Chorus

      Специально не смотрю, но взгляд нет-нет да и выхватит часть отражённого от полированного корпуса машины лица. Обычного, сосредоточенно-утомлённого, с ярким шрамом на скуле, но… ещё и размеченного серебристо-белым.       Полосы, знак Архивариуса, нестираемые, тонкие, почти изящные, точно и ровно повторяют надлежащий зигзаг в очаровательной миниатюре, и не делают меня похожим на папуаса. Но и не заметить их — невозможно. Хорошо, что у меня пока нет обязанностей — ни формальных, ни по совести. Возиться с выданной мне машиной-изучателем, синевато-серой, новенькой, перебирающей ходильными лапками как будто в нетерпении, пока я упорно, хоть и с сомнительным успехом, пытаюсь передать ей мысли, не в пример интересней. И человеческого общества совсем я не лишён — позади меня в комнате с преобразователем возится Белоснежка, который явился без приглашения, а теперь пытается меня разговорить через открытый дверной проём:       — Вылез бы из норы, посмотрел, как сайлы в «Лего» соревнуются. Уржёшься.       — Соревнуются? Кто больше сожрёт, что ли? — раздражённо бурчу, оформленная мысль снова сорвалась, изучатель опять зажёг индикатор ожидания.       — Веселей, говорю же, пойди посмотри, мать моя, под себя сходишь от смеха!       Переводчик подал безупречный сигнал в мозг, но звонкое «Mamma Mia» достигло уха раньше. И абсолютно понятно и так.       — Если ты уже это видел, то, надеюсь, переоделся, прежде чем ко мне идти?       — Тебе никогда не изменяет оптимизм, упрямство и чувство юмора. Я серьёзно стараюсь тебя расшевелить, а то ты заперся здесь, как отшельник.       — Ну ладно, — тяну и сажусь на пол, в очередной раз хоть временно, но сдавшись, — что они там такое делают невъебенно смешное, что это нужно видеть? Башни строят, в войнушку играют?       — Ник, ругайся, пожалуйста, попроще, ты не представляешь, какой перевод выходит, — просит Белоснежка, даже высунувшись из проёма по пояс. — Не знаю, как их забава называется, только они соорудили большую однослойную площадку из «Лего», и пытаются прикрепить туда детали сверху. Уровни сложности есть, по размеру детальки.       — И чего в этом трудного? Трёхлетние дети справятся.       — Я же говорю, лучше посмотри, — Белоснежка подходит ко мне, — они их в руки берут и разбегаются. Не видят же под собой.       Кажется, теперь до меня дошло. Мэлло, когда «обнимал» меня, не видел. У сайлов под мордой — слепая зона. Но играют… надо же. Сайлы, как мне казалось, существа слишком целеустремлённые и серьёзные, чтобы играть, разве что за людьми повторить.       — Может, и посмотрю. Ты закончил?       — Вроде бы да. Конечно, я не Гордон Рамзи, но лучше, чем было. Только выбор будет пока случайным, получишь то ли пасту, то ли пиццу, то ли лазанью… как повезёт.       — Это я понял. Не понял, зачем ты вообще это делаешь.       — Потому что я повар, и это всё, что я умею. Готовить. Даже на такой технике научился, — Адам садится рядом со мной на пол.       — Я не это спросил, — раздражаюсь.       — Ты вообще, что ли, ничего не знаешь? Твой сайл не рассказывал?       Мотаю головой. Я немного злюсь, и даже обижен. Мэлло забегает только узнать, как у меня дела, не нужно ли чего, проверить своего детёныша. И всё. Да, я понимаю, что работает, что ему надо доказывать свою полезность Рою, и что времени «на стаю» у него, вероятно, больше нет, но… я уже привык к нему, и находиться одному в доме — скучно, несмотря на то, что и у меня, как назначенного Архивариуса, дел по горло.       — Как всегда, революция прошла мимо её героев. Странно, ты творишь какую-то самоубийственную чушь, а последствия — как у великих подвигов. Я почему тебе помогаю… сайлы решили усыновить Влада. Принять в Рой. И теперь у него есть шанс, ему достанут любые лекарства… что угодно. Он будет жить… может быть, очнётся, — Адам запинается, отводит глаза. — Если тебе что-нибудь понадобится… что угодно, то я…       — Это же не всё? — прерываю его.       