Chorus

      Пока ещё сложно отличить реальность от бреда, но вот этот надоедливый, однообразный, но не ритмичный звук мне кажется знакомым. И не прекращается. Усилием всей имеющейся у меня воли разлепляю веки и поворачиваю голову.       Вот они, источники. Парень в шарфе, его блокнот и карандаш. Рисует. Я по-прежнему в своей комнате, сайла по-прежнему нигде не видно. А его машина, заметив, что я проснулся, оживилась. Я слабо отпихиваю моментально предложенную еду. Руки слушаются плохо, и в чём это они…       Вспоминаю. Блядь, не подох. Не подох!       Художник-«вампирёныш» поднимает голову, что-то оживлённо пищит, захлопывает блокнот и поднимается. Я с трудом, сопоставимым с работой всех чернокожих рабов семнадцатого века, сажусь. Жопа, естественно, мне за такой подвиг «спасибо» не сказала, но она хотя бы у меня ещё имелась.       Парень кидается ко мне, продолжая что-то отрывисто тявкать. Немчура, чтоб его, вместо человечьего у него — собачий. Я рассеянно шарю взглядом вокруг, потом наконец-то догадываюсь собрав мысли в кучу, и прошу машинку:       — Браслет и передатчик.       Естественно, она послушалась. С болью и неудобствами, вызванными повязками, защёлкиваю на руке мой личный сканер. Тёмно-лимонный. Ну такое себе состояние. Впрочем, я и так это чувствую.       Пока проделываю это и цепляю на ухо передатчик, «вампирёныш» уже наглым образом сел на лежак рядом, да ещё и взялся меня оглядывать.       — Руки убрал! — шиплю.       Испуганно дёргается, прячет руки за спину. Только тогда вспоминаю, что он их очень стесняется.       — Тебе что-нибудь принести? — робко спрашивает.       — Не-а, нет, — раздумываю, упаду или нет, если попытаюсь встать, — лучше поможешь мне искупаться.       Даже бездонный голодный космос моего желудка не смог бы сравниться с зудом во всём теле. Особенно немилосердно чесалась спина, да и вся кожа была липкой и отвратительно воняла.       У меня получается сносно встать и героически добежать до душа, потому что если бы я шёл, то точно бы упал, словив головокружение, а так уцепился за сантехнику и не потерял ни равновесия, ни достоинства.       Включаю воду и стою, наслаждаясь, несколько секунд, после чего спрашиваю у нерешительно так и сидящего паренька:       — Сайл мой где?       — Он будет рад узнать, что ты спрашиваешь! Работает. Или опять у них собрание.       Бросил меня на попечение мальчишки, вот же сволочуга. С другой стороны, я его заслал довольно грубо, по-моему, сайлы умеют обижаться.       — Давай сюда иди, — в очередной раз провалив попытку намылиться, зову парня к себе.       — З-зачем?       — Спину мне потрёшь, бля, не выёбывайся, сюда иди.       Ещё немного потупив, отворачивается, снимая комбинезон и шарф. Хотя он всё равно, что одетый — волосы, какой-то неправдоподобной густоты, у него едва ли не до пяток, и почти полностью его скрывают.       — Только не делай… странное, — осторожно ступает под струи воды.       «Да ты себя видел?» — чуть не сорвалось у меня с языка. Мальчишка и правда похож на вампира. Которого пытал Ван Хельсинг, не иначе. Шрамы. Множество. От ярко-алых до совсем бледных. Везде. На руках, ногах, плечах… но особенно — на лице. И не все из них ожоги от солнца. Что это? Ножевые ранения? А у этих круглых шрамов может быть только одно происхождение— окурки. Он весь как комочек страха. Плотно сжатый рот. Глаза — как у диснеевского оленёнка, потерявшего маму. Такие же печальные.       — Мне тринадцать, если что! — пытается защититься от несуществующей угрозы.       — Да хоть сто двадцать. Вот мыло, вот спина. Помогай инвалиду!       Выживший ребёнок. Усыновлённый сайлами. У них что, есть жалость? Сомнительно. Но сайлы не курят...       — Ник, — тихо спрашивает, — тебе не противно?       — В смысле? — оборачиваюсь через плечо.       — Ну, я…       — А что не так? — я понял, о чём он.       — Шрамы!       — У меня теперь тоже. Те ещё, — осматриваю ноги, про спину даже думать не хочется.       Лекарства, которыми нас снабжают сайлы, залечивают раны, восстанавливают функции органов. А шрамы — остаются.       — Сайлам — всё равно. А если кто-то не захочет с тобой общаться потому, что шрамы… а ты сам хочешь общаться с таким человеком?       Ненастоящий вампирёныш замер, прижимая кусок мыла к себе, глаза распахнуты и выражают осознание вселенской истины.       — Ты давай сам голову мой, русалка. И выбирайся, — выхожу, не обсохнув, с наслаждением встряхиваю мокрыми волосами.       — Я не русалка. Я Влад.       — Цепеш? — прыскаю.       — Сам хорош. Ник Нейм! — обиженно тянет.       — Уделал, — сажусь на лежак, раздумываю, смогу ли я влезть в комбинезон, и есть ли в этом смысл. — Скажи, что тут вообще делается, что произошло.       — Ты уже дня три умираешь, — отвечает, — иногда я сижу, иногда Маркус или его сайл. Но в основном всегда твой. Никому не разрешал за тобой ухаживать. Тут ещё такое дело… я выйду, расскажу.       — Угу, — киваю, потому что набиваю рот едой к вящей радости машины.       Обсохший Влад, совершив длинную перебежку к комбинезону и надев его, мешкает, что делать с шарфом. Наконец, просто повязывает его на шею, не скрывая лица, и даже чёлку с глаз убирает. Тянет загребущую ручонку к моей еде, я разрешаю, потому что третья порция в меня уже, наверное, не влезет.       — Так какое там дело?       — Новости плохие. Твой сайл вызвал на дуэль того, который тебя…       — Куда вызвал? — я пытаюсь устроиться так, чтобы у меня хотя бы половина тела не болела.       — Ну, у них есть место специальное…       — Ага, Арена. Ну так правильно, собственность я Архивариуса или нет?       — Ты не понимаешь, тот сайл… он в Улье вроде бога, что ли… он отец новой самки, которая только должна родиться. А ты нарушил «комендантский час».       — И что теперь, — возмущаюсь, — ему и закон не писан? Я же чужая «собственность»!       — Да пойми. Дуэли у них — насмерть.       — Ну, так ему и надо!       — Ни-ик, — Влад водит рукой перед моими глазами, — очнись. Тот сайл — Воин, ему лет пятьсот уже. А твой — Архивариус. Если он тебе ещё нужен…       То придётся засунуть обиду и гордость в жопу и смолчать. Так, получается? С другой стороны, паренёк прав, если подумать. Эта образина раза в полтора в холке моего сайла выше… пятьсот лет как воин! Самый крутой в Улье!       — А что будет, если сайл откажется от дуэли?       — Да ничего особенного, — пожимает плечами Влад, — компенсация какая-нибудь. И так весь Улей уже растревожили. Мой па… сайл говорил, что вызов был публичный, на главной площади. Успешный, можешь поверить?       — Я не разбираюсь в этом, — признаюсь. — Что это значит?       — Да то, что твой сайл достал зацепами обидчика. И выбил ему передний глаз!       — Нихуясь, — неосознанно улыбаюсь.       — Зря радуешься. Неизвестно теперь, примет ли отказ… И наши разговоры тут ничего не стоят. Все Архивариусы съезжаются обсуждать!       — Что обсуждать?       — Дипломатия, — разводит руками Влад. — Твой сайл с ними уже три дня бодается.       — Так, — поднимаюсь, — я, конечно, сайлова собственность. Но я ещё и его стая, поэтому пойду и узнаю весь расклад.       Парнишка смотрит на меня даже с каким-то восхищением, пока я надеваю комбинезон.       — Пойдёшь со мной? — спрашиваю.       — Нет. Я домой, наверное. Вдруг мой отец тоже вернулся.       — Тогда проводишь меня, — сверясь с браслетом, убеждаюсь, что нам по пути, и отталкиваю увязавшуюся машинку.       Это я на словах дофига герой. А вообще подумать забыл, прежде чем решать. Да и здоровье моё в таком состоянии, что меня терзают явные сомнения, дойду ли вообще. А уж что говорить и как себя вести… сымпровизирую что-нибудь.       Выйдя в общую комнату, замираю. Потому что меня встречает картина, висящая на одной из стен. Всамделишная: холст, масло, энтузиазм. На ней — мой сайл. Не узнать — невозможно, выписан чётко, до последней чешуйки. Задние ноги — согнуты, две передние — распрямлены. Изогнулся, наклонил голову, из приоткрытой пасти течёт вода. А рядом — я, голый, на коленях, с окровавленной спиной, вцепившийся в пластины сайла руками. Пью прямо у того из пасти, закрыв глаза, и меня обвивает язык-щупальце. Интерьер обычный, но свет более мягкий, рассеянный.       — Нравится? — улыбается Влад. — Я старался. Называется «Поцелуй».       — Оригинальные, бля, художества. Ты нормальный вообще?       — Я с натуры рисовал! — насупливается, копается в кармане. — Вот. Я успел сфоткать, потом рисовал.       Показывает мне снимок. Вот не получив подтверждение, я бы никогда не поверил. Всё тоже самое, только освещение плохое, у меня на руках повязки, а со спины сочится не кровь, а какая-то буро-жёлтая жижа. Художественное приукрашивание натуре пошло явно на пользу. Но я-то этого совсем не помню!       — Твоему сайлу понравилось, — пожимает плечами Влад, — только он меня всё выспрашивал, зачем людям поцелуй и как это вообще. Да мне тринадцать!       — Ну он у меня немного непосредственный, — хмыкаю, скрывая неловкость.       Проблема в этой ситуации одна. И нет, это не внезапная сентиментальность сайла, решившего украсить дом. То, что юный художник, не жалея, видимо, времени и сил, раз справился за столь сжатый срок, нарисовал мой первый поцелуй. Вот так вот. Планируешь себе роман, любовь/семью/детей/тупо потрахаться — нужное подчеркнуть, а потом… я просто пить хотел.       — Сам расскажешь ему потом. Может, и ещё раз поцелуешь! — Влад хихикает.       — Я сожгу твой шедевр, если ты фотку ещё хоть кому-нибудь покажешь.       — А все уже видели, — портретист моего позора открывает дверь, — ну, вы же стая.       — Да я тебя придушу, — угрожаю уже впустую, вздохнув.       Ославил меня на всю человечью популяцию Улья. Но вот некоторые сайлы, попадающиеся нам с Владом навстречу в коридорах, приостанавливаются и разглядывают меня по другой причине. Любопытно им, в связи с чем у них такое необычное событие в колонии. Ну, пяльтесь, пяльтесь. Лучше бы хоть бы один из вас мне помог, когда я лежал после изнасилования. Это теперь я — яблоко раздора, неведомая диковинка. А до этого — расходный материал.       Влад прощается со мной, и дальше, к тому месту, где работают старшие Архивариусы, я иду уже один. Под ещё более пристальными взглядами сайлов. А за одним из поворотов натыкаюсь на странное существо. Размером примерно с крупную собаку, но напоминающее слизня, с гладкой, блестящей кожей кислотных жёлто-алых оттенков, переходящих друг в друга. На мармеладного червяка похожее. Только овальное, выпуклое и усеянное ворсинками, на которых и передвигается, как великанская щётка.       Чужой. Такой же питомец кого-то из Архивариусов, как и я. Возможно, плотоядный. Возможно, ядовитый. Но уж точно — любопытный. Потому что удивился мне не меньше, чем я ему — поменял цвет, как каракатица, и открыл три странных глаза. Со зрачками, как у осьминогов или коз по форме, узкими, неправильно расположенными, по два на каждой серо-синей радужке.       — Привет, — сказал я нерешительно, но дружелюбно, и слегка пошевелил рукой, потому что чужой перегородил мне путь.       Моргнул, сменил цвет, ничего общего с цветовой схемой сайлов это не имело. Понятно. Контакт не налажен. Ещё немного меня поизучав, существо отползло в сторону и тихо пошуршало дальше, по своим делам, сочтя человека, видимо, недостаточно интересным и умным.       Ну, так и есть, а сам по себе я — очень усреднённый представитель, и знаменитым стал здесь по роковой и неприятной случайности. И вот сейчас пойду и выясню все обстоятельства!       Но не успеваю я и пары поворотов миновать, как навстречу вылетает мой сайл и резко тормозит напротив.       — Ник, — знакомый синтетический голос, — зачем пришёл? Ник не должен вставать!       — Тебя забыл спросить, кому и что я там должен, — ворчу.       — Пойдём, — сайл, не спрашивая моего разрешения, перехватывает меня поперёк туловища языком-щупальцем, притягивает под грудь и пускается бежать.       — Я тебе не куль с говном! — вырываюсь. — Отпусти, охреневший!       — Нет, — инсектоид категоричен, — Ника догонят Архивариусы. Не выпустят. Интересно.       — А, — смиряюсь, — ну тогда спасай.       