки лазурно-изумрудных волн, пара чаек в ослепительно-голубом небе, с которого льётся тёплый солнечный свет. Я уже не иду наружу, бегу! Чёрное это море, Чёрное! Или Средиземное... Не важно, тёплое! Бархатный сезон, пляж!       Не спрашивая никакого разрешения, стягиваю с себя комбинезон и плюхаюсь в тёплые, шелестящие волны в туче брызг, гребу подальше, только потом оборачиваюсь к берегу.       Пляж — совсем не дикий. Навес, шезлонги. Дорога и приморский городок на фоне зелёных гор, сюда ещё не пришла осень. Ни единой живой души. Пусто. Никто не купается, не предлагает экскурсии и горячую кукурузу с мороженым. Ни музыки, ни детского смеха, ни полных тёток в узких купальниках. Ничего. Я один. Да ещё сайл, чернильным пятном выделяющийся у самой кромки воды. Бродящий туда-сюда и иногда слизывающий языком что-то под ногами.       Отплываю подальше, ложусь на спину, подставив лицо солнцу. Никогда бы не подумал, что буду скучать по всему тому, что портило каникулы. Вообще скучать по людям, которых даже не знал. По шуму и рекламе. Кажется, как будто я — на краю мира. Один и последний.       Я могу верить, что земля — плоская, и меня снесёт водопадом в космос. Верить в то, что солнце — огненный бог в колеснице. Верить в то, что никогда не умру, я и есть высшее существо, сам Творец, и, если я только захочу, небо изменит цвет и день сменит ночь. Я могу верить во всё, что угодно. Я — единственный человек, плавающий во всех океанах и морях сейчас. Свободный? Почти, всё — лишь иллюзия, как и шум моря в ракушке, если поднести её к уху. Сладкий самообман, в который часть «я» всё равно верит, зная обратное. Я не могу остаться в мире грёз.       Да и плавать, конечно, хорошо, но я хотел бы посидеть на берегу, попускать камушки, позагорать. Переворачиваюсь и вдруг вижу, как в воду входит сайл. Осторожно, пробуя дно перед собой лапами, которые теперь с выдвинутыми пластинами. Наблюдаю за ним. И плывёт же, плывёт! Только рывками, к тому же, совсем небыстро. Ко мне.       Над водой — только задние глаза и часть спины. Эдакий крокодил. А у меня идея, безрассудная и весёлая.       — Покатай меня, большая черепаха! — подражаю голосу львёнка из мультика и цепляюсь за пластины сайла, стараясь не обрезаться.       Кажется, он не против. По крайней мере, мне удалось подтянуться, забросить на него ногу и взгромоздиться сверху, на самый ровный участок, стараясь не прикрыть дыхательные щели своей наглой голой задницей. Инсектоид замер, а потом прижал пластины на спине, и выдвинул — на загривке. Я едва успел за них уцепиться, потому что то, что он может плавать только медленно, — мои домыслы.       Так же, рывками, только теперь — со скоростью гидроцикла, и каждое его ускорение обдавало меня фонтаном искрящихся брызг. Я вцепился в пластины, забыв от восторга даже вопить. Охренеть, видели бы меня сейчас парни из общины! Хоть кто-нибудь из людей бы меня видел….       Наездник сайла. С ума сойти. Улюлюкаю, мне в рот заливается солёная вода и пена. Ярчайшее солнце, волны, скорость!       Минут через десять, решив, что достаточно, сайл закладывает вираж, разворачиваясь к берегу, и руки я всё-таки обрезаю. Два рывка — и резкое торможение, так, что я едва не кувыркнулся вперёд. Учуял кровь в воде, не иначе.       Поднимает голову, стараясь меня разглядеть. Да почти нормально со мной всё, только держаться больше не смогу, наверное. Сам доберусь, вплавь. Далеко, конечно, но берег-то виден. Отталкиваюсь от шкуры сайла ногами и руками, прыгаю вперёд, ныряю в тёплую глубину моря, с головой, поглубже.       И меня сразу дёргает назад, наверх, острой болью под рёбрами, давлением чего-то, похожего на верёвку. Бьюсь, сопротивляюсь, но, знатно хлебнув воды, оказываюсь переброшенным через спину сайла и намертво притянутым к ней языком-плетью, что и ободрал мне кожу.       Кашляю. Даже ударяю пару раз по шкуре кулаком, позабыв, что это, в общем-то, нападение на чужого и смертельно опасно. Но меня лишь стискивает сильнее это жёсткое и острое щупальце. Больно, блин, и дышать нечем!       Инсектоид бросает меня на гальку берега, я скукоживаюсь на боку, отчаянно вдыхая воздух и проклиная образину на чём свет стоит, мысленно, правда.       — Ник не умрёт, — заявляет мне сайл, — почему Ник хотел умереть?       Отплёвываюсь, сажусь, осматриваю свои изрезанные бока и руки. От солёной воды раны немилосердно горят.       — Я нырял! Развлекался!       — Ник не хотел умереть?       — Не хотел! Теперь — захочу! — злюсь. — Больно! Смотри, что ты сделал!       