Андеркат

      Это почти по-киношному красиво: Джей-Джей аккуратно сажает квад ровно в тот момент, когда его телефон начинает надрываться русской попсой, название которой он не берется воспроизвести: Юра заявил, что его достало долго ждать ответа, и поставил себе на контакт вот это — так его точно нельзя игнорировать, да и не хочется, раз ясно, кто.       Звук гулко разлетается по полупустому катку: у Юры выходной, перетрудил мышцу, Отабек ушел пораньше, и тут только Джей-Джей и парочка юниоров-перфекционистов. Джей-Джей закладывает тугую быструю дугу и разгоняется, небрежно тормозя в борт и подхватывая разрывающийся телефон:       — Da, Yur? — чья была идея, он так и не понял, но они с Отабеком все-таки надрессировали его отвечать на их звонки по-русски. Джей-Джей подозревает, что Отабек не стал бы его так мучить, но ему совершенно очевидно доставляло удовольствие оттренированное «Da, Beka?»       — Бегом собирай манатки, я сейчас вызову тебе убер, — напряженным голосом командует Юра, и Джей-Джей мгновенно подбирается, поворачивая к выходу со льда, рядом с которым валяются его чехлы.       — Что случилось?       Юра неприятно молчит, и у Джей-Джея по загривку бегут холодные мурашки, подгоняя: он уже заходит в раздевалку.       — Бека. Этот дебил доездился до ДТП. Кто-то скорую вызвал, санитары набрали первый попавшийся из последних вызовов, а там я. Он в больнице на Черч-стрит, знаешь ее?       — Юр, я сейчас буду. — Одна рука запутывается в шнурках, Джей-Джей с остервенением дергает узел, прижимая телефон плечом.       — Я тоже еще еду. У тебя двадцать минут, потом будешь меня держать, а то я этого дебила придушу нахрен голыми, сука, руками.       Он матерится еще несколько раз, и Джей-Джей прикрывает глаза на мгновение.       — Юра. Юра, тише. Все будет нормально, слышишь меня? Бека киборг, с ним все будет хорошо. Я сейчас приеду. Не делай глупостей, пожалуйста.       — Хуюпостей, — огрызается тот. — Я тебе кто, пятилеток? Приезжай давай, Жанна. Такси ждет, я вызвал, он подъехал уже, белый солярис.       Он умолкает, надолго, Джей-Джей втискивается в мастерку, продолжая удерживать телефон у уха, и ждет — почему-то чувствуется, что важно не вешать трубку, рано.       — Я там не смогу без тебя, — наконец-то бормочет Юра, будто сквозь стиснутые губы, и поспешно сбрасывает. Джей-Джей запрыгивает на переднее сиденье, скидывает сумку с формой в ноги и, назвав адрес, судорожно растирает лицо руками. Так. Так. Собраться.              Юра орет. Вопит. Кричит так, что, кажется, еще немного, и у него самого голова лопнет от прилива крови: он буквально багровый, малиновый до синевы, так, что смотреть страшно. Почему на них еще не сбежалось все отделение — загадка.       Отабек, в общем-то, в норме: потерял сознание, но шлем спас от сотрясения, в остальном — сильный ушиб бедра, стесал тыльную сторону ладони и щеку об асфальт, наставил незначительных синяков и ссадин, сорвал ноготь. Джей-Джей вспоминает, как Изз год назад получила перелом шеи даже при сработавшей подушке безопасности, и сглатывает: можно считать, что все обошлось. Отабека неудачно занесло где-то на сужении, и здоровенный хаммер свез его крылом, свалив и протащив почти сто метров на себе, зацепившись лаком за лак.       Сам Отабек полулежит на подушке, разглядывая колени и поднеся ко рту перебинтованную руку, скрывая часть лица.       Джей-Джей следит глазами за мечущимся по палате Юрой, сидя около койки на стуле и поставив локти на колени, согнувшись и чувствуя, как тот набирает градус — пытаться его остановить бессмысленно, проще дождаться, пока дойдет до пика и перекипит.       Оно доходит. Юра вдруг переходит на русский и выкрикивает что-то, надрываясь, уже хрипя, измочаленный голос откровенно срывается — Джей-Джей вскакивает одним слитным движением, ноги реагируют быстрее головы, и это, скорее, профессиональное: если ты задумался на льду, проще сразу за борт прыгать. Он перехватывает Юру на середине броска к Отабеку, зажимает рот, втискивает в себя, развернув, давит на затылок, затыкая плечом. Тот вздрагивает пару раз, как от всхлипа, нашаривает за его спиной стену и врезает по ней кулаком, потом еще, еще, и, наконец, обмякает.       — Наговоришь сгоряча — будешь потом жалеть, — тихо предупреждает Джей-Джей и выпускает его, отступая. Юра обессиленно сползает на край койки.       — Прости, — потерянно бормочет он, глядя на собственные руки, и Отабек мотает головой:       — Не за что, Юр. Все правда.       — Мы просто ужасно переволновались, — осторожно говорит Джей-Джей, и Отабек смотрит на него болезненно. Тот сглатывает: о да. Юре чуть самому не стало плохо: когда Джей-Джей нашел его, тот мерил шагами коридор, и лицо у него было бело-зеленое, без единой кровинки. Все время, которое Отабеку обрабатывали раны и накладывали шов на скулу, он кусал губы и даже на минуту ткнулся лбом в холодную стену — было видно, что его мутит.       Они молчат. Отабеку, очевидно, страшно неловко и стыдно, Юра старается взять себя в руки. Он забирает волосы в растрепанный пучок и ложится щекой на одеяло, поверх ног Отабека. Джей-Джей одновременно с ним тянется взять того за руку, и они хмыкают — хорошо, что руки у Отабека две, как раз хватает.       — Ну что, когда тебя выпускают? — тихо и при этом преувеличенно бодро спрашивает Юра, пытаясь скрыть остаточное волнение. Джей-Джей со смехом треплет его по голове, и он отфыркивается от вырвавшихся из-под резинки прядей: — Ну вот нахера ты это сделал сейчас?       — Заплести Юратчке косички? — улыбается Джей-Джей, и Юра ржет Отабеку в колено.       — Сука, этот прием давно пора считать запрещенным, акцент — это ужасно, — он сползает на пол, устраиваясь перед Джей-Джеем и откидываясь спиной ему на ноги. — Ладно, хрен с тобой, сваяй из меня Галатею, будем троллить Лиль Севну, что какой-то пацан из Канады плетет косички лучше, чем она.       — Может, ты не будешь на полу сидеть? — неодобрительно морщится Отабек, глядя, как Джей-Джей стягивает с него резинку и зарывается пальцами в рассыпавшееся золото, разбирая на пряди.       — Сказал чувак, пару часов назад навернувшийся с мотоцикла и половину показательной в том сезоне просидевший на льду, — фыркает Юра, и Отабек мученически закатывает глаза, признавая, что возразить ему нечего. — Так когда тебя выпускают?       — Завтра утром еще раз проверят на всякий случай — и домой, — ровно отвечает он. Джей-Джей заканчивает «колосок» с одной стороны головы и принимается за такой же слева: на Юре очень удобно практиковаться, чтобы потом заплетать косички Нэнси. Она в следующем сезоне дебютирует во взрослом парном катании. Из-за этого Джей-Джей почти чувствует себя старым — его младшая сестра уже во взрослом Гран-при, да ладно.       — Юр, если ты захочешь тут заночевать, я тебя скручу и утащу силком, — предупреждает он, затягивая резинку. — Как минимум потому что иначе Бека меня побьет.       — Не без этого, — улыбается Отабек и, протянув здоровую руку, прикасается к юриным волосам. — Эльфам Чернолесья по ночам положено высыпаться.       Юрка трогает свою голову и улыбается тоже, откинув затылок Джей-Джею на колено, и от того, как он улыбается, не от смеха, а от счастья, Джей-Джею с Отабеком, кажется, становится одинаково тепло.       — Я так и знал, что ты из меня Леголаса опять сделаешь.              Они сидят у Отабека почти до ночи, пока тот их не выгоняет: это Юра выходной, но у него разминка и растяжка, а вот Джей-Джею с утра на лед. И Отабеку тоже надо когда-то спать, вообще-то.       Окна уже совсем темные, когда Джей-Джей вешает ключи на место и включает свет. Юра быстро скидывает кроссовки и зачем-то обходит квартиру, будто проверяет, все ли на месте, нет ли кого-то еще, и Джей-Джей ходит за ним, как привязанный. Юра задумчиво отбивает простенькую ритмическую фразу раскрытыми ладонями об кухонный косяк и смотрит Джей-Джею в глаза из-за плеча:       — Пока я из России не переехал, вам вдвоем тоже было так странно?       Джей-Джей молча обнимает его, думая, что надо как-нибудь откатать с ним парную — как сумасшедшие Кацуки и Никифоров. Чтобы не думал о ерунде.