Андеркат

      Джей-Джей обнаруживает это случайно: он просто читает ленту вслух, пока Отабек расшнуровывается, и попадает на новость о запуске какого-то очередного спутника. Отабека прорывает в ту же секунду.       Он дотошно выясняет, что да как, потом плюет и достает свой телефон, начиная гуглить. Заканчивается это увлекательной лекцией по астрономии, за время которой они успевают собраться, зайти за молоком и даже поставить его в холодильник в общежитии.       Не сказать, чтобы Джей-Джею не понравилось — скорее, он все еще немного в шоке от той степени энтузиазма, с которой Отабек рассказывает про космос.       — Полчаса назад я хотел пошутить, что ты выучил астрономию, чтобы девчонкам созвездия показывать, но уже верю, что нет, — смеется он. Отабек улыбается через плечо, колдуя у плиты.       — Никогда, кстати, не ходил смотреть на звезды.       — Да ну? — искренне изумляется Джей-Джей. — Почему?       — Да как-то… — Отабек мнется и фыркает себе под нос: — Холодно сидеть. Ни плед, ни свитер не спасают. Мерзну ужасно. И не с кем, собственно. А так — тут выход на крышу есть, и с нее обзор классный. Все думаю сходить, но холодно.       — Я теплый, — ляпает Джей-Джей, и Отабек весело смотрит на него. Джей-Джей решает идти до конца: — Между прочим, уже весна, и меня должно хватить. Сегодня небо чистое, я внимание обратил, пока шли.       — Это свидание? — продолжает веселиться Отабек, привалившись к раковине бедром.       — Это лучше, — самоуверенно задирает нос Джей-Джей, и Отабек прыскает, закатывая глаза:       — Рис доварится, и пойдем. Достань пока коврик гимнастический со шкафа, вон торчит, я не буду на бетоне сидеть.              Отабек преспокойно усаживается между его ног, чтобы оказаться наиболее защищенным от вечерней прохлады и ветра, они закутываются поверх в флисовый икеевский плед, и Отабек с удобством устраивается в коконе из одеяла и Джей-Джея, устраивая его руки у себя на животе.       — Признавайся: ты специально выбирал? — фыркает он. — Ну, облаков нет, луны нет, уже темно. Фонари не мешают.       — Это судьба, — закатывает глаза Джей-Джей и получает под пледом по ноге.       — Медведицу сам найдешь, судьба? — Джей-Джей послушно задирает голову. Находит четыре точки и выпутывает руку, указывая на ковш:       — Она? — Отабек откидывает затылок ему на плечо, следя за пальцем, и кивает:       — Она. Верни под одеяло, сам буду показывать. Смотри, если соединить вот эти две… — он вытягивает руку. Джей-Джей вертит головой, пытаясь поймать угол, под которым Отабек указывает на что-то осмысленное, а не в никуда. Тот тянется назад и ловит его за висок; машинально гладит, разбирая волосы, и тянет к себе: — На плечо положи, чем ближе глаза, тем проще. — Джей-Джей послушно прижимается щекой к холодному уху, подтягивая Отабека ближе. Тот усмехается, гладя свободной рукой его пальцы у себя на животе. — Ну вот. Соединяешь эти две, — теперь Джей-Джей действительно может понять, какие, — и на этой же прямой выше — Полярная. Это конец «хвоста» от Малой Медведицы, вот она, раз, два, три и ковш. А между ними… — он задумчиво кусает губу, водя пальцем по небу, как по странице, — Дракон? Точно, вон голова, четыре звезды, и хвост, туда-сюда, и вот тут заканчивается, где две.       — А рядом с головой яркая? — насмешливо спрашивает Джей-Джей, но Отабек, на удивление, отвечает довольно быстро и уверенно:       — Вега должна быть. Она у Лиры в основании, вон еще три левее и выше.       — А совсем справа? Самая-самая яркая? — Отабек почему-то смеется.       — Это не очень романтично, но это спутник. Звезды такими яркими не бывают. Но около него три — это Пояс Ориона, кстати.       — И что, ты их все знаешь? — спрашивает Джей-Джей почти с ужасом и вместе с тем — восхищением. Отабек снова смеется:       — Ну, созвездий не так чтобы очень много, особенно хоть сколько-то значимых. А звезды из них я знаю основные только, по паре самых больших из каждого. — Он запинается и неловко шутит: — Вот у плеяды «Фигуристы» я знаю, например, тебя.       — Лесть не бывает грубой? — ржет Джей-Джей, и Отабек с досадой разворачивается у него в руках, дотягиваясь до губ:       — Заткнись.       Джей-Джей целует его с охотой. Это лучше, чем грубая лесть, и даже лучше, чем звезды.       Отабек дотягивается через плечо до его затылка, сгребает подотросшие волосы в кулак, тянет настойчиво и уверенно, — вообще-то говоря, Джей-Джей давно подумывал выбрить и затылок, и виски к хренам собачьим, но в такие минуты сомневался, что оно стоит того. Он чувствует ласковые пальцы на шее, прохладные и шероховатые. Отабек умудряется утомленно вздохнуть даже сквозь поцелуй, натягивая на место сползший с плеч плед, и эта забота почему-то ужасно приятна, до горячего кома под диафрагмой и искрящих пальцев — от каждого контакта аж искры выбивает.       Отабек немного съезжает вбок корпусом, закидывая голову и стараясь дотянуться до шеи; у него ничего не выходит, и Джей-Джей притягивает его обратно, утыкаясь лбом в висок. Прохладные пальцы под пледом смыкаются у него на запястьях, и он, сдвинувшись, трется носом о волосы у Отабека на затылке — тот совсем недавно постригся, и они теперь торчат полупрозрачным ежиком.       — У тебя руки холодные, — шепчет он, перехватывая его пальцы. — Замерз?       — Неа, — Отабек опускает голову, и на его шее проступают крупные круглые позвонки, такие непривычно трогательные, что Джей-Джей не может не прижать один губами.       На Отабеке темный толстый свитер, неколючий, полулетний, чуть ли не хлопковый. Джей-Джей очень легко запускает руки под подол, скользит по мгновенно напрягшемуся животу.       — Будешь щекотать — врежу, — обещает Отабек настороженно, и Джей-Джей улыбается ему в шею:       — У меня были другие планы.       Прикосновения к животу почему-то имеют над Отабеком особенную власть: он весь замирает, как если бы к нему на палец села бабочка и он боялся ее спугнуть, дышит глубоко и шумно и жадно впитывает каждое движение. Джей-Джей, уже практически выучивший, что и как надо делать, медленно, вкрадчиво ведет по животу раскрытой ладонью — кожа под ней тоже кажется прохладной.       На кончиках пальцев оседает ответная легкая дрожь, когда он, огладив бока, принимается выводить узоры под пупком, иногда задевая негустые мягкие волоски, вылезающие из-под пояса джинсов. Неторопливо кладет руки на бедра, направляя, и Отабек податливо соскальзывает ниже и дальше по коврику, прижимаясь спиной и безвольно раскидывая колени в стороны.       Еще он остро отзывается на прикосновения к внутренней стороне бедра — особенно сквозь брюки. Джей-Джей плавно скользит от колена выше, царапает вдоль шва, ловя, как Отабека встряхивает, проглатывая дыхание и дурея — от того, что Отабек… такой. С ним.       Он почти доходит до паха одной рукой и расстегивает пуговицу на ширинке другой, когда Отабек вымученно зажимает рот кулаком. Это лучше, чем комплимент.       — Эй, а ну-ка руки, — шепчет Джей-Джей сбивчиво, улыбаясь ему в висок и застегивая пуговицу назад. — Будешь жульничать, я…       — Не буду, — быстро выдавливает Отабек, убирая руки обратно под одеяло и, видимо, за неимением лучшего, стискивая его бедра ладонями. За его шумным дыханием и смехом Джей-Джея не слышно, как расстегивается ширинка.       Джей-Джею ужасно хочется его поцеловать. Прикоснуться. Впитать всем телом. До капли. Чтобы ни сантиметра не осталось. Это все сейчас — его.       Весь Отабек — его.       И это лучшее, что когда-либо с ним случалось.       Отабек стонет сдавленно, когда пальцы касаются кожи; голос у него срывается, подводит в середине звука, отчетливо вибрирует в заломленном горле, Джей-Джей, кажется, даже видит, как пульсирует кровь в резко проступившей на шее жилке, тонкой и прямой, как струнка. К ней хочется прикоснуться, прижать губами, почувствовать сдвоенный ритм, частый и сильный — но он не дотянется.       