Chorus

      Сидеть и дожидаться, когда сайлы соизволят натрахаться, я был не намерен, ещё и под хихиканье Маркуса и его несмешные шуточки. Поднявшись, пошёл обратно, в комнату, симулирующую человеческую среду обитания. На режим всяких суточных циклов мне было глубоко начхать. Если сайлам можно ебаться в любое время дня и ночи, то и я буду делать то, что мне хочется. Маркус окликнул меня, но был торжественно послан на инопланетный хуй с проворотом. Я до конца не мог понять, почему был так зол.       Инсектоиды, попадавшиеся мне навстречу, не раздражали. Не раздражали больше и расстояния, и помещения. Дело было в другом, но в себе я не копался.       Оказалось, что не все подчиняются режиму. Парень в шарфике так же сидит за столом и что-то рисует в раскрытом блокноте.       — Снова привет. Заблудился?       — Нет, из дома выгнали, — я подсаживаюсь к Дракуле за стол и заглядываю в блокнот.       Сайл. Нарисован очень точно, все пластины на своём месте, кажется, в штрихованных глазах притаилась жизнь. Блестяще передана динамика, чувствуется, что инсектоид на этом рисунке идёт куда-то по пока ещё недостаточно прорисованной местности. А верхом на его спине сидит явно сам художник, концы шарфа развеваются на ветру.       Замечает интерес, поясняет:       — Это мой сайл, я соскучился. Он без меня всегда уезжает, потому что я болею.       Вот так вот. Скучает по чужому.       — А ты что, один?       — Нет, за мной его стая следит. Другой сайл. Он живёт в Улье.       — Семья, ага, — мрачно киваю.       — Ну да, — вдруг оживляется паренёк, даже карандаш откладывает, — у моего сайла умер ребёнок. И я теперь усыновлённый. Это интересная история!       — Ещё бы, — кривлю губу. — Можно рисунки посмотреть?       — Конечно, — пододвигает ко мне блокнот.       Перелистываю. Природа. Машины. Наброски развалин. Мальчишки, которых я видел, и некоторые другие. Сайлы, в основном — двое. Те же самые, рядом, занятые какими-либо делами. Есть даже наброски, где они обнимаются и явно выказывают всё то, что подразумевает их «стая».       — То есть тебя не насилуют?       — Нет! — парень вспыхивает, сжимает карандаш, — я же говорю, я как бы их ребёнок!       — Угу. А они — папа и папа. Заботливые.       — Ты зря издеваешься, — бурчит, — они тоже умеют горевать и новый ребёнок появится у кого-нибудь из них не скоро!       — Ещё скажи, что они лучше людей.       — Не злись. Лучше, чем мои родители. Мне здесь нравится. Я могу рисовать, я накормлен и есть лекарства. Меня любят!       — Сайлы не умеют любить. И странная у вас семейка. Твои сайлы что, постоянно трахаются?       — Это часто бывает, — «вампирчик» отбирает у меня блокнот и принимается за рисунок, — у них так общество устроено. Ничего страшного.       — Страшно выглядит, — я складываю руки на столе и опускаю на них голову.       Когда остались только мы вдвоём, без ехидного альбиноса и прочих парней с подозрительными взглядами, в этой сборной яранге уютно. Замечаю, что она носит следы не просто проходного помещения, а именно жилья.       — Я привык. Я тут почти три года живу.       — А ты их девочку видел?       — Не-а. Я хотел бы!       — А я видел! — хвастаюсь.       — Обманываешь! — дуется.       — Не-а. Возьми да попроси своих сайлов, раз они тебе «родители».       — А чем докажешь, что ты её видел? — паренёк привстаёт из-за стола.       — Она усатая, — ухмыляюсь, — посмотришь сам и узнаешь, правда ли это.       — Вот вернётся мой сайл, и узнаю, — смешно надувается, обижаясь.       Шарф чуть сползает, и я вижу кусочек кожи бледной щеки, покрытый шрамиками. «Вампирчик» судорожно поправляет шарф, и я вдруг обращаю внимание, что и на руках у него есть не до конца зажившие отметины.       — Это от солнца ожоги, — прячет руки под стол, отложив карандаш, — почти не проходят.       — Ты что, настоящий вампир?       — Зря издеваешься. Из-за таких, как я, легенды и придумали. Болезнь у меня такая.       — Ты же понимаешь, что тебя сайл за неё и держит? Как необычную зверюшку?       