Андеркат

      — Вы смеетесь? Это я возьму золото и женюсь! — сообщает Джей-Джей и задирает подбородок. Изз виснет на нем — кажется, устала от каблуков, надо бы ее посадить.       Ему интересно только одно лицо.       Взглядом Отабека можно резать. Лед, воздух. Вены. Джей-Джей механически наклоняет голову к плечу, подставляя бьющийся на шее пульс — перерубай. Не могу больше. Не хочу больше. Я придумал себе спектакль, я его играю. Тебе нравится?       Плисецкий смотрит на Отабека так, будто уже не может представить, как это — попрощаться хотя бы до завтра, и да, Боже, Джей-Джей хорошо знает это ощущение.       В номере Изз укладывает его горячий лоб на холодное молочное плечо и гладит по затылку — руку Джей-Джей сбрасывает.              Его разрывает после короткой, шепот каждого человека, повторяющего песню короля, бьется изнутри о ребра, распирая до оглушающей свободы.       Джей-Джей находит Отабека глазами. Губы Отабека не двигаются.              — Отабек!       Отабек медленно оборачивается через плечо. Изз выглядит усталой и несчастной, волосы растрепаны, крестик на шее перекрутился и упал за шиворот.       — Я не пойду, — перебивает он прежде, чем она успевает отдышаться, и Изз складывает ладони в молитвенном жесте.       — Пожалуйста, Отабек. Ты ему нужен. Ради него. Ради меня. Да хоть ради себя, Отабек, пожалуйста!       Отабек трет лицо рукой и закусывает костяшку.              Дверь открывается, потом хлопает. Джей-Джей, уткнувшийся лбом в оконное стекло, никак не реагирует — Изз все время ходит из комнаты в комнату, ушла, вернулась, он не следит. Ему все равно.       Когда чужие руки поправляют ему замявшийся воротничок рубашки, он набирает воздуха, чтобы попросить оставить его, и осекается, понимая, что не чувствует ее духов — зато чувствует совсем другой запах.       Джей-Джей боится спугнуть галлюцинацию, когда видит в темном стекле, как Отабек устраивает голову у него на плече, обнимая поперек живота. Почему? Как? Так бывает? Или просто Рождество скоро?       — Жив? — тихо спрашивают под ухом. Джей-Джей только что не был, но теперь, кажется… да?       — Примерно.       — Ел? — он слабо мотает головой. Мнется, поджимает губы и никак не решается положить руки поверх чужих. Прикоснуться. Понять, что ему не кажется. — Закажем?       — К черту. Как?.. — Джей-Джей недоговаривает, потому что боится сформулировать. Почему-то легче не знать, что происходит.       — Белла. Я думал, но сам бы не пришел.       Отабек отпускает его, и Джей-Джею хочется ударить лбом в стекло — потому что не воспользовался шансом взять за руку, а теперь неясно, дадут ли ему такую возможность снова.       Отабек смотрит на него снизу-вверх, без улыбки, скорее, с беспокойством — будто ищет следы какой-то непонятной болезни. Вдруг молча разворачивается.       И идет к двери.       У Джей-Джея внутри все мгновенно обваливается вниз. Как? Так вообще можно? Поманить пальцем и… сбежать? Это не просто нечестно — это свинство какое-то. Хотя с другой стороны…       …никто ему ничего не обещал.       Отабек вздрагивает и оборачивается уже на пороге, придерживая дверной косяк, улыбается одними глазами:       — Я схожу за пижамой и вернусь. Пять минут. Обещаю.       Когда дверь за ним закрывается, Джей-Джей по стене съезжает на пол, закрыв лицо руками и пытаясь отдышаться. Плохо, очень плохо.       Отабек правда возвращается через пять минут, аккуратно прикрывает за собой дверь, вешает цепочку, кидает вещи на кровать:       — Я встретил Милу, она сказала, по третьему каналу идет «Железный конь». Как ты по немому кино?       — Давай, — Джей-Джей пожимает плечами; смысл слов доходит медленно, как через яблочное желе.       Отабек с ума сходит по истерически зеленому яблочному желе.       Неважно.       (хотя вообще-то очень. почему-то.)       Так, не отвлекаться.       — Что за Мила? — он пытается выглядеть непринужденно — хотя на самом деле пытается срочно сообразить, куда себя деть и как вести.       — Мила? Бабичева, — Отабек выглядит удивленным, когда смотрит на него через плечо; он не нашел пульт и теперь нашаривает на задней панели телевизора кнопки. — Сегодня у девчонок дернула Криспино на короткой на четыре целых. Я наверняка тебе про нее рассказывал, мы пять лет назад познакомились, у Фельцмана в лагере, подружились там же.       Джей-Джей неопределенно мычит — ага, он помнит истории про лагерь. У Отабека их было много: как обидно было оказаться с малышней, как больно было тянуться — и не дотягивать и там, как Мила свистнула у кого-то из тренеров коньки и вместе с Поповичем закинула на дерево — и как их потом за это метелили. Как недосягаемый Никифоров ходил с задранным носом и давал ценные указания — его впервые взяли учить детей, и он наслаждался. Рассказывал про тонкого и хрупкого беленького мальчика, обгоревшего до волдырей в первый же день — и все равно непостижимо прекрасного в танц-классе. Про великолепного мальчика-бога.       И про глаза воина тоже рассказывал. Столько, что Джей-Джей запомнил: зеленые. Яблочное желе. Ребра на минуту заклинивает.              Это похоже на сон — когда утром просыпаешься и, вспоминая, неожиданно понимаешь, какие события вчерашнего дня там отразились, исковерканные, искореженные, но знакомые. Отабек спит все в той же ужасной толстовке, нежно-мятного цвета с ярко-розовым Дартом Вейдером на груди — его старшая сестра специализируется на дарении такой жути, Отабек морщится, но носит, и Джей-Джей знает, что на самом деле ему нравится.       Отабек лежит рядом, привалившись теплым плечом, и смотрит кино — изображение старое, рябит и пляшет черными точками. Молчать и неуютно, и до стыдного хорошо — и Джей-Джей впитывает, казалось, забытое ощущение, боясь спугнуть, хотя хочется прикоснуться так, что сводит пальцы.       Отабек шевелится под боком — Джей-Джея обдает запахом гостиничного шампуня — и протягивает раскрытую ладонь:       — Хочешь партию в пальчики?       Джей-Джей хватается за сухую горячую руку, и в животе вскипает веселая догадка — только предлог?       Теперь можно неотрывно пялиться на пальцы Отабека — жесткие, сильные, с крупными костяшками и вытянутыми прямоугольными ногтями. Когда Отабек только переехал в Торонто, казалось, по самые уши был в заусенцах и прыщах — а сейчас ни следа ни от того, ни от другого.       Отабек наконец прижимает его палец — и Джей-Джей выпаливает, как будто он так курок спустил:       — Это он, да? Плисецкий? Голливуд рыдает — спустя пять лет нашлись глаза воина?       Отабек не выходит за дверь, не встает с кровати, даже его руки не выпускает — и это хороший знак.       Он мягко соскальзывает по костяшке подушечкой большого пальца и пожимает плечом, отводя глаза:       — Да, он.       «А я, кажется, люблю тебя», — невпопад думает Джей-Джей. Интересное дело получается: он уже укатал сопляка в Канаде, а здесь у пацаненка как будто место силы открылось — всех дернул, еще и мировой рекорд обновил. Еще и Отабека увел.       Это, честно говоря, ни черта не помогает верить, что произвольную Джей-Джей откатает нормально.       Отабек резко выдергивает руку, чтобы в то же мгновенье схватить его лицо в ладони, дернуть наверх, на себя — они оказываются нос к носу, глаза у Отабека черные-черные, жесткие, кажется, напуганные, и видно каждую ресницу, они у него длиннющие, если распрямить, то получается почти два с половиной сантиметра. Да, Джей-Джей правда мерил выпавшую линейкой.       — На меня смотри, — голос у Отабека низкий, глухой, вибрирует так, что Джей-Джей всем телом отзывается на колебания. Руки на щеках и шее горячие и жесткие, сильные — и нежность, с которой Отабек проводит большим пальцем под нижним веком, кажется одновременно неуместной и естественной. — Тебя всего трясет.       Так это не из-за голоса. Джей-Джей улыбается немного отчаянно:       — Извини, подумал о программе.       Отабек со вздохом разворачивает его спиной и укладывает откинутый затылок себе на плечо, накрывая горло теплой тяжелой рукой, а другой придерживая поперек живота. Джей-Джею, кажется, уже нечего терять, и он перехватывает ладонь под одеялом, честно и уверенно — и тонет в заново обретенном ощущении, когда сухие пальцы ласково проходят по коже, гладят, сплетаются с его собственными. Отабек тянется чуть выше, ловит на запястье тугой пульс, и Джей-Джея едва не перетряхивает от одних воспоминаний, когда ему на секунду кажется, что Отабек сейчас потянет его руку наверх — потому что раньше он искал пульс только для того, чтобы его сцеловывать.       