Джей-Джей мысленно матерится, сдаваясь и подбивая Отабека плечом, заставляя на секунду сесть ровнее, и тут же неудобно сгибается, поддерживая под спину и прижимаясь ртом к шее. Отабек стонет снова — и Джей-Джея этим звуком пробирает до костей, как если бы кто-то случайно оперся о клавиатуру оргАна, занимаясь любовью.       Он тычется губами вслепую несколько раз, собирая жар и мурашки, пока наконец о кожу не плещет пульс, зажатый в ту самую тонкую жилку, бьющийся внутри так, будто хочет выскочить наружу. Джей-Джей, прикрывая глаза, задевает ресницами кожу около кадыка, и Отабека перетряхивает с головы до ног.       Он шарит свободной рукой по его животу, ногам, ягодицам — докуда дотягивается в неудобной позе под тесными джинсами, ревностно прижимающими ладонь, — и не может угомониться. Ему мало, отчаянно мало такого Отабека, но больше, кажется, взять уже невозможно.       Отабек и так открылся до костей, дал ключ от последней оставшейся двери, так, что дальше уже просто некуда — да, вот этот Отабек, замкнутый необщительный парень откуда-то из постсовка, который на незнакомых людей огрызается и рычит, как черный волчара, неожиданно выбежавший из лесу и теряющийся от яркого света. К которому никому подойти нельзя ближе, чем на два метра.       А Джей-Джею можно. Смотреть. Говорить. Трогать. За одно это он душу готов продать.       Отабек крупно вздрагивает плечами — раз, другой, третий, — и всхлипывает придушенно, заливая ему руку. Обмякает, тяжело откидываясь на подставленное плечо и пытаясь перевести дыхание.       Джей-Джей заставляет его развернуться, опереться на согнутое колено и наконец целует — взахлеб, голодно, жадно. Дорвавшись.       Отабек обнимает его за шею обеими руками, обхватывает еще слабой ладонью затылок, подставляясь, податливо открывая рот, подаваясь навстречу, отдавая столько, сколько может, еще не придя в себя.       Джей-Джей утыкается лбом ему в плечо, мечтательно улыбаясь. Медленно вытирает подсохшую руку, аккуратно застегивает на Отабеке брюки, одергивая свитер. Отабек ласково гладит его волосы, перебирает задумчиво, тоже, кажется, улыбаясь, и это почему-то так правильно и так… здорово, что шевелиться не хочется.       — Эй, Жан, — шепчет Отабек, машинально заправляя волосы ему за ухо — слишком длинные, чтобы игнорировать стрижку, слишком короткие, чтобы там удержаться, — пойдем вниз.       — Отработал — свободен? — криво улыбается Джей-Джей, и Отабек возмущенно пинает его вполсилы под пледом.       Он действительно не имел этого в виду — это становится совершенно очевидно, стоит Джей-Джею кинуть гимнастический коврик обратно на шкаф, потому что Отабек тянет его на себя и увлеченно целует, жадно, так, будто терпел всю дорогу. Хотя, наверное, и правда терпел.       Кажется, он считает, что теперь его очередь, потому что Джей-Джей сначала не может слова вставить, потому что ему не дают, а потом — потому что теряет такую способность. Вообще, говорить — это как-то очень сложно. Вот мычать — это проще, это нам подходит. Еще можно стонать, но выходит, похоже, громковато, потому что Отабек, улыбаясь, наваливается сверху, ловит губы, заглушая, сглатывая звуки, как если бы это была плата или дань, ни капли которой он не желал уступить.       Джей-Джей лежит, распластанный по кровати, в той позе, в которой его оставил Отабек, и переводит дыхание, уткнувшись в его плечо. Тот бережно поглаживает его запястье и вдруг, нащупав пульс, тянет руку ко рту, прижимает бьющуюся жилку губами, собирает по крупицам отголоски заполошного ритма.       — Что ты делаешь? — спрашивает Джей-Джей, перешагивая через заново перехваченное дыхание. Отабек останавливается и вздыхает:       — Говорю с твоим сердцем, — отвечает он терпеливо, так, будто знает, что его все равно не поймут, но промолчать было бы некрасиво. Джей-Джей улыбается, как дурак.       — И как?       — Конструктивно, — коротко улыбается тот в ответ, снова скользя губами по коже. — В душ, или у тебя ноги не ходят?       — Не ходят, но ты же не оставишь меня в беде?       Отабек осекается на середине движения.       — Нет, ну я, конечно, могу тебя донести…       — Не можешь, — автоматически поправляет Джей-Джей, сонно потираясь лбом о его плечо. Отабек выдыхает так, будто объясняет упрямому ребенку очевидную истину и напоминает себе, что нельзя терять терпение.       — Вообще-то, могу. Рустем весит больше тебя, а его я могу поднять и отнести, куда надо. Это мой брат.       — Я помню, — рассеянно откликается Джей-Джей. — Сколько вас, четверо? Ты, Сабира, Рустем…       — Жангир в позапрошлом году родился, — Отабек хмыкает, гладя его запястье. — Тоже Жан, надо же.       — Это что-то значит? — заинтересованно откидывает голову Джей-Джей.       — Что это значит по твоей версии? — Отабек поворачивается на бок, подпирая голову кулаком. Немного подумав, все-таки тянется свободной рукой к его шее, гладит кончиками пальцев. Джей-Джей подставляется под прикосновение, рассеянно пожимая плечом:       — По моей — самое скучное имя, которое можно придумать. Еврейское Иоанн, оно же русское Иван, оно же английское Джон, оно же французское Жан. Никогда мне не нравилось. А тебе почему-то нравится. — Отабек медлит, мягко улыбаясь и следя за собственной рукой, и Джей-Джей нетерпеливо трогает его за локоть, чуя неладное: — Давай, колись, что это у вас значит? Я уже понял, что что-то другое, так что говори.       — Это слово. В общем, интересное, многозначное, можно по-разному перевести: и «смысл», и «около», и «человек», и «кто-то»… Но вообще-то говоря… — он замолкает, смотрит на Джей-Джея из темноты блестящими глазами как-то по-особенному. — Вообще-то говоря, основное значение слова «жан» — это «душа».       — Ух ты, — Джей-Джей улыбается, будто примеряет полученное знание к каким-то конструкциям у себя в голове. Вдруг смотрит с интересом: — Ты романтик?       Отабек смотрит на него в ответ с таким удивлением, будто он сморозил какую-то несусветную глупость — вроде «а правда, что вода мокрая?»       — По-моему теперь это уже должно быть совершенно очевидно.       Джей-Джей не успевает вовремя прикусить язык и приподнимается на локте с видом человека, открывшего, что Земля вертится:       — То есть, ты поэтому хотел меня так называть?       Отабек падает обратно на спину, смотря в потолок с ошеломленным изумлением — словно ему пообещали, что река сейчас повернется вспять, он уже успел посмеяться, а река, сука, реально взяла и повернулась. Джей-Джей трактует это по-своему и тычется в щеку с виноватым видом:       — Ну прости, я медленно соображаю. Ну не подумал сразу, виноват, каюсь.       Отабек смеется, поднимаясь и протягивая ему руку:       — Пойдем в душ. Все засохло уже.       Джей-Джей намыливается с таким надутым видом, что Отабек не выдерживает и направляет ему в лицо лейку душа. Тот отфыркивается и мстительно щекочет его за ребра — и в итоге ловит, прижимая к себе, потому что Отабек, корчась, чуть не падает на скользком полу.       — Я просил меня не щекотать, — возмущенно шипит он, и Джей-Джей с невозмутимым видом длинно проводит ладонью по его спине, от загривка до крестца:       — Ты первый начал.       — Ты все равно не злишься, — снова фыркает Отабек, ероша его мокрый затылок и прижимаясь к губам.       Они целуются долго, мягко, даже нежно. В рот затекает вода, и ее приходится сглатывать. Отабек скользит раскрытыми губами по его щеке, и Джей-Джей прикрывает глаза, прижимаясь ближе к нему, крепче обхватывая руками. Отабек понимающе усмехается в висок, поглаживая большим пальцем ямочку за ухом:       — Менин жан.       Джей-Джей целует его снова. От того, что ему не нужен перевод, в груди по-дурацки щемит и бухнет что-то яркое и теплое.       Он засыпает с этим ощущением проглоченного мира, уткнувшись Отабеку в плечо, пока тот еще гладит его по спине.