Я просто сопоставил то, что говорил альбинос, и то, что видел своими глазами. Я, получается, исключение. Подобранный просто потому, что Архивариус явно убил своего предыдущего помощника. Тёмная история, о которой я ничего не знаю. Может, он и меня взял не потому, что я его понял, а потому, что урод диковинный. Хотя, объективно, это неправда. Я обычный. Среднестатистический мрачный недовзрослый. Ну, только ростом не вышел.       — Может, сначала, — обижается парень, — теперь — нет.       — Значит, — я, перегнувшись через стол, сгребаю его за комбез, притягиваю к себе, заглядываю в глаза, — ты не просто собственность Архивариуса? Его сын? Тупой, беспомощный, уродливый сын!       Отталкиваю парнишку, встаю из-за стола и пересаживаюсь в кресло. «Вампирёныш» озабоченно поправляет шарф и волосы.       — Если ты так на них зол, зачем согласился пойти с Архивариусом?       — Потому что я тоже тупой, беспомощный и уродливый, — зло выплёвываю, — мы все такие. Кунсткамера (1).       — Что? — не понимает моих искажений, хоть и немец.       — Шоу уродов говорю. Анатомический музей. Да и пошло оно всё. Какая я, к чёрту, «стая»…       — Уверен, что твой сайл не будет тебя наказывать за то, что ты здесь сидишь?       — Мне поебать, — я забираюсь в кресло с ногами и закрываю глаза.       — Ну ладно, — смиряется «вампирёнок», — я тогда тебя нарисую.       — Да рисуй.       Под мерное чирканье карандаша и тихое тиканье механических часов древнючей модели на полке мне даже удалось задремать. Ровно до того момента, пока не пришёл сайл. Услышал я не его самого, конечно же, но болтающего мальчишку-«вампирёныша»:       — …да, всё выпил. Нормально, не волнуйся, пап, всё хорошо…       Открыв глаза, увидел, как он, облапав голову зеленовато-серого сайла с отметиной обслуги машин, общается с тем.       — Папа? Ты так его назвал? — усмехаюсь.       — Ну… а что такого… — смущается.       Его сайл, в свою очередь, поднимается на лапы и вперяет в меня взгляд, не сулящий ничего хорошего.       — Не надо, нет, — «вампирчик» уцепляется за боковую пластину инсектоида, — всё нормально, он просто посидит, пока его не заберут.       — Я нахуй никому не нужен, — взглянув на браслет, утверждаю, — сам дойду.       Соступаю с кресла, иду мимо этой «семьи» на выход. Муторно. Мерзко. Противно. Болит голова. И всё раздражает. Особенно пустой желудок.       Да пусть хоть пол-Улья там трахаются, пойду пожру и завалюсь спать. Залечивать синяки и прочие прелести. Угу, «стая». Заботится.       В коридоре сайлов уже намного меньше, хотя Улей, как я понял, ни на секунду не прекращает движение. Тем лучше, не мешают мне собираться с мыслями. Всё это только мои эмоции. Поддаваясь им, я забыл, чего хотел и планировал. Дожить. Любой ценой. Дождаться, когда Рой улетит. Просто выжить. А вместо этого — рефлексирую, как малыш, нервничаю. Совсем потерял ориентир и страх.       О чём карма, а, может быть, судьба, не преминула напомнить. Из бокового коридора на меня вылетел сайл, и тут же сбил лапами с ног. Огромный, один из тех, которые охраняли самку. Тем более, я как раз неподалёку от пути к ней проходил.       — Я собственность Архивариуса, — громко огрызаюсь, поднимаясь.       И тут же получаю новый толчок в грудь, на этот раз на лапах — зацепы, и ткань комбинезона жалобно трещит.       — Да ты охуел?! — вскакиваю.       Именно. На инсектоиде и передатчика нет. А вместо ответа — удар языком-плетью, пришедшейся мне по плечу и скуле. Если бы не успел отвернуться, остался бы без глаза. Ткань одежды лопнула, а по щеке заструилась кровь. Сайл, огромный, с ярко горящими яростью полосами под глазами, подступил ближе.       Стало страшно. В этом пустынном коридоре, залитом холодным светом, меня, вжавшегося в ровную, серую стену, ничто и никто не спасёт. Этой лапе оборвать мою жизнь — секунда. Этому языку сломать мою шею — и того меньше.       Я всё понял. Рванул в сторону застёжки комбинезона, повернулся, встал на колени. Безропотный, послушный, бессловесный раб. Потому что никто не услышит мой крик. Никто.       