Чуда не происходит: Отабек поспешно убирает пальцы с бьющейся вены, обводит выпирающую косточку, скользит по внутренней стороне ладони.       — Не думай про завтра. Лучше поговорим о чем-нибудь другом, — тихо и ровно предлагает он откуда-то сверху, и Джей-Джей ляпает, не подумав:       — О нас, например?       Отабек какое-то время молчит, рассеянно гладя его подбородок.       — Если тебе есть, что сказать или спросить, можно и так, — медленно соглашается он. О, Джей-Джей много чего хочет сказать.       — Мне начать с того, что ты сбежал и бросил меня?       Отабек давится воздухом.       — Сбежал и бросил, прости?       — Если улететь в день, когда у тебя кончается контракт, ничего мне не сказав, — это не сбежать, тогда как это называется?       — Уйти по-английски, — бормочет Отабек в сторону. Джей-Джей нервно стискивает его руку.       — Так что ты сбежал. И бросил меня там. Одного.       Отабек сбрасывает его с себя — аккуратно, но с усилием — и садится прямо; глаза у него нехорошие, злые.       — Я чего-то не понимаю, или «с девушкой» не значит «одного»? Нет, послушай, не перебивай. Я не собирался — и не собираюсь — тебя ревновать, делить, что угодно. Первое, о чем мы договорились — ничего серьезного, забыл? Если ты выбрал Беллу, я не собирался мешать. И не смей ставить мне в вину то, что я не захотел прощаться.       Джей-Джей молчит. Он только что хотел признаться, что струсил, но струсил снова — и теперь молчит, не зная, как объяснить. Как объяснить недоверчивое отцовское лицо и явное облегчение мамы, когда он пригласил Изз на свидание. Как объяснить, что болезненные глаза самого Отабека, когда тот увидел их вдвоем в кафе, напугали и изрезали его изнутри настолько, что он не смог найти в себе сил подойти и поговорить, расставить по местам. Как объяснить, почему он стоял перед зеркалом, представляя то ее, то его, и повторяя идиотское «я люблю тебя», вслушиваясь, где отзывается. Как признаться, что толком не признался даже себе.       Щелк.       — А тебе бы хотелось, чтобы мы не договаривались? — тихо спрашивает Джей-Джей. Ему отчаянно хочется верить, что он угадал, правильно уловил интонацию.       — Это сейчас не имеет значения, — быстро отрубает Отабек. Джей-Джей наклоняется, чтобы заглянуть ему в глаза.       — Ответь, — требует он, и Отабек откидывает голову, яростно трет лицо ладонями.       — Что ты хочешь от меня услышать? — злым шепотом говорит он. — Хочу ли я все вернуть? — он обрывается, переводит дыхание, стискивает переносицу двумя пальцами. — Хочу ли я? Да. Могу ли? Нет. Не могу, понимаешь?       Джей-Джей моргает несколько раз. Упирает локти в колени, утыкается лбом в сплетенные пальцы. Мысли не связываются одна с другой, ничего цельного или толкового. Не может. Черт. А он может? Изз. Что — Изз? Ничего. Не может. А как? А хочется. Что? Черт. Заново? Как? Нет. Вернуть? Не может. Что?..       Он вздрагивает и весь замирает, чувствуя теплую руку у себя на затылке. Отабек бережно перебирает короткие волосы, гладит шею, проводит за ухом короткими ногтями. Тянет осторожно за плечо, шепча примирительно:       — Давай ложиться. Не грузись. Надо выспаться.       Джей-Джей теряет равновесие и падает на спину, утягивая за собой Отабека — и их лица вдруг оказываются так близко, что можно почувствовать на губах чужое дыхание. Отабек медленно сглатывает, облизывая пересохшие губы, смотрит неотрывно поплывшими глазами, распахнутыми и блестящими.       Джей-Джей неуловимо подается вперед, наклоняя голову на бок, и замирает в миллиметре от его рта. Всего ничего.       Он касается пустоты — Отабек поспешно скатывается с кровати и отходит к телевизору, нащупывая кнопки:       — Фильм кончился, — сбивчиво сообщает он; на экране и правда рябят серые титры.       