Сайл молчит, переступив с ноги на ногу, точь-в-точь как нашкодившая собака. А меня тем временем тормошит его машина.       — Ну, тебе-то чего? — оборачиваюсь.       Принесла мазь, настойчиво мне её протягивает. Вот за это — спасибо.       — Умирать — весело?       — Да не хотел я умереть! — шиплю.       Мазь, впитываясь, зажигает раны в сто раз сильней, как расплавленным сахаром капнули. Зато кожа затягивается почти моментально, метаболизм ускорен в несколько раз.       — Хорус не может дышать в воде, — утверждает сайл.       — Мы можем задерживать дыхание.       — Рой тоже может. На сороковую часть суточного цикла, — зачем-то уточняет.       Я по привычке округляю. Сорок минут. Неплохо.       — Играть в смерть — весело, — наконец объясняю сайлу, — развлечение. Чувствуешь себя живым.       — Жизненный цикл хоруса короткий. Не можете уставать.       — Короткий, — повторяю, — но по сравнению с чем? Жизнью микроба или жизнью звезды?       Моих философских потуг сайл не оценил:       — Единицы Роя живут в среднем семьсот ваших годовых циклов.       Охренеть. Нет, я, конечно, подозревал, что для того, чтобы перемещаться в космосе на другие планеты, хоть со скоростью света, хоть быстрей, пятьдесят-семьдесят лет жизни — маловато, просто не успеешь адаптироваться, но в десять раз больше…       — А тебе сколько лет? — спрашиваю, надевая комбинезон.       Загорать с ноющими шрамами по всему телу я передумал. Да и не нравились мне уже этот пустынный берег и море. Всё мне, блин, не так….       — Единице Роя сто семнадцать ваших годовых циклов.       Ого, взрослый мальчик. Хотя, если переложить грубо на человеческий возраст, — подросток. А это же неплохая мысль! То-то он такой добрый.       Сажусь на камни, выбираю маленький и плоский, пускаю по воде. Четыре раза. Неплохо для начала.       — Ник играет? — интересуется у меня сайл.       Надоедливый. Но не скажешь же ему об этом! Хмуро киваю. Понаблюдав за моими действиями некоторое время, сайл вытягивает свою дополнительную конечность, подбирает гладкую гальку и бросает. Я насчитал двенадцать "блинчиков", прежде чем камень стал неразличим в блеске воды и подтвердил мою теорию о том, что сайл ещё — мал и несерьёзен.       — Ты выиграл.       — Пойдём, — говорит мне на это. — Стоим. Есть вода.       А я уж приготовился нести заслуженную кару за свои морские развлечения — корку соли на коже. Подрываюсь бежать, обогнав сайла, идущего со скоростью своей машины. Забегаю внутрь, провожу по почему-то не открывшейся сразу двери в комнату браслетом…       Почему? Потому что это — не моя комната. Я перепутал стороны в этом овальном доме с абсолютно, совершенно одинаковыми стенами, и вломился туда, куда уж точно не должен был входить и потешался над собой. Никогда. И видеть это.       Маленькое, тесное помещение, полное механизмов от потолка до пола, посередине — резервуар с прозрачной жидкостью, в котором — она. Девушка.       Такая красивая… длинные, рыжие волосы вьются в растворе, как у русалки, кожа белая, гладкая, в россыпи родинок-веснушек, вздёрнутый носик, губы — алые прочерки, глаза закрыты. Ей от силы шестнадцать. Не мёртвая, нет. Дышит и едва заметно двигается… стройная, почти невесомая, из тех, что могут влюбить в себя одним мимолётным взглядом, но ниже, под точёными аккуратными грудками, на животе, на расстоянии вытянутой руки за стеклом, прямо передо мной…       Это существо — уродливое и одновременно жалкое, беспомощное на вид, полупрозрачное, синевато-белёсое; аморфный паук или медуза, чьи щупальца опутывают красавицу, присосавшись к ней. Оно тоже — живое, медленно пульсирующее, как опухоль или уродливый паразит. Размером почти с саму девушку, полностью покрывает её ноги своим телом. И это что, глаза?       Как будто золушка собралась на бал, но фея-крёстная оказалась злой волшебницей и подарила ей вот такое платье.       Я понял, что это. Кто это. Сайл без панциря. Детёныш. Ребёнок Архивариуса. А чего я ждал? Что тот, кто не убивает меня, потому что я интересный, кормит и играет, чем-то лучше, чем остальные? Никогда не убивал людей? Не захватчик? Добро, а не зло? Я совсем забыл, приручённый нормальными условиями, очарованный красотой моря, благодарный за заботу, как щенок-бродяга. Почти что симпатизировал чёрному покровителю, так наивно и по-человечески веря в лучшее, в добро, которое должно быть во всём, даже в нём!       Мне не гадко и не противно. Просто как парализовало: видеть такую красоту и такое уродство рядом. Дико. Неправильно. Страшно.       Любопытство — смертельный порок. На моих плечах — чёрные зацепы лап, впиваются, дёргают…