Chorus

      Интерфейс браслета всё же адаптирован для людей, и это меня, с одной стороны, очень радует, особенно та функция, что позволяет ставить метки на карте Улья с подписями. А с другой — болезненно настораживает. Мне и до этого казалось, что сайлы как-то уж слишком серьёзно подходят и к общению с людьми, и к мерам их содержания. Это в моём простом, может, недостаточно взрослом сознании, никак не вязалось ни с убийствами первого месяца завоевания, ни с систематическим насилием и безразличием к человеческим жизням всех последующих.       Ненавижу чего-то не понимать, а сайлы — сплошная загадка. Да и физически я сильно устал, Улей — огромен, а мы и половины не обошли. И всё это — потрясающе функционально и правильно. Спальни. Рабочие места. Коридоры. Процедурные. Это такие как бы душевые для сайлов, но только взглянув на эти механизмы, я передумал заходить, а в пометке написал: «особняк Пилы». Есть ещё большой пункт раздачи всяких ништяков, к которому периодически подходят сайлы и получают тёмные коробки, которые грузят на машины и уносят с собой. Я знаю, что это — картриджи для машин-преобразователей, содержащие вещества для синтеза. Но при всей кажущейся зависимости от механизмов, сайлы сами по себе — сильные и приспособленные почти к любым условиям.       — А как Рой развлекается в Улье? — спрашиваю Архивариуса.       — Единицы хотят играть — живут в городах.       — А когда вы летите?       Я уже успел уяснить, что Улей — это не здание, не какая-то неподвижная структура. Всё проще. Это корабль. Флагман флота сайлов, приземлившийся в Южной Америке, неподалёку от Перу, в долине Наска. Остальные либо на орбите, либо рядом, на всём протяжении плато. Поверх геоглифов. Спасибо вам, предки, за космодром…       — Рой изучает. Рой спит. Рой танцует.       — Скучно, — тяну.       — У нас есть Арена. Мы решаем там споры.       — Гладиаторские бои? — оживляюсь, — можно посмотреть?       — Можно, — разрешает сайл, — в определённый цикл. Ник не поймёт.       — Да что понимать, не поделите что-то и айда друг другу животы рвать.       — Ник не поймёт.       — Да понял уже, что не пойму, — ворчу, — а что ты там про танцы говорил?       — Рой танцует, когда летит. Ник увидит.       Ну и ладно. Меня, конечно, напрягает перспектива полёта, но об этом не хочу думать. Я лучше вот прямо спрошу, что меня волнует, получу несколько общих фраз и буду хотя бы минимально спокоен оттого, что якобы сделал всё, что мог.       — Почему Рой заботится о хорусе?       Сайл останавливается, поворачивает ко мне голову:       — Нет понимания.       — Почему вы почти уничтожили нас, забрали женщин, — понижаю голос, — я знаю, зачем. И теперь бережёте остатки. Для чего?       — Хорус был большой. Не смог бы понять.       — Что понять? Вас, маньяков-насильников?       — Ник не смирился. Хорус не смиряется. Хорус должны быть един. Как Рой.       — Мы не грёбанные телепаты, — я устало сажусь на пол, — мы не знаем, что такое Рой. На нашей планете так только насекомые живут!       — Ваша планета убивает атмосферой. Иначе Хорус будет другой.       Да, помню, читал книжку про гигантских тараканов и стрекоз каменноугольного периода. Думал ли я, что буду разговаривать с жуком размером с «джип»-внедорожник?       — Уж какой есть, — огрызаюсь, — а теперь почти никакого нет.       — Достаточно, — отвечает инсектоид. – Хорус выживет.       — Ага. Женщин нам верните.       — Нет. Хорусу не все нужны. Рой не отнимает просто так. Оставит равноценное.       Усмехаюсь:       — Равноценное? Вы убили моих родителей. Дедушку, бабушку. Забрали сестру и девушку, которая мне нравилась. Разрушили наш мир. Сказать, сколько раз меня трахнули твои дружки?       — Не для Ника. Для Хоруса.       — Ах, ну да. Я просто хор. Единица.       — Нет, — неожиданно возражает сайл. — Ник — стая. Ник — Рой.       — Только я об этом не просил, — истерично усмехаюсь, — и какая я, к чёрту, часть Роя, если ничего не понимаю!       — Не всё, — подтверждает чужой, — Ник может понять то, что не понимает Рой.       — Например?       — Пойдём, — отвечает сайл, — Хорус не видел, Ник — посмотрит.       Всё же хитрая у него жучиная пластинчатая задница. Знает, что меня можно легко смотивировать, заинтересовав. Да, родись я сайлом, тоже был бы Архивариусом.       