Лишь крепче сжал зубы, когда зацепы впились мне в ноги. Лишь шумно втянул воздух, когда сайл, совсем не церемонясь, сразу же вогнал свой склизкий отросток мне в задницу, растягивая, может, и разрывая. Но всё же застонал, не разжимая губ, когда меня хлестнули острым щупальцем по спине…       …жарко. Больно. Чувствуется, как по спине течёт кровь. Какой это по счёту удар? Сотый? Трёхсотый? Зацепы пробили мне ступни, наверное, уже насквозь. Пот разъедает раны, капли срываются с моих волос и падают на серый, однородный пол, оставляя на нём чёрные кружки. Я почти не чувствую задницы, только тошнотворную боль, накатывающую волнами, каждый раз, когда сайл двигает брюхом. Слизь заливает бёдра, дрожащие колени скользят. Скоро упаду вперёд, совсем скоро… почему это никак не может закончиться? Почему я не могу просто потерять сознание?       Наверное, для того, чтобы сайл, перебросив мне на плечи передние ноги, резко надавил всем весом. И я не успел нагнуться, упасть. Какой самый омерзительный на свете звук? Нет, не хлюпанья и чвокания, когда тебя насилуют. Треск собственных костей. Я распластываюсь лицом вниз, но не лежу, потому что сайл перехватывает меня лапой под живот, замедляется, вталкивает член глубже…       …почти не чувствую кислоту. Просто всё горит внутри. Меня рвёт. Потом ещё раз. Но я не могу ни утереться, ни встать. Во мне — пламя ада, сжирающее внутренности. Но я смотрю лишь на то, как из руки, пробитой костью изнутри, браслет на которой светится ало-оранжевым, струится кровь. И меня не пугает то, что я лежу на боку, сломанный, изнасилованный, избитый, из меня течёт кислота пополам с кровью и нечистотами. Меня пугает то, что этого недостаточно. И я — не умру.       Сайл ушёл. Конечно же не оплатив. В Улье нет единиц для оплаты, помощники — вроде вещей. Мимо меня иногда проходят другие сайлы. Не сбиваясь с шага. Не обращая внимания. Хочется разорвать кожу ещё сильнее, чтобы кровь текла быстрее, избавила меня, наконец, от боли…       …так безумно и всепожирающе больно, когда до меня дотрагиваются обжигающе-горячие руки, трогают, переворачивают.       — Ник, — шесть фиолетовых глаз над яркими полосами, — Ник.       — Поздно, — улыбаюсь я потрескавшимися и испачканными губами, — слишком поздно.       Сайл осторожно поднимает меня, прижимает к гладким пластинам на груди. Срывается с места ходко, но не скачками. А я, смотрящий вправо-назад, вижу, как за мной остаётся след из капель. Кислота? Кровь? Кто знает…       Дома машина мечется в ногах у сайла бесполезным щенком, и инсектоид отшвыривает её пинком. Наверное, занималась уборкой после оргии и не следила за показателями моего здоровья. Может, и расстояние было большим.       Сайл, промаршировав в мою комнату, включает душ и держит меня под слишком холодными струями воды. Молчу, лишь иногда крупно вздрагиваю. Открываю рот, жадно пью. Вода, текущая по ранам на спине, причиняет боль, но рукам и заднице дарит мимолётное ощущение анестезии.       Чужой, и не подумав просушить, кладёт меня на лежак лицом вниз, сначала неудачно: я шиплю от нового удара боли в задетых руках; потом перекладывает аккуратней. Уходит.       Замечательно. А мне тут теперь лежи, подыхай. Да теперь уже нет, машинка не даст. Идёт неровно, заваливаясь на бок. Ну да, сайл, пнув, сломал ей две ходули с одной из сторон. Протягивает мне мазь. Нет, глупый ты робот, я не могу ей пользоваться!       Постояв, потупив, озабоченно убегает, так же прихрамывая. Ну и ладно. И вообще, смерть от переохлаждения — не худшая. В жилище сайла опять — леденящий холод, а я лежу голым, облитый далеко не тёплой водой и на промокшем лежаке.       Забытьё ко мне не идёт, а через некоторое время машина влетает обратно, явно повторно ускоренная пинком сайла, и тут же сворачивается около меня, излучая тепло. Следом за ней является и сам Архивариус. В сопровождении, как ни странно, Маркуса. Краем глаза успеваю заметить в проходной комнате силуэт лилового сайла. Ну, вся «стая» в сборе.       — Блядь, Ник! — подскакивает бывший бродяжка к моему ложу.       — Ага, пиздец, — выдавливаю из себя.       — Заткнись и лежи, — Маркус, встав на колени, склоняется над моей спиной.       