Он залезает обратно под одеяло, тянет Джей-Джея ближе к себе, и тот под его тихий смешок машинально сворачивается так, как спал с Отабеком обычно: закидывает на него ноги, утыкается носом в плечо, пахнущее самим Отабеком и стиральным порошком. Тот медлит всего секунду, прежде чем привычно устроить руки на голой спине и зарыться лицом в волосы.       Джей-Джей чувствует себя так, будто украл миллиард долларов, но его пока не поймали.       Это сопливо, но последнее, о чем он думает прежде, чем заснуть — это то, что Отабек гораздо дороже любых миллиардов.              Он просыпается до будильника. Отабек еще храпит рядом; у него приоткрыт рот и дрожат ресницы.       Теоретически, если Джей-Джей дотронется до его лица, это не будет считаться изнасилованием или приставанием. Особенно если Отабек не проснется.       Он завороженно гладит его по щеке, обводит ухо, трогает мягкий бесцветный уголок губ. Отабек вздыхает во сне, и Джей-Джей замирает, боясь разбудить — тот перекатывает голову по подушке и трется об руку, проходит губами по центру ладони.       Джей-Джей заставляет себя уйти в душ.       Когда он возвращается, Отабек уже одет и собран — листает что-то в телефоне, прислонившись к косяку. Джей-Джей машинально подходит заглянуть в экран: фейсбук.       — Бегать со мной пойдешь, или у тебя планы? — спрашивает Отабек, зевая в воротник олимпийки. У Джей-Джея были планы, но кого он обманывает — конечно, бегать, какие могут быть вопросы?       Отабек поднимает голову и близоруко щурится, пригибая его к себе за плечо; перебирает волосы около макушки. Джей-Джей не дышит, когда он приподнимается на носочки.       Отабек опускается обратно на пол — ужасно, катастрофически близко.       — У тебя перо застряло… от подушки… — медленно произносит он, скатывая несчастную пушинку в пальцах, пока Джей-Джей кладет непослушные ладони ему на шею:       — Можешь меня ударить, но только после показательной, — очень серьезно предупреждает он, ловя плывущие почерневшие глаза.       Губы у Отабека сухие.       Он обхватывает ладонью его затылок, обнимает поперек спины, прижимая теснее к себе, и отвечает так жадно, будто давно сдерживался — или вдруг вспомнил, как дышать, и не может надышаться. Джей-Джей беспорядочно гладит его лицо, впитывая всем телом каждый миллиметр, каждое движение, каждую секунду. Мысли смывает, и они вдруг оказываются в бесцветном вакууме, где нет больше ничего и никого, кроме них, где нельзя почувствовать никакого постороннего запаха, прикоснуться к чему-то, кроме друг друга.       Джей-Джей неудачно отступает, край матраса толкает его под колени, и он успевает поспешно протараторить Отабеку в губы:       — Я падаю.       — Заткнись, — выдыхает тот, выставляя руки, чтобы не придавить.       Каждое мгновение бьет под дых, вытягивая за собой из памяти цепочки воспоминаний: Джей-Джей помнит и не помнит вместе, как Отабек пахнет, какие на ощупь его волосы, как он гладит ямочки за ушами, как заполошно переводит дыхание. Как у него дрожат ресницы, заливая щеки тонкими тенями.       Отабек поднимает голову, блуждая взглядом по его лицу, и Джей-Джей прежде, чем успевает сообразить, выпаливает:       — Еще.       Родинка у Отабека на щеке проваливается в нежную ямочку за секунду до того, как Джей-Джей снова перестает видеть.       Всего этого так много, что хочется рассмеяться. Или разреветься. Стиснуть до треска ребер и не отпускать больше никогда.       Слышится дребезг мобильного телефона, Джей-Джей чувствует животом вибрацию в чужом кармане, и Отабек резко откатывается в сторону, садясь и принимая вызов. Он говорит на незнакомом языке, Джей-Джей осторожно тянется по одеялу взять его за руку, но Отабек поспешно перекладывает в нее телефон, встает, нервно проходит по комнате, оглядываясь на него через плечо и тут же отводя глаза. Тот откидывает голову, глядя в потолок — почему-то выкрашенный не в белый, а в нежно-голубой.       Щелкает блокировка.       — Если ты собираешься бегать, жду тебя в холле на первом этаже через пятнадцать минут, — напряженно говорит Отабек и выходит из комнаты.              