Пытаясь не отставать от инсектоида, опять думаю о том, что нужно засунуть гордость поглубже и попросить его ходить медленней. Оказывается, этого-то сайлы и хотят. Сломить нашу гордость, чтобы мы что-то поняли. С другой стороны, сами они — ничуть не гордые, и процветают. И не мне тут о человеческом достоинстве рассуждать, когда пару часов назад, измазанный в слизи, почти вслух выпрашивал ласку у вот этой тёмной образины. Закусываю губу. Самое гадкое, что мне даже… понравилось.       Помотав головой, как будто это поможет вытряхнуть такие мысли, сверяюсь с браслетом. Почти центр Улья, и коридор, в который мы вступаем, уходит вниз. Навстречу нам попадаются в основном только сайлы с полосами воинов или персонала, обслуживающего машины. И то очень редко.       Идём долго, я уже успеваю продумать несколько дофига умных вопросов, которые можно задать Архивариусу, но тот, зайдя в помещение, смещается чуть в сторону и цепляет меня зацепами ходильной ноги за комбинезон, впрочем, не сильно, поясняя:       — Ник, будь спокоен. Не будь угрозой.       Я рефлекторно сглатываю при виде машин-убийц, замерших у стен и сайлов, бродящих вокруг загородки, напоминающей пит-уолл (1). Раза в полтора больше обычного, а сложены так, что похожи на жуков-голиафов. Да я дышать буду через раз, не то, что вести себя подозрительно. Архивариус, который и при своём телосложении кажется хрупким рядом с этими тварями, пообщался с одной телепатически, и нас пропустили к ограждению.       Я, осторожно оперевшись на него руками, перегнулся, любопытствуя. И замираю. Вижу то, что находится чуть ниже, в углублении, напоминающем гнездо. Ни с чем не спутаешь.       Единственный сайл-самка. Их матка. Мать Роя. В своих фантазиях я представлял нечто огромное, мерзкое, чешуйчатое, с распухшим брюхом, едва копошащееся, серое, склизкое. И сейчас полностью охренел.       Относительно маленькая, ножки — тонкие, медленно-медленно ходит туда-сюда. Пластины на её теле — и не пластины вовсе, невесомое кружево, на лапах — как будто перья. И она — яркая. Как кристаллическая бабочка. Зелёно-синяя, с алыми подпалинами по бокам и около рта. А глаза — фиолетово-чёрный космос. Полосы под ними не разделяются, образуя яркую дугу. И ещё одно, пожалуй, самое важное, отличие. У неё есть усики. Две пары, украшающие её голову длинными пушистыми плюмажами, свободно спадающие по спине, как сложенные крылья или роскошное боа.       Заметив нас, самка… нет, девушка-сайл, поворачивает голову, встряхивает усиками и подходит поближе, покачиваясь на ножках. Смотрит бездной блестящих глаз и вдруг изгибает усы так, что накрывает ими мою голову. Мне не страшно, не успел испугаться. Просто совершенно отшибло мысли, в глазах потемнело, и сознание едва не ускользнуло. Я бы упал, но Архивариус по-прежнему держал меня зацепами.       Но длилось это — едва ли секунду, потому что позади нас щёлкнуло, вниз, к девушке-сайлу, спрыгнули два охранника, легко оттолкнули её назад и остались стоять рядом.       Мне показалось, что она расстроилась, потому что легла, поджав конечности, сложила усики на спину и замерла. Точь-в-точь как наказанная собачка.       — Пошли, — Архивариус потянул меня на выход.       Я хотел ещё посмотреть!       — Стой, подожди, — очухавшись в коридоре, выкручиваюсь из зацепов сайла; я сам идти могу. — Что это было вообще?       — Самка думала, Ник — Крылатый Рой и позовёт в ответ. Самка не разумная.       — Но она такая красивая!       Я мог бы поклясться, что, когда она смотрела на меня, в её глазах было больше разумности, чем даже у старого Архивариуса. С другой стороны, и девушки-люди, особенно красивые, умели блестяще создавать видимость ума. Пацаны в школе поговаривали, что они все такие. Ну, кроме той, с которой встречались, конечно же.       — Ник так считает? — полосы под глазами горят любопытством.       — Конечно. Это любому хору будет понятно. Она… цветная, изящная такая… и эти усики мягкие… Будь я сайлом, — усмехаюсь, — точно бы её закадрил.       — У Роя одна самка. Сейчас цикл потомства окончен.       Н-да, через эту детку прошло больше парней, чем через любую низкопробную давалку. И при этом она — нежнейшее воздушное создание. Ох и ох, не влюбиться бы! Шучу, конечно.       — Я знаю, знаю. Просто странно.       — Интересно? — спрашивает сайл.       — Ещё как! На неё можно будет потом ещё раз посмотреть?       — Можно, — разрешает чужой. — Когда Рой летит, самка свободна.       Насупливаюсь. Ну это мы ещё посмотрим. Но один я туда не пойду. Сайлы-охранники там — жуть на ножках.       — Ник пойдёт вот сюда, — Архивариус наклоняется, и на моём браслете загорается точка.       — А ты?       — Работа, — отвечает инсектоид, и это звучит как-то по-человечески, кажется, и интонация сожаления есть.       Всё же сайл ходит медленней, чем обычно, когда со мной, потому что я бы ни за что не догнал его, удаляющегося, сейчас. Ну, зла мне он не хочет, значит, у меня будет урок ориентирования на местности. Так. Второй поворот направо, потом прямо…       У входа в отмеченное помещение к стене прислонился тот самый парень-альбинос, которого я встречал. При виде меня приподнимает белёсую бровь и что-то спрашивает нараспев, по-испански или по-итальянски. За три года я уже успел забыть, что существуют другие языки, а Архивариус разговаривал со мной так и вовсе на безупречно-синтетическом русском. К своей чести, моментально догадываюсь отцепить от браслета передатчик и защёлкнуть на ухе. Теперь слышу:       — Ну здорово, придурок.       — И тебе не хворать.       — Добро пожаловать на шоу уродов, — альбинос посторонился, впуская меня в комнату, — что у тебя? Диабет? Копролалия? Хвост? Восемь пальцев на руке?       — Это обязательно? — огрызаюсь.       — Не, он просто урод, — подаёт голос Маркус.       В комнате — уютный полумрак, и вообще это сносная имитация человеческого жилища, только в форме яранги, большая, и с таким смешением предметов культур и быта, что глаза разбегаются. На полу дорогой моему сердцу ковёр, правда, с этническими узорами.       Помимо Маркуса, в комнате ещё пятеро: мрачный рыжий парень с книгой в руке; нечто, замотанное поверх комбинезона в шарф, но с шикарнейшей гривой тёмных волос и блестящими большими глазами, сидящее за столом с кружкой, в которой налито что-то тёмное; дальше, в углу — длинноногий юноша, тоже мрачный, уткнувшийся в книгу; на ковре, собирая огромный конструктор — почти что мальчик, и у него — белые пятна по тёмной коже. Помогает ему другой, ничем внешне не примечательный паренёк, сосредоточенно разглядывающий красную детальку у себя в руке.       — Добро пожаловать в Лепрозорий, — альбинос подсаживается за стол к Маркусу и замотанному в шарф существу, — Кто дилер?       — Да ты, — отвечает сущность из шарфа по-немецки. — Новенький будет играть?       — Меня Ник зовут, — подсев к ним, пытаюсь быть дружелюбным.       — Любовнику своему будешь это рассказывать, — обрывает меня альбинос, — но если тебе не терпится познакомиться, то я — Белоснежка, он, — указывает на Маркуса, — Киллер.       — Я Дракула, — жизнерадостно сообщает мне человекошарф, — на ковре там — Атлас и Светофор, дальше — Дылда и Бездушный.       — А ты будешь Урод, — улыбается Белоснежка.       — Ну что сразу урод? — возражает Дракула-в-шарфике, — нормальный он.       — Урод, — ехидно ухмыляется Маркус-Киллер, — он теперь в стае сайла, представляете?       Мне тут как-то не уютно стало совсем, особенно когда Бездушный, то есть рыжий, поднял голову от книги и смерил меня презрительным взглядом.       — Вы просто завидуете, — обрывает ехидников по-польски парень в углу, Дылда.       — Чему? — тянет альбинос, — тому, что он сайлова девка?       — А не пошёл бы ты нахуй, — кладу я на стол локти, расслабляюсь, — сам свою жопу только в путь и с песней продал, лишь бы кормили. Сдавай на меня, снежиночка.       — Все мы тут такие, — примирительно заявляет голос из шарфика, — мне так даже и лучше стало.       — Лучше? — искренне изумляюсь я.       — Да, — кивает Дракула, — я был из небогатой семьи, и теперь у меня наконец-то есть лекарства. И кро-о-овь! — плещет жидкостью в кружке.       — Не придуривайся, — одёргивает его альбинос, — у тебя там специальный коктейль, все знают.       — Ну вот, — сопит Дракула, — не дал в вампира поиграть.       — Ты и есть вампир, — успокаивает его Белоснежка и поясняет мне: — У него порфирия (2).       — Угу, — кивает «вампирчик».       — Понятно, — киваю в ответ, — Альбинос, вампир, рыжий, пятнистый… а остальные?       — У меня — синдром Клайнфельтера (3), — неохотно отвечает долговязый поляк.       Так, я всё равно не запомню, ну и ладно.       — А я просто дальтоник-ахроматик (4), — подаёт голос парень рядом с конструктором.       — Красная, — сообщаю ему.       — Серая, — улыбается, повернув детальку пальцами,— как и любая другая. Цветов не существует, вы всё врёте.       — Получается, только я и вот он, — киваю на Маркуса, — нормальные?       — Только ты, Урод, — ухмыляется тот, — я-то уже пять человек убил.       — Чек, — сообщаю я, стараясь сохранять спокойствие. — И хочешь сказать, мы с тобой должны за одним столом сидеть?       — Почему нет? — улыбается Белоснежка.       Действительно, почему бы и нет.       — Да не ссы. Я, может, и маньяк, но не шизофреник. — Убийство — лишь способ достижения цели.       Угу, похожим путём пошли и сайлы. Разные мы или одинаковые? Все в этой комнате — игрушки сайлов-Архивариусов, их спутники-шлюшки.       — А это все?       — Нет, — отвечает альбинос, — Красавица болеет, а Волчонок уехал.       — Я ещё нескольких знаю, — подаёт голос Дракула, — мы просто меняемся постоянно.       Ну да, Архивариусы кочуют в своих домиках, да и их, по сравнению, скажем, с Воинами или обслугой — очень мало. Я их вне Улья-то и не видел раньше ни разу. А тех, кто должен взять в спутники человека — и подавно.       Я со вздохом откладываю карты:       — Пас.       — На меня сдайте, — подсаживается долговязый поляк.       Следующие несколько часов проходят почти незаметно. Мы рассказываем друг другу истории, вспоминаем, какой была жизнь до прилёта Роя. Обходим только две темы — семью и вероятное будущее. Потому что первая — слишком болезненна, а вторая — слишком туманна.       Наконец, рыжий захлопывает книгу и уходит, за ним подтягиваются пятнистик и дальтоник.       — Цикл закончился, — поясняет мне и Маркусу Дылда, вставая из-за стола, — всем пора возвращаться к сайлам.       — Шлюшкам пора работать, — ухмыляется альбинос.       Сразу видно, пытается справиться со страхом. Кто знает, как его сайл ведёт себя с ним. Под комбинезоном не видно шрамов…       — Ты знаешь, куда идти? — спрашивает у меня в коридоре Маркус.       — Да с тобой наедине страшновато оставаться, — отзываюсь.       — Мне казалось, ты не боялся раньше, наоборот, — понизив голос, подходит ближе.       — Попытка меня закадрить провалилась, — отпихиваю его, — и у тебя карта есть, дебил.       — Карта есть, — соглашается, — а вот понятия, как ей пользоваться — нет никакого.       — Пошли, блин, кретин топографический.       Я не забыл пометить, какой из припаркованных домиков — мой. А вот маньяка-бродяжку предоставляю самому себе. Пусть ищет нужную дверь хоть по запаху. Не пропадёт, посидит, подождёт, и его сайл обязательно отыщет. Не сразу, потому что…       Открыв дверь браслетом и, ступив в проходную комнату, узнаю, что же такого странного было в лиловом Архивариусе. Потому что сейчас он — лежит на спине, а сверху… «мой» сайл. И они… да. Именно. Трахаются. Вот тебе и дружба. И «стая».       Основательно, сплелись плотно, ходильными и дополнительными конечностями, языками, в клубок. И совсем не так, как те сайлы, что я видел раньше.       Чёрный полноценно трахает лилового, используя для этого то отверстие, что, в принципе, есть и у людей, и у других животных. А лиловый, в свою очередь, изогнув брюхо, трётся склизким членом о живот чёрного, там, где пластины раздвинулись. И эта сладкая парочка «друзей» уже как следует заляпаны и слизью, и чёрной, липкой семенной жидкостью.       Заметили меня, но не остановились, даже не замедлились. А мне вдруг стало мерзко, гадко и противно, в животе поселилась сосущая пустота. Нет, это была не ревность. Это была глухая, бессильная злость… если бы только он не грел меня той ночью, как ребёнка, тем местом, что теперь изгажено слизью, не называл меня своей «стаей»…       Выхожу наружу, сажусь у входа, сбоку. Хорошо, что не слышно этих чавкающих звуков и скребения когтей. Плохо, что Маркус меня заметил:       — Что, выгнали из дома?       — Вроде того, — отвечаю, — а ещё я знаю, почему твой сайл не хочет тебя трахать.       — Просвети, — парень подходит поближе.       — Пидоры они, — киваю на дверь, — в любом смысле этого слова.