Уже почти не различается боль, когда он смазывает мне спину. Даже когда задницу — другой мазью, я вообще почти ничего не чувствую.       — Они не заживают! Не заживают! — паникует, обернувшись к чёрному Архивариусу.       — Оставь Ника, — инсектоид оттягивает Маркуса зацепом, — уходи.       — Но как же…       — Уходи, — сайл толкает парня на выход, и следует за ним сам.       Вот, значит, как. Бросаете меня? Безнадёжный? Хоть бы добили, чтобы не мучился, суки. Машина-изучатель озабоченно трогает меня ножкой. Успокойся, дурочка, не твоя это вина. И не поможешь мне ничем, не старайся.       Потормошив меня ещё немного, гудит, а потом подносит к моему рту кусочек еды и пытается запихнуть. Программа «симуляция бабушки» да и только, не хватает лишь функций исполнения колыбельной и вязания шерстяных носков. Отплёвываюсь. Если проглочу хоть немного — меня опять вырвет. Да и сомневаюсь, что от моего кишечника осталась достаточная для пищеварения часть. Отчаявшись меня накормить, механизм встаёт и идёт прочь, наверное, хозяину жаловаться.       — Нет, не уходи, машинка, — малодушно прошу, потому что не согреваемый больше бок мгновенно заледенел.       Притормаживает, чуть завалившись на сторону, делает шаг ко мне, потом снова останавливается. Не может решить, что же всё-таки приоритетней — чрезвычайная ситуация голодовки или прямая моя просьба. Её как-то по-человечески жалко. Собака, как она есть.       — Иди, ладно, — отпускаю.       Цокает прочь. Закрываю глаза. Пусть. Выбросите меня уже, как ненужный мусор. Одним хором меньше, одним больше… не первый и не последний я помощник Архивариуса. Любой на это согласится…       …сайл дёргает за руку, вытягивая её, вырывая меня из забытья, которого я так ждал. Вскрикиваю. Одна из чёрных конечностей держит мою руку навытяжку, другая же — обвивает её полосой ткани или, скорее, пластика, принимающего правильную форму.       Сайл склонил голову, сосредоточен, особенно в тех местах, где требуется совместить кости — перехватывает языком-щупальцем, царапает, конечно, сжимая, но всё правильно. То же самое проделывает и с другой рукой, расщёлкнув на ней браслет. Материал повязок, сначала бесцветный, прозрачный, высыхая, становится светло-розовым, твердеет.       — Ник потерпит? — спрашивает, показывая мне какой-то сосуд.       — Не сдохну, — слабо киваю.       Глухо ору. Это не просто обычная мазь для регенерации — адская смесь, в которую, судя по ощущениям, входит ещё более концентрированная кислота, чем в конче сайлов, перец чили и змеиный яд. Не жалуюсь, хотя моей жопе, кажется, теперь ещё хуже. Едва прикусываю зубами пальцы сайла, пытающиеся намазать мне скулу. Мало того, что болезненно, так ещё и движения чужого неаккуратные, слишком сильно давит.       — Больно? Ник, это…       — Ты — никчёмный, — тихо говорю сайлу, — заткнись.       — Ник…       — Заткнись, я сказал! — повышаю голос, — пошёл вон. Уходи. Уходи, блядь, совс…       Срываясь на крик, задыхаюсь, кашляю. Сайл поднимается в полный рост, стоит рядом. Отдышавшись, выплёвываю:       — Убирайся.       Молчит. Отворачивается. Уходит. Машина-изучатель снова подбирается ко мне, но уже не пытается накормить или пошевелить, просто остаётся рядом, нагревшись. Я переворачиваюсь на бок, скукоживаюсь, подтянув к себе бесполезные руки. Почти не больно уже, но… всхлипываю. Плачу. Навзрыд, жалко, протяжно, шмыгая носом.       За все три года унижений. За всё то, что пришлось пережить. За: «Ник — стая», произнесённое тихим синтетическим голосом. Несправедливо. Страшно. Одиноко.       Я просто маленький, потерянный мальчик. Не доучившийся в школе. За что мне — Рой? Насилие? Бесполезный этот Архивариус, который — обманщик. «Стая». «Защищать». «Заботиться». Сайлы — никогда не лгут, как же…       Сглатываю соль и горечь, трусь лицом о лежак. Никто не пожалеет меня. Никому нет дела. Лечить меня собрался, придурок чёрно-синий? Стыдно перед Роем, не можешь выбросить? Жалко? Сломали игрушку? Втягиваю в себя воздух. Поддался же боли и панике! А вот не сдохну теперь. Не сдохну. Переживу и такое. Увижу мир без вас, образины проклятые. А если уж и умру — то хотя бы человеком с мечтой.