Они целуются снова, на набережной, под крики чаек, в свежем холодном воздухе рассыпается солнце — как мелкий бисер. После этого Отабек старается не встречаться с ним глазами.              Бронза на шее тянет ко льду так, будто сейчас переломит хребет.       Да он бы первый подал на себя апелляцию, если бы они принимались.       Плисецкий хлопает его по спине, матерится — ободрался о пайетки, похоже, — и машет трибуне, кутаясь в флаг. Отабек тоже там — за бортиком, рядом с Чуланоном, сухо и устало улыбается своему ненаглядному.       Вдохновению.       С глазами, понимаешь, воина.       Цвета яблочного желе. Тьфу.       Кацуки, наверное, еще хуже — полплевка до золота.       (Джей-Джей готов и на колени встать, прямо на лед, прямо при всех, да не поможет только.)              Кацуки, когда перестает виснуть на Никифорове и ожесточенно спорить с Плисецким, улучив минуту, ловит его в коридоре на пути к парковке, заходит вперед и кланяется по привычке, забегавшись, внимательно заглядывает в лицо:       — Леруа, с Вами все хорошо? Воды, таблеток? Есть кофе, если давление.       Джей-Джей кисло улыбается и отвечает зло, наотмашь, так, что самому становится стыдно:       — Кацуки, с Вами все хорошо? Как ощущается серебро? Не жмет, не тянет, аллергии не вызывает?       Кацуки, вообще-то говоря, имеет полное моральное право его послать, но почему-то только улыбается мягко и понимающе, нешироко, так, что узкие глаза не превращаются в щелочки, и кивает по-доброму, протягивая бутылку воды.       — Тогда точно возьмите. Она теплая, быстро усваивается. Удачи.       «Теплая, быстро усваивается» действительно согревает живот изнутри. Сверху его придавливает холодная медаль, и Джей-Джей с неожиданной злостью сует руку в ворот пальто, сдергивая ленту с шеи и запихивая ее в карман сумки с коньками. Выдыхает, глядя в окно, так тяжело, что стекло запотевает до середины.       Странный народ эти японцы.              Джей-Джей читает, когда в двери щелкает замок, разблокированный ключ-картой, и чуть не роняет затрепанного Дэна Брауна на пол, когда в комнату тихой тенью проскальзывает Отабек.       Тот молча поднимает ладонь в приветствии и идет к кровати, запуская руку под одеяло, и Джей-Джей чувствует, как слегка отпускает натянувшаяся было в животе струна:       — Пижаму забыл?       Отабек замирает с засунутой под подушку рукой. Медленно поднимает голову и впервые с самого утра смотрит в упор:       — Не то чтобы. Я, скорее, намеренно ее оставил, потому что думал, что ты меня не прогонишь, но я могу уйти к себе и пригнать тебе обратно Беллу, нет проблем.       Джей-Джей молчит, пытаясь понять, как так получилось. Отабек вообще на него не злится? И странный утренний холод тоже прошел?       Тот выпрямляется и склоняет голову к плечу:       — Мне уйти?       — Стой! — машет руками Джей-Джей и поспешно поднимается с места. Сжимает и разжимает пальцы, опирается на стол. Отабек терпеливо выпрямляется, выжидательно глядя на него:       — Ты хочешь раунд в гляделки или дашь мне спокойно переодеться? — уточняет он после вежливой паузы, и Джей-Джей неловко садится назад, подтягивая к себе ноги и снова раскрывая книжку.       Начать читать он не успевает, потому что Отабек решительно тянет с себя свитер.       Джей-Джей завороженно следит, как перекатываются мышцы на плечах, как распрямляется напряженная спина. Оголяется живот с круглым узелком пупка. Потянувшись, Отабек берется за ремень и, искоса глянув на замершего Джей-Джея, насмешливо фыркает себе под нос, продолжая раздеваться.       Когда Отабек, уже в пижаме, щелкает пальцами у него под носом, Джей-Джей судорожно пытается восстановить резервную копию реальности.       — Работоспособен?       — Угу. — Отабек, внимательно глядя на него, медленно усаживается на подлокотник кресла напротив, через столик, и ставит босые истертые в мясо ноги на сиденье. Джей-Джей сглатывает, глядя на них — даже у него они не выглядят так дико. Будто танком переехало. Отабеку их для льда было не жалко. Осознание бьет током: успел забыть, почему. — Ты… не злишься?       