Белоснежка медлит, но потом всё же делится:       — Со мной впервые поговорил мой сайл. Как… как с человеком. Спросил, что мне нужно, что интересует. Как будто извинялся. Ник, мне кажется, в Рое до тебя понятия не имели, что насилие причиняет нам не только физическую боль.       Надо же. Похоже, я действительно совершенно случайно запустил какие-то процессы в обществе сайлов, и к мнению Мэлло теперь ещё больше прислушиваются, поэтому-то он и нарасхват, и загружен. И вполне может оказаться правдой, это незнание. Телепатический контакт с людьми не установить, а если изучать наши источники не очень глубоко — культ потребления, насилия, секса. Тонко чувствующими и духовными существами мы ни разу не кажемся. Низший класс. Тупые и опасные.       — И что ты попросил? Трахать себя пореже? — выплёвываю.       Не знаю, почему раздражён, никаких причин и поводов срывать злость на Белоснежке у меня нет. Наверное, дичаю без человеческого общества.       — Куда ещё реже? — Адам не обижается, а почти улыбается. — Теперь ещё и осторожней вести себя будет, вообще заживу, как король. Книги я просил. Продукты, что ещё остались. Приправы. Хочу готовить и учить их машины. Потому что если Влада заберёт Рой… я сделаю всё, чтобы полететь с ним. Хотя мы все вроде как обречены на это. И тебе, отшельник, придётся переехать назад в комнату Принца. Ах, извини, твою.       — Зачем это? — бурчу.       — Да я тут совершенно случайно узнал, что состав атмосферы нашей планетки и гравитация сайлам хоть и подходят, но некомфортны. И не меняют они их только чтобы туда-сюда адаптироваться не приходилось, когда из Улья выходят. Вот и построят нам «экосистему». Изолятор, проще говоря. Пока что есть жилые помещения, но скоро откроют столовую, игровую площадку, даже что-то похожее на мини-парк. Если повезёт, бассейн нальют, или ещё какой водоём сымитируют.       — А что, для всех инопланетян то же самое?       — Я поражаюсь, Ник! — вскликивает Адам со свойственной его народу экспрессией. — Ты в Улье живёшь, с тобой даже Архивариус общается, а ты вообще как будто Рой только сегодня увидел. Конечно то же самое. Я был только там, где водятся эти… которые на слизней похожи. Там болото у них, жарко, как в сауне, и красивые не то колонны, не то деревья.       — Тоже хорош, побывал, а ничего и не разузнал.       — Не хочу сдохнуть от аллергии, знаешь ли. Там повсюду белок инопланетный. Хотя, если совсем честно, я бы поинтересовался, как их еда на вкус.       — Или как они сами будут шкворчать на сковородке.       Белоснежка хмурится:        — Вот из-за таких наклонностей нас только что не истребили. Разумных есть нельзя!       — А насиловать и убивать можно. Поговорим о двойных стандартах?       — К лучшему, что ты тут один сидишь, как гуру. Только к тому за мудростью приходят, а к тебе за порцией ненависти ко всему живому.       Белоснежка встаёт и собирается уходить, и уже приоткрыв входную дверь, проведя браслетом, бросает:       — А ведь я не смеялся над твоими полосочками.       — Ещё бы ты так сделал, — бурчу. — И единственное, что мне от тебя понадобится, когда мы вернёмся, это огромная пицца. И чтобы она была похожа на пиццу, а не на кусок рыхлой грязи!       — Если найду пригодную муку — обязательно, — улыбается. — Только тогда вспомнишь, зачем тебе задница.       — Такой-то ты повар, — хмыкаю.       Хотя дело не в том, насколько хорошо будет приготовлено блюдо. Еда, которую нам предоставляют сайлы — переваривается полностью. Иногда только можно вымучить из себя немного слизи, и всё. Девушки были бы в восторге, потому что настоящие принцессы, как известно, не какают.       