Я согласен поизображать принцессу в беде, потому что дракон сайлов-Архивариусов, которого зовут Интересно — та ещё гадина, не спастись. А если чужих там пара-тройка сотен, и всем любопытно…       — Не смогут зайти сюда, — успокаивает меня Архивариус уже дома, выпустив из цепкой хватки языка.       — И хорошо. Предупреждать надо!       Переступает ходильными ногами, явно не зная, что мне на это ответить.       — Уходить? — спрашивает.       Не забыл, что я его прогнал. Хитрый какой. Нет уж.       — Оставайся. Только теперь «Ник спрашивает», — усаживаюсь на пол.       Сайл послушно устраивается рядом, наклоняет голову, чтобы лучше меня видеть.       — Как так вышло? — киваю я на картину, решая зайти издалека, а самые нужные вопросы оставить на потом.       — Хор. Дал…       — Нет. Сам сюжет. Когда?       — Ник хотел пить, — лаконичный комментарий.       Ладно, замнём, а то если сайл начнёт спрашивать про поцелуи, мы никуда не продвинемся.       — Как я? — задаю странный, казалось бы, вопрос.       На самом деле, браслет показывает только общее состояние здоровья, и не более. Сайл должен знать точно. Но ответ получаю такой же странный:       — Дорого.       Понятно. На моё лечение пошло много ресурсов. А кто виноват? Не ты ли, жук?       — Я слышал, будет дуэль, — стараюсь говорить как можно бесстрастней, хотя сайл всё равно не понимает интонации.       — Да. В дневной цикл.       — Завтра?!       — Да. Ник…       — Ты идиот!       Я, борясь с острой болью, обхватываю голову инсектоида руками, прижимаюсь. Точь-в-точь как Влад к своему «папе».       — Ник, послушай, — инсектоид хочет донести важное, — Ника заберёт Архивариус. Давно умер помощник. Не агрессивный.       — Замолчи! — пытаюсь ударить сайла по броне, но тщетно, — откажись!       — Нет, — тихо возражает, — Ник — стая. Ник — помощник.       — У меня не будет стаи, если ты, если ты… ребёнок! — хватаюсь я за спасительную надежду. — Твой сын!       — Стая позаботится. Заберёт. Воспитает.       — Как ты всё порешал! А обо мне ты подумал? Меня ты спросил? Ты мне… небезразличен, между прочим!       Я отчаянно вцепляюсь в его броню. На самом деле, как бы я ни был обижен или зол на этого безрассудного, глупого, наивно-простого чёрно-синего сайла, я целиком и полностью зависел от него. Вся моя жизнь была в его распоряжении… и это было лучшим, что могло бы быть! Я не хотел в услужение к другому Архивариусу! Если честно, я не хотел и в человеческий город, на старую работу. Да и мир до прилёта Роя поистёрся в памяти, как несбыточная мечта. Больше всего я хотел прижиматься к чёрным пластинам, засыпая в тепле, и зная, что мне ничего не угрожает, когда сайл рядом… простые желания выжившего.       — Ник будет в безопасности, — отвечает, полосы под фиолетовыми глазами — цвета неба с перистыми облаками, — Ника не тронут. Ник не приз.       — Я о тебе волнуюсь, придурок, — глажу Архивариуса по пластинам, — только о тебе!       — Единица Роя не боится смерти. Рой боится только смерти самки.       — Я боюсь. Я боюсь твоей смерти, — стискиваю чёрную шкуру до боли в руках.       — Не бойся, Ник. Будь уверен. В дневной цикл Ник увидит смерть.       И всё это спокойно. Я понял. Он уверен, что ему не победить. Уверен, что умрёт. Сайлы расчётливы, не верят ни в удачу, ни в чудо. Но я — не сайл. И у меня болит глубоко в груди, под грудной костью — давящие спазмы.       — То есть, — мой голос предательски вздрагивает, — ты уже всё решил? Заранее сдался? Думаешь, не победишь?       — Ник, это неравный бой. Формальность. Условность. Защитить Ника. Стаю.       — А вам обязательно драться честно?       — Нет понимания.       — Ну, допустим, я его перед боем отравлю. Или топором ногу отхреначу!       — Не получится.       — Я образно! — раздражаюсь.       — Правил нет. Побеждает выживший.       Что-то в этом было. Не идея, не план. Так, витало в голове, нечёткое и не осмысленное. У меня оставалось чуть больше двенадцати часов, чтобы что-то придумать. Или смириться и «увидеть смерть».