Отабек моргает удивленно темными блестящими глазами — верхний свет не горит, зрачок расплылся, тени от ресниц смешались на радужке и щеках — и поднимает на него лицо. Хмурится строго, поджимая тонкие губы:       — Надо уметь проигрывать. — Он медлит, будто решает, добивать или нет, и припечатывает: — И выигрывать — тоже.       — Но ты же был лучше! — не выдерживает Джей-Джей, швыряя книжку на пол; мягкая обложка загибается. — Ты обошел меня! Это очевидно всем, и мне тоже!       Отабек с каменным спокойствием соскальзывает с подлокотника — движения у него не механические, как обычно, а слишком живые, хищные, опасные — и поднимает несчастного Дэна Брауна. Разглаживает замявшиеся страницы, плотно закрывает том, стиснув в побелевших пальцах, и с силой вжимает Джей-Джею в колени, оказываясь с ним нос к носу.       И очень тихо, со звенящим спокойствием говорит:       — Я, может, и был лучше тебя. Но твоя репутация была лучше меня. Я был лучше, но недостаточно хорош, понимаешь? И в этом не виноват никто, кроме меня самого. Так что сделай мне одолжение: на Четырех Континентах я хочу обойти тебя, а не твое имя, поэтому заканчивай мотать сопли на кулак и возьми себя, наконец, в руки.       Он выпрямляется и медленно выдыхает. Смотрит из-под полуприкрытых век как-то устало.       — Куда ты медаль дел, идиота кусок?       — В коньках, сбоку молния, — ошарашенно отвечает Джей-Джей откуда-то из глубины кресла — из Марианской впадины внутри кресла, куда его забили, как гвоздь в полку, слова, одно за другим. Отабек деловито подхватывает сумку с пола, нашаривает в кармане чертову медаль. Расправляет ленту, подвешивает в воздухе на ладони, повернув аверсом и реверсом, разглядывая в тусклом свете прикроватного светильника в безвкусном абажуре.       Джей-Джею на секунду кажется, что Отабек сейчас наденет ее на себя — такое тоскливое и жадное проступает на мгновение в его лице. Да пусть хоть насовсем забирает, он согласен.       Но Отабек разворачивается и возвращается к нему; вздергивает, как набивную куклу, за плечи, чтобы сел ровнее, поправляет воротник рубашки и опускает тяжелую медаль Джей-Джею на шею, приятно теплую, нагревшуюся от рук. Выравнивает перекрутившуюся ленту, проводя раскрытыми ладонями по плечам и груди, прикладывает диск к животу гравировкой внутрь, эмблемой — наружу, слегка придавливая.       — Ты ее заслуживаешь хотя бы потому, что собрался после короткой, — мягко говорит Отабек, опустившись на корточки и положив ладонь Джей-Джею за ухо, придерживая, чтобы не вздумал отвернуться. — Я… у меня бы не получилось, мне кажется.       — Без тебя я бы не смог, — уныло бормочет тот, и Отабек слегка дает ему по лбу, выпрямляясь, и очень серьезно возражает:       — Нет. Я есть здесь. А на льду — ты всегда один.       Не всегда, хочется закричать Джей-Джею, я не был один все то время, что ты тренировался в Канаде. Ты был со мной. Ты все время был со мной, пока я не сделал глупость. Черт, пожалуйста, что мне сделать, чтобы исправить это? Ты только скажи. Дай мне знак. Намек. Хоть что-то.       Отабек мягко целует его в край лба, прижимается щекой к макушке, бережно ерошит короткие волосы на затылке, и Джей-Джей, уткнутый носом в границу между его шеей и смятым воротом толстовки, мгновенно дурея от запаха, слышит его низкий тихий голос:       — Вот давай еще зареви мне тут для полного комплекта.       Отабеку хочется звучать ворчливо, но беспокойство слышно настолько отчетливо, что Джей-Джей осторожно поднимает голову из-под его руки — Отабеку приходится слегка отстраниться, чтобы посмотреть ему в лицо, ладонь с затылка соскальзывает на шею. Он не сопротивляется, когда Джей-Джей за талию тянет его на себя, почти усаживая на колени. Послушно наклоняет голову вбок. Закрывает глаза уже на расстоянии ладони, и Джей-Джей, засмотревшись, вздрагивает от неожиданности, когда его на ощупь обнимают за шею.       Отабек целует его сам, бережно, невесомо, будто боится нечаянно поранить — он с такой неловкой нежностью обычно расставлял надаренные цветы, опасаясь измять хрупкие лепестки непривычными пальцами. Вздыхает надорванно, когда Джей-Джей прижимает его теснее к себе, и не пускает, не дает ускориться, ведет уверенно, но осторожно, ласково. Знакомо гладит ямочки за ушами. Как будто успокаивает.       