Chorus

      Жить урывками мне нравилось всё меньше. Да и просто жить. Особенно если перед глазами, стоит только их открыть, каждый раз — тот же потолок. Мертвенно-серый. Цвет ячеек в осиных гнёздах, которые я на спор сбивал палкой из-под карнизов. В детстве. В иной жизни, что вспоминается как будто сквозь закопчённое стекло. Такое, через которое можно смотреть на нечто слишком яркое, не боясь ослепнуть.       Сейчас же — существование, состоящее из череды унижений и непрерывной почти боли. Такой, что хочется никогда не просыпаться, остаться в душащих объятьях беспамятства, лишённых снов. Никто в Улье их не видит, и каждое бессознательное забытьё — провал в бездну. Поэтому и чувство времени полностью теряется — нельзя сказать, проспал ты час или год. Может, узнать время суток хотя бы, или как это здесь называется, цикл?       Пытаюсь сесть, и если на локти у меня получилось опереться, то дальше… хочется заорать. Всё от поясницы ниже — остаётся абсолютно неподвижным и бесчувственным. Даже тупая внутренняя боль, мой теперь бессменный спутник — как будто обрывается. Ну всё, видимо, приехали, конечная. Парализовало. Удивительно, что этого раньше не случилось, вот что.       Я остаюсь странно-спокойным. Подозреваю, что меня опять накачали какими-нибудь лекарствами, чтобы я, драгоценный эксперимент, не издох. Да сколько можно уже!       С тела исчезли полосы краски, как и не было. Браслет, когда я поднёс его поближе к лицу, засветился приятным оттенком зелёного. То есть получается, что паралич не опасней какой-нибудь царапины, так? А ещё в голову приползла ленивая и лишняя мысль о том, что регулировать индикацию от зелёного к красному — человеческая, а не сайловая, условность. Пытаюсь прогнать её и другие, решив осмотреться.       Комната всё ещё моя, но не та, что «имитирует среду естественного обитания», а в передвижном доме Мэлло. Только в ней, похоже, затеян ремонт: стены и пол частично разобраны, около суетятся две машины необычной конструкции. Мало того, что не разбудили меня, так ещё и сейчас аккуратно режут покрытие стены абсолютно беззвучно, мне даже на секунду кажется, что я оглох, или что нас разделяет толстое стекло.       Но обычный шум Улья, напоминающий отдалённый гул, никуда не исчез, да и я вполне слышу собственное хрипловатое дыхание. А вот если машины даже при строительстве не шумят, сайлы тоже тихие, бои на Арене далеко не каждый цикл — что вообще создаёт шумовой фон? Ветер снаружи? Очередные порождения больного и усталого мозга, отравленного неизвестными веществами, вот это что. И всё от безделья. Или холода.       Хоть я и укрыт какой-то однотонной-сероватой, плотной и тяжёлой тканью, напоминающей что-то среднее между той, которая «родильная» и обыкновенным плотным одеялом, всё равно прохладно, а воздух в комнате и подавно дарит ощущение той ещё свежести. Изучателя Мэлло рядом нет, греть меня было нечему. Или некому? Насколько развита индивидуальность у машин Роя?       Вот, вот когда я бы мог задавать целый ворох умных вопросов! Только некому сейчас. Да и я бы вопросы не задавал, а только возмущался своим положением.       Пробую сесть. Выходит почти никудышно, как будто полтела у меня от плюшевой игрушки. Сдёрнув ткань, обнаруживаю, что полностью голый. Зато хотя бы целый. Ощупывание ног приводит к довольно неоднозначным результатам — кое-какая чувствительность у них ещё сохранилась, боль от щипков не ощущается, а вот сам факт прикосновения — да. Хоть что-то. Пару лет реабилитации я снова хожу! А до этого, видимо, смерть. Теперь уже от скуки.       Пару раз окликиваю машин-строителей, но тщетно. Впрочем, не то чтобы я удивился, слышать могли далеко не все изучатели, а что бы строители… Можно было, конечно, помахать руками, или как-то иначе привлечь к себе внимание, но как знать, какие у них инструкции насчёт меня, не сочтут ли помехой в работе. А как расправлялись сайлы и их механизмы с теми, кто сопротивляется, я ещё не забыл. Сглатываю тугой нервный ком. Хотя, казалось бы, кошмары уже меня не мучают.       