При воспоминании о принцессах передёргивает. Это слово теперь намертво спаялось в памяти с безумным выражением лица Маркуса и его смехом. Когда остаюсь в одиночестве, осознаю, что вообще перестал замечать, что Адам — альбинос. Воспринимается совершенно обыденно. То ли привык к нему, то ли просто уже реакция на всё необычное притупилась. От перегрузки.       Но Белоснежка в чём-то всё-таки прав, вечно куковать в круглых стенах мне вредно. Да и моей собственной машине надо бы показать, где находится моё второе, грозящее стать постоянным, обиталище. Втолковать ей по карте, где это, я точно не смогу.       Осторожно глажу полированный бок изучателя, как можно чётче думаю «пойдём». Слушается. Простые команды у меня уже получаются. Совсем простые. Две. «Пойдём» и «стой». Что-то сложнее я то ли не могу сформулировать, то ли машина — понять.       Как только Мэлло притащил мне её, блестящую, как ёлочная игрушка, и она среагировала на моё прикосновение — я обрадовался. Но теперь всё не так эйфорично, управлять автоматами как это делают сайлы, увы, невозможно. Но можно хоть приблизительно научиться, Белоснежка вон, учит же преобразователи вкусам. Кстати, неплохо было бы попробовать его успехи.       Кусок, что мне достался, имеет странный рыбно-лимонный вкус с нотками кукурузы и креветок. Довольно остро, к тому же, приходится опустошить три шарика с водой, пока ем. Не то чтобы несъедобно, но такого я никогда не пробовал. Надо бы спросить, как хотя бы называется это чудо кулинарных изысков памяти, хотя я рискую выглядеть тупицей. Может, в следующий раз попадётся какой-нибудь гуляш.       Изучатель всё так же неотрывно и доверчиво следует за мной и снаружи дома, в коридорах Улья. Мимоидущие сайлы не обращают на меня внимания, и это немного странно. Можно подумать, у них каждый день случается, что представитель другой расы становится единицей Роя. Хотя дело как раз именно в этом. Я уже единица Роя. Такая же, как все. С чего бы мне особое внимание?       Играющих сайлов я по дороге нигде не встречаю. То ли разошлись уже, то ли место знал лишь Белоснежка. Впрочем, Улей настолько огромен, что сайлы, наверное, на разных его концах телепатическую связь теряют, и без чётких указаний и карты не найдёшь даже Арену, не то что группу инсектоидов с «Лего».       В общей комнате сидит только рыжий парень, снова читает. На меня бросает лишь быстрый взгляд, и сразу опускает глаза. Книги. Может, у него такой метод забыться, сбежать из реальности, изуродованной прилётом Роя, в иные, фантастические, придуманные миры. Прожить чужие жизни, когда своя — ни к чёрту.       У комнаты меня ожидает сюрприз. А именно — Мэлло, который даёт какие-то указания машинам того же типа, или даже тем же самым, что проводили в передвижном доме отопление. Что-то отмечает росчерками языка по покрытию стен и двери.       — И чем ты занят? — окликиваю его.       Не слышит, но увидел, обернулся и развернулся, приветливо зажёг полосы под глазами, уже привычным цветом, смесью голубого и бежевого. Я так и не спросил об этом, может, он означает просто меня в поле зрения, да и всё.       — Ага, и тебе привет, — говорю вслух, хоть и бесполезно. — Занят ты чем? — на дверь уже показываю.       И тут же укоряю себя за глупость. Ну поймёт он меня, а дальше? Как ответит? Но ко мне приходит неожиданно удачная идея — толкаю свой изучатель вперёд, к сайлу, приказываю вслух и мысленно:       — Помоги ему.       И слушается же! Может, теперь я подумал «громче» или конкретней, осмысленней… В любом случае, изучатель послушался, и уже Мэлло положил на него «руку».       