Джей-Джей действительно чувствует, как его… отпускает. Внутри медленно распускается тугой холодный узел, дышать становится легче, гравитация перестает превышать допустимую норму. Как бы все ни закончилось, оно… закончилось.       Отабек отрывается от него и, взяв лицо в ладони, медленно целует веки, скулы, нос, ощупывает прикосновениями губ, будто тоже вспоминает. Джей-Джей подставляется и затаивает дыхание в ожидании каждого нового касания, перебирая в пальцах складки толстовки у него на спине.       Отабек поворачивается боком, приваливаясь к нему плечом, подтягивая к себе ноги — он низкий и компактный, почти помещается, — и утыкается губами в висок, поглаживая щеку с другой стороны. Морщится и вытягивает упершуюся под ребра медаль, взвешивает в ладони и отпускает, позволяя скользнуть по ноге и свободно повиснуть, найдя где-то зазор между ними.       Штанина пижамы задралась, заголив смуглую широкую лодыжку с крупными квадратными косточками, и Джей-Джей, задумавшись, скользит ладонью от колена вниз по голени, обводит жесткое сухожилие кончиками пальцев, прослеживает край подошвы. Пальцы у Отабека на ногах ледяные.       Взгляд притягивает темная запекшаяся корка, и Джей-Джей не выдерживает:       — Давай их тебе намажем моей заживляющей, она же тебе нравилась. Смотреть невозможно.       Отабек пожимает плечами и встает, потягиваясь, — на коленях становится прохладно и пусто, как если бы спавший там кот вдруг ушел по своим делам.       — Носки есть? — оборачивается Джей-Джей на пороге ванной. Отабек кивает и тянется к своим вещам.       — Я перекисью залил, когда пришел, — говорит он, когда Джей-Джей, вернувшись, сердито отбивает его руки и устраивает ступню у себя на покрытом полотенцем колене.       — Я сейчас тоже залью, — пожимает тот плечами, лихо сворачивая у пузырька крышку. Белая пена громко шипит, розовея, пока Джей-Джей мочит вату и прижимает ее к углу ногтя на большом пальце. — Я предупреждал, что малы. Доносишь до травмы, — замечает он. — На тебе все швы отпечатываются уже.       — Зануда, — фыркает Отабек в потолок, поводя плечом, и Джей-Джей сердито хлопает его по колену, открывая широкую плоскую банку с мазью. В нос ударяет свежим травяным запахом, и Отабек шмыгает, указывая на мазь подбородком. — Отличная вещь, не подумал запастись перед отъездом, весь сезон жалел.       — Дашь адрес — вышлю, делов-то, — бормочет Джей-Джей, сосредоточенно сдувая волосы с лица. — Подверни штанину, у меня руки грязные.       Отабек подчиняется беспрекословно — в основном потому, что процедура… привычная. Когда Джей-Джей практически прописался у него в общежитии, то просто не давал прохода — его очень беспокоило состояние ног Отабека. Сам Отабек, в общем-то, относился к нему весьма наплевательски, зная, сколько ноги пережили, и справедливо полагая, что переживут еще больше, но спорить было себе дороже, так что вечера часто заканчивались разливающимся по комнате запахом травяного сбора и сосредоточенным пыхтением Джей-Джея, бинтующего ему ноги.       Не сказать, чтобы ему этого не хватало. Только если чуть-чуть.       Джей-Джей бережно втирает густую светло-зеленую мазь около косточки — содранное место чуть пощипывает и приятно холодит. Отабек откидывается спиной на кровать и прикрывает глаза, растворяясь в знакомых прикосновениях, и Джей-Джей мягко улыбается, наблюдая за ним. Лицо у Отабека такое довольное, что его ужасно хочется поцеловать.       Закончив, Джей-Джей осторожно натягивает на него носки, стараясь не сдвинуть бинт, и перекладывает ноги с себя на кровать, унося испачканное полотенце и остатки аптечки в ванную.       — Куда ты собрался? — недовольным тоном окликает он с порога, возвращаясь, и Отабек замирает, не донеся ногу до пола и неловко втянув голову в плечи:       — Окно закрыть, — огрызается он через плечо и забирается обратно на кровать. Джей-Джей послушно захлопывает фрамугу и, раздевшись, скользит под одеяло, подкатываясь Отабеку под бок.       — Мерзнешь? — спрашивает он вполголоса, и Отабек осуждающе зыркает на него из прорези между натянутым до самых глаз одеялом и накинутым капюшоном. Джей-Джей фыркает и сгребает его в охапку, чувствуя, как Отабек с облегчением упирается ногами в его голени: ступни холодные даже через носки и бинт.       — Расскажи что-нибудь, — глухо просит Отабек из-под одеяла, где-то в районе плеча.       — Я могу почитать вслух, — предлагает Джей-Джей и чуть не добавляет: как раньше. Отабек мучительно колеблется почти минуту.       — Тебе придется вылезти, — наконец кисло отказывается он, и Джей-Джей не может сдержать улыбки.       — Тогда что тебе рассказать? — он обнимает Отабека чуть крепче, и тот благодарно трется виском о его плечо.       — Что-нибудь не политическое, про Крым слышать не могу уже. — Джей-Джей чувствует, как его раскрытая ладонь мягко проходит снизу-вверх вдоль хребта, и покрывается мелкими острыми мурашками.       — Успел посмотреть последнего «Хоббита»? — Отабек слегка царапает спину, с нажимом проводит по лопатке, скользит к загривку:       — Бесцельный фильм, сюжетная наполненность нулевая. Я заснул бы, но грохочет громко. «Интерстеллар» лучше.       — Я не ходил, — пожимает плечом Джей-Джей, подставляясь под руку. Отабек мягко улыбается, замечая это.       Они говорят до глубокой ночи, шепчутся в темноте, воровато оглаживая и трогая, будто исподтишка: Отабек вскоре переключается на шею и затылок, а когда он откатывается, согревшись, Джей-Джей, дурея, запускает руку под подол толстовки, скользя кончиками пальцев по животу — слабое место, он помнит. Отабек держит каменное лицо, рассказывая про SpaceX и почему Маск идиот, но не слишком, и только иногда вздрагивает, прикрывая глаза и стараясь не показать, как перебило дыхание.       В итоге не выдерживает и выдергивает его руку, поднося ко рту и принимаясь пересчитывать губами костяшки. Джей-Джей зачарованно смотрит на его полуприкрытые глаза, низкие скулы, и вдруг думает, что бы он сделал, если бы выяснилось, что после всех этих игр у Отабека стоит. И что делать, если встанет у него самого.       Обходится без эксцессов.       Утром они снова целуются до одури, Отабек спросонья мягкий и открытый, горячий, вжимается всем телом совершенно бесстыдно, и от этого голова идет кругом, Джей-Джей может только придерживать его за раскаленные гладкие бока и целовать в ответ так жадно, будто не видел тысячу лет — или не увидит больше никогда.       — Я хочу начать сначала, — выпаливает он, когда выпадает возможность перевести дыхание. Отабек замирает. Джей-Джей отчаянно цепляется за его ладонь, и тот автоматически гладит его руку, успокаивая. — Мы… можем попробовать?       Отабек садится в кровати и трет лицо, собираясь с мыслями. Смотрит через плечо устало и болезненно:       — Я не знаю. Правда не знаю.       Джей-Джей может только кивнуть.              Они не видятся весь день. На показательной Джей-Джей — и, мягко говоря, не только он — отчетливо понимает, по какой причине. И все равно заталкивает Отабеку в сумку банку мази.              Отабек усвоил урок и не пытается сбежать, не попрощавшись. Специально его находит — вернее, заставляет Изз его сдать.       — Уезжаю в аэропорт, — тихо говорит он. Шесть-тридцать утра, после банкета будто бы вся Барселона опустела. Тихо, как в склепе, ни одного прохожего. Только зевающий персонал и помятые фигуристы.       На банкете Отабек не отходил от своего Юрочки.       — Удачи, — Джей-Джей честно давит из себя улыбку, но получается, похоже, довольно жалко. — До Континентов.       Отабек вздыхает и жестко смотрит ему в глаза.       — Последний раз говорю. Медаль твоя по праву. И только посмей ею пренебрегать — я не для этого жопу рвал. Сожру заживо. Услышал?       Джей-Джей закатывает глаза. Отабек очень тихо добавляет:       — Без тебя Континенты ничего не стоят. Я тебя там жду.              Джей-Джей провожает его до микрика и смотрит вслед, пока черный мерс не скрывается за поворотом.       Впервые за неделю ему так хочется на лед.