Голова постепенно проясняется, в неё закрадывается не только покалывающая, пока ещё лёгкая, боль, но и некоторые идеи. Например, что браслет на моём запястье — не просто монитор здоровья и красивая манжета с зигзагом. Можно носителя такого знака вызвать. Архивариуса. Моего Архивариуса.       Но в качестве идеи это выглядело просто и понятно, а вот когда дело дошло до попытки реализации — я вновь почти бесцельно тыкаю вкладки, пытаясь хоть как-то сообразить, как это работает. Я только в механике немного соображаю, ну… телефон использую. Как и все. Ничего особенного. И имею почти полное отсутствие пространственного мышления в довесок. Зато у меня предостаточно времени и больше никаких других возможностей себя развлечь.       Ещё вариант, где я засыпаю или просто жду, когда за мной придут поухаживать. Но его отбрасываю, потому что заснуть, когда рядом ходят две посторонние машины, а сам я не могу даже лечь поудобней, не получится никак.       Минут трачу изрядно, но всё оказалось намного проще, чем я думал — значок зигзага во вкладке, где высвечивалась моя биометрика, я ошибочно принимал за стилизованную пульсовую волну, эдакую пометку. Забыл, что у сайлов нет никаких украшений. И надо было всего-то, что подержать её пальцем, пока не изменит цвет. По крайней мере, именно это я и сделал, и в меня ткнулась огромная чёрно-синяя морда через какое-то совсем уж незначительное время.       Мэлло. Совершеннейшая радостная собака, только инсектоид. Со светящимися голубым и белым полосами под глазами, и со своим синтетическим:       — Ник.       — Ну я, я, — отпихиваю руками пасть сайла подальше, потому что острые пластины впились в плечо.       — Есть? Пить? Врач? Чиститься?       — А у вас есть различие между есть и пить? — вместо чего-то вразумительного выдаю я одну из химер, порождённых разумом.       — Нет. Другой обмен. Почти не нужны жидкости.       Мэлло отвечает тут же, как будто всё так и должно быть.       — Однако вы нажираетесь бензином.       — Жидкости — еда.       Вот, удачное я подобрал слово. Общесмысловое. Нажираются.       — Есть? Пить? Врач? Чиститься? — повторяет сайл в точности свои вопросы, как будто он на них запрограммирован.       — Ничего и новые ноги, — бурчу. — Что со мной опять?       — Не больно. Нику не больно. Мэлло просил. Блокада.       Отступив и наклонив голову, Архивариус нерешительно переступает передними конечностями. Не может выразиться ясней, опять не хватает ему слов, а мне — смысла.       — Какая блокада? Ленинградская? — злюсь.       — Лекарства. Нику дали лекарства. Внутрь.       Вот, так уже понятней. Только что это за таблетки-то такие?       — И прорыва этой блокады тоже два года ждать?       — Нет понимания.       — Ну, когда я двигаться смогу?       Приходится перефразировать. Как будто с ребёнком общаюсь, который не знает о сарказме и прочих вывертах, принимая всё за чистую монету. Даже хуже. Дети быстро учатся понимать интонации, и не верить всему, что говорят. А сайлы обитают в своём, стерильно-логичном информационном мире, где единственная ложь, которая может существовать, — заблуждение от недостатка данных.       — В следующий цикл. Через два цикла покинем Улей.       — То есть как? Зачем? — вновь пытаюсь сесть, но тщетно.       — Работать. Мэлло — Архивариус. Ник — Архивариус.       — То есть как? Что… а что… делать? — сбиваюсь я на лепет.       — Ник — единица Роя. Рой. Должен приносить пользу.       — Ага, — огрызаюсь. — А этот твой Рой мне что?       — Условия жизни. Машину. Одежду. Еду. Тепло. Защиту. Рой дарит тебе Рой.       Последнюю фразу Мэлло произнёс, подняв голову. Вроде как это должно было что-то означать, но пока я видел лишь сплошные проблемы.       — А потом, когда я не смогу выполнять вашу работу, потому что я, блядь, человек, Рой меня вышвырнет! Или что у вас делают с беспомощными!       — Ничего, — Мэлло вновь наклоняет голову, чтобы лучше меня видеть, — Рой каждой единице найдёт выполнимую работу.       — А если я не хочу? — возмущаюсь, сложив руки на груди.       — Нет понимания.       — Не хочу. Не буду. Просто так.       — Нет понимания. Единица должна.       — Зато я понял, — выдыхаю. — На самом деле у вас нет свободы воли, ведь так? Как там? «Рой должен лететь?» Вы — один послушный организм. А у клеток не бывает собственных желаний!       — Единицы желают, — возражает мне Мэлло. — Рой должен лететь, каждая единица желает, чтобы Рой летел. Зачем желать другое?       И ведь задумаешься же! Зачем, если тебя с детства этот Рой растит, воспитывает, не бросает, обеспечивает всем для жизни и развития? Зачем им ненавидеть и не подчиняться системе, если личной выгоды этим не достичь, а занятием любимым делом, которое по душе — да?       Тихо усмехаюсь. Нет у сайлов понятия бога. А значит, и никаких «бессмертных душ» тоже нет.       — Мэлло, — уже смирно спрашиваю я, — а куда сайлы деваются после смерти?       Прежде, чем ответить, Архивариус подогнул ноги и лёг.       — В преобразователь.       — Нет, не тела… то, что внутри. Душа… личность, память, — подбираю слова точно так же, как раньше, надеясь на понимание.       — Единица становится Роем. Отдаёт память.       — Но… эмоции, чувства… если бы ты умер, что бы запомнил Рой обо мне, о нас? Сухие факты? Информацию?       Осекаюсь. А что было-то? Кроме них? Это лишь я, как дурак, переживал, расстраивался… много чего ещё, а Мэлло… не знаю. Было интересно?       — Да, — получаю честный ответ. — Только информацию.       — Значит, когда вы умираете, вас больше нет? Совсем-совсем нет? Но это же… грустно.       — Нет, — немного подумав, отзывается Архивариус. — Рой остаётся. Летит. Благодаря единице. Каждой единице, живой или мёртвой. Не грустно.       Замолкаю, обхватив себя руками, даже не заметив того, что, в общем-то, мне удалось сесть. Осознаю. Пытаюсь осознать. Понять эту простую, но в тоже время такую чуждую философию жизни. А, главное, побороть себя, и принять тот факт, что это — лучше. Во много раз лучше всех этих беспомощных фантазий о загробном мире, рае, аде, сансаре и прочей эзотерической чуши.       А ещё сайлы не боятся. Им неведом самый главный страх человеческой жизни, такой, что преодолевшие его считаются героями. Страх смерти.       Мэлло двинулся настолько плавно и бесшумно, что я опомнился только тогда, когда вокруг меня обвились его дополнительные конечности и слегка сжали. Но в этом не было угрозы, наоборот, это странным образом напоминало…       — Мэлло, а что ты делаешь? — осторожно спрашиваю.       Может, это ещё один какой-нибудь странный ритуал, о согласии на который меня не спросили, а приобрету я ещё больше неприятностей.       — Объятья. Хорус так делает.       Моё нелепое предположение оказалось верным. Обнимашки. От огромного инсектоморфа, которому раздавить меня — раз плюнуть, а такие неловкие, как будто на первом свидании в жизни.       — Правильно? — уточняет Мэлло.       Киваю, но вспоминаю, что он не может меня видеть — я ровно под его головой, прижат к грудным пластинам. И уже, если признаться, почти против воли разнежился в охватившем тепле.       — Да, — отзываюсь вслух. — Но зачем ты это делаешь?       — Нику грустно.       Я только собираюсь возразить, что ничего мне не грустно, и даже ноги, кажется, уже начинают отходить, по покалыванию похоже, что как после укола, но Мэлло продолжает:       — Хорус не хранит память. Хор умирает один. Всегда один. Умирать одному — грустно.       — И страшно, — полушёпотом добавляю я.       — Ник теперь единица Роя. Не страшно. Не грустно.       — Но я же его «не слышу», — вяло возражаю.       — Вот. Память, Ник.       С этими словами сайл протягивает языком откуда-то сверху, наверняка из пасти, странный предмет, висящий на шнурке.       Высвободив одну руку, перехватываю. Что-то вроде амулета или талисмана, кристалл в сетчатой оправе. Но если рассмотреть поближе, заметно, что за сотнями полированных граней скрыта многослойная структура, отражающая свет как бы изнутри, и преломляющая его мириадами искр.       — Что это?       — Рой хранит на них информацию. Память, что больше не нужна. Что не используют.       — И как ей пользоваться? — взвешиваю на ладони камушек, оказавшийся неожиданно тяжёлым.       — Через изучатель.       — О, у меня будет своя машина? — оживляюсь.       — Да. В следующий цикл соберут.       — Теперь я настоящий, видный Архивариус. Может, у меня ещё и полосы будут?       — Ещё? — уточняет Мэлло.       — В смысле «ещё?», — начинаю фразу, но осекаюсь.       Они уже есть! Верчусь в «объятьях» сайла, пытаясь разглядеть через плечо, но то ли ничего там нет, то ли я недостаточно гибок.       Мэлло же, видимо, расценив всё по-своему, выпускает меня, втягивает конечности под пластины, и ложится на противоположной от работающих машин стороне, слева, но теперь уже рядом, так, что его голова находится около моих ног.       — И где они? — спрашиваю, на самом деле уже догадавшись, и одновременно не желая принимать правду.       — Ник не видит? У дыхательных щелей.       На лице. И значит, то, что я был на всеобщем обозрении под папуаса размалёван, это была так, прелюдия. А теперь мне придётся ходить с двумя зигзагами на носу, кто бы знал, какого ещё цвета, хорошо, если белого. И что-то мне подсказывает, что стирать их будет нельзя.       А самое странно-комичное, что для Архивариуса это «как положено». Значит, весь Рой так считает и пытается подогнать меня, другой биологический вид, под свои рамки. Но получается же!       — Мэлло, — окликиваю сайла, и он реагирует на это свечением полос у глаз, — а эти машины что делают?       — Отопление. Ник мёрзнет, Ник может умереть.       — Наконец-то дошло! А раньше можно было, когда я мёрз, как собака?       — Нет, Ник. Ресурсы. Ограничены…       — Я понял, — перебиваю неловкие попытки сайла объяснить. — Мне уже начинает нравиться быть частью Роя. Но я теперь… твоя «стая». С этим что делать?       — Нет понимания.       Едва не чертыхаюсь. Придётся теперь объясняться, пытаясь хоть как-то обличить неловкость в слова:       — Ну… если всегда так нужно, как ты делал… мне больно было, и… я не смогу работать, если так будет! — хватаюсь я за спасительный аргумент.       — Не нужно. Не бойся, Ник.       — Я не боюсь, — стискиваю кулаки так, что кости ноют, — но ты делал мне больно. Долго. Публично. Опять, опять и опять! А я… я должен был улыбаться!       Сдерживаю злые слёзы, выступившие на глазах. Унизительно. Как же это было унизительно!       — Не смог сразу. Не хотел. Знал, что Нику больно, — Мэлло перешёл на обезличенные фразы, нервничает.       — Знал и продолжал, — зло выдыхаю, но поднимаю руку, прерывая возражения или объяснения сайла. — Так было нужно, ритуал. И сколько ещё таких будет? Сколько раз меня ещё разденут и распнут, сколько раз надругаются? Я устал, Мэлло. Я просто устал.       Ложусь и, после некоторых усилий, поворачиваюсь на бок, отвернувшись от сайла. Мне холодно, и ноги уже чувствуются, но как огромные тюфяки, набитые острой соломой.       Но ткань-одеяло натянуть не успеваю, меня опережает Мэлло, укрыв меня им аккуратно и заботливо. Где он только информации нахватался? Может, фильм какой человеческий посмотрел? Только разве есть фильм, где одеяло поправляет языком-щупальцем инсектоморф с другой планеты?       — Я спать буду. Ты здесь останешься?       — Да, — просто отзывается сайл.       — А тебе разве не нужно работать?       — Нужно.       — Так, а что ты лапы пролёживаешь здесь? Мне ничего не нужно, можешь не сторожить!       Интересно, а то, что я вылёживаюсь, вместо того, чтобы пытаться начинать работать, это ничего? Хотя я уверен, что мне уже оказывают всякие послабления, и будут оказывать и дальше — впахивать по несколько суток подряд, как сайлы, я просто физически не способен. А сейчас только лежать, ныть и ворчать могу.       — У единиц есть время на общение.       — Особенно со стаей? — усмехаюсь.       — Да.       Ворочаюсь, но, как ни странно, пригреваюсь и наваливается сонная дрёма. Сайл никуда не уходит, я слышу его пульс за спиной, ровный и убаюкивающий. Нашёл время со мной, как со «стаей» общаться, тоже! Я же и вопросов больше не задаю, и точно уже совсем скоро засоплю в две ноздри… виноват, «дыхательные щели»! Да кто знает, что в его глазастой голове или где у них там мозг, происходит! Может, он передёргивает на меня, пока я сплю. Кстати, интересно, чем он это делает? Языком? Или передними конечностями дотягивается? А, может, в Рое вообще так не принято? Очередные дурацкие вопросы…