За мгновение до того, как он заговорил, внутри пробежало электрически-быстрое, малооформленное желание-осколок: «…до меня… …по коже…», и исчезло, как только я услышал синтетический, непривычный голос:       — Здравствуй, Ник. Перестроить дверь. Не войти.       — Да? — изумляюсь и замечаю, что дверь действительно узковата, сайл не пройдёт, даже перевернувшись на бок. — А раньше ты как туда попадал? К Принцу?       Упоминание прозвища его бывшего помощника сайлу, видимо, неприятно, отвечает он далеко не сразу:       — Не входил.       — И что, он сам к тебе каждый раз выходил? Или ты его упрашивал? — не знаю, зачем, но ковыряюсь в этой явно болезненной теме.       — Нет. Ловил, — лаконично, явно неохотно и нервно отвечает Мэлло.       Конечно. Язык сайла легко дотянется до любого уголка этой мини-квартиры, и ничто его не остановит. И зря я затеял расспросы — моя хрупкая, почти подсознательная иллюзия «хорошего Мэлло» опять даёт трещину. С Принцем он не церемонился, да так, что его вконец смятенная душа нашла способ покинуть тело через петлю под потолком. И обращение со мной — просто другая, более совершенная стратегия общения. Которая, однако, принесла неожиданные плоды — вряд ли Мэлло рассчитывал, что я стану Архивариусом. То есть, я хочу верить, что он на это не рассчитывал.       — А меня не нужно ловить, я сам выйду. Всегда. Куда ж я денусь.       Интонаций голоса ему не уловить, и уж точно не заметить обречённую усталость. Но нытьё не изменит правды — теперь уже никуда не деться, и все мои наивно-оптимистичные планы по выживанию в мире после отлёта Роя рассыпались, как карточный дом в ураган, и почти забыты. Я сам себя угробил и отдал Рою. Сомневаюсь, что он сохранит в себе единицу, которая вдруг взбунтуется.       — Не Ник выйти. Мэлло — войти, — сайл явно волнуется, поэтому вновь сбивается на отрывистый говор, — Быть внутри. С Ником.       — Да ты там едва ли поместишься и мебель развалишь. Зачем тебе это?       — Нику удобно. Сделать.       — То есть ты думаешь, что мне будет удобней, когда твоя туша займёт всю комнату, будет следить и доставать?       Осекаюсь. Но поздно, слова уже вырвались, и произвели на Мэлло эффект сродни обиде:       — Нет. Как Ник захочет.       Опускает голову и машины-строители синхронно разворачиваются от двери и шагают прочь.       — Так, стоп. Делай дверь. Вдруг со мной что-нибудь внутри случится?       Конечно, причина притянутая, даже если я там загибаться буду, можно же достать языком-щупальцем. Но я в некотором роде компенсирую страх, ведь почему-то только когда Мэлло рядом, я чувствую себя защищённым. И если тогда, когда меня насиловал Маркус, вжимая в оранжевый диванчик, я и мысли не допускал о том, чтобы меня защитил или спас сайл, то сейчас… всё по-другому.       — Ты управишься до нашего отъезда?       Уже в следующий цикл Мэлло обещал забрать меня с собой, в своё очередное путешествие за информацией. Научить меня, как быть Архивариусом, рассказать о Даре и ещё кое о чём, что пока — тайна. Предвкушение ворочается в животе, требует, чтобы я или поддался ему, или отвлёк себя работой.       — Да. Не долго.       — Только старую дверь не перерабатывай или что ты там хотел с ней сделать. Она очень дорога́ мне. Как память.       Не сама дверь, конечно же, дался мне этот кусок какого-то композита. Кривоватая надпись с завитушками на ней. Память о Владе, который… может никогда не проснуться. И только такие мелочи и будут напоминать о том, что он когда-то улыбался.       — Как родильная ткань? — зачем-то пытается уточнить Мэлло.       А я не ошибся, решив, что это ценная вещь для сайла. Может быть, вообще единственная, что он может назвать своей в полной мере — и машины, и дом, и многое другое — собственность Улья. А кусочек наследуемой тряпки Улей не отберёт. Качаю головой:       — Нет, не так. Её нельзя портить.