Андеркат

      В этом году национальные Канады и Казахстана накладываются с паузой в два дня, и из-за разницы в десять часов открытая тренировка Джей-Джея в Оттаве заканчивается как раз чуть позже начала произвольной в Алматы.       Джей-Джей выходит из кораблика, следуя за своей музыкой в динамике под потолком, когда в него влетает ярко-желтая туша.       Лед бьет по затылку, в глазах темнеет, ногу разрывает от нестерпимой боли, на трибуне кто-то визжит. Первая мысль — не потерять сознание. Вторая — нога. Это страшно до одури, потому что что он будет делать без ноги? Книжки писать?       Его поднимают с двух сторон и кидают в провисшие носилки. Джей-Джей не хочет открывать глаза.              Отабек обессиленно катится к бортику, где стоит Сабирка с его чехлами и бутылкой воды. Медведь зажат у нее под мышкой, лицо белое-белое. Или ему кажется?       Она ждет, пока он выдохнет, вытрет шею, попьет. Ждет, пока объявят результаты, ждет, пока он развернет журналистов и привалится к колонне. В динамик объявляют техническую заминку. Он катал последним. Накатал на золото. Если у Сабирки нет плохих новостей — поездка на Родину удалась, можно лететь обратно, в Торонто. К Джей-Джею.       — Что ты хочешь сказать? — дергает ее Отабек и мгновенно напрягается от того, как Сабирка отводит глаза.       — Бекс, давай ты до пьедестала доедешь, отстоишь, репортеров пошлешь, а там разберемся, это ждет, правда, — тихо просит она, и Отабек чувствует, как холодеет в животе.       — Так я точно до пьедестала не доеду, выкладывай, — требует он, и Сабирка с тяжелым вздохом обхватывает его плечи одной рукой; она значительно выше, и ей приходится наклониться.       — Там, короче… В твоего на разминке въехали, он в госпитале. Жив, но с ногой что-то. В Жана, в общем.       Отабек чувствует, как все внутренности ухают вниз. С ногой, значит.              Манон просовывает голову в приоткрытую дверь, улыбается сыну:       — К тебе пришли.       — Спасибо, мам, — Джей-Джей старается улыбнуться в ответ. Он, вообще-то, не хочет никого видеть. Да и кто бы это мог быть? Изз, разве что?..       Когда в комнату заглядывает Отабек, Джей-Джей резко садится в кровати. Тот смотрит на него с тревогой, прикрывая за собой дверь, проходит и садится в ногах.       — Иди сюда, — требует Джей-Джей, хлопая по одеялу рядом с собой. Голос хрипит, когда он просит: — И сделай лицо попроще, я не умираю. Перелом, порезана икра, но обещали, восстановлюсь к сезону. Я по музыке шел, он прыжок сажал, совпало неудачно. Мне еще повезло: будь я чуть ближе или чуть дальше, это вообще живот мог быть.       — Перестань, — тихо перебивает его Отабек, отвернувшись. Он уже пересел ближе, и Джей-Джей может до него дотянуться.       — Как ты вообще тут оказался? — спрашивает он. Отабек тесно сжимает его руку в ответ.       — Ну как я мог тут оказаться? Сабирка дотерпела, пока я со льда не вышел, рассказала. Я первым рейсом сюда. Зачем-то еще полез подробности гуглить, лучше б не начинал, первое, что выпадает — фотография, как со льда кровь отмывают. Сраные журналисты, любители сенсаций.       Джей-Джей молча тянет его на себя, Отабек падает поверх, неудобно скрючившись, стискивает обеими руками, медленно переводя дыхание. Джей-Джей обнимает его в ответ, прикрывая глаза. На самом деле, он ужасно соскучился.       — Я соскучился, — сообщает он Отабеку в плечо, и тот ворчит у уха:       — Меня не было меньше недели. Тем более, я приехал раньше.       — Я, между прочим, уже успел настрадаться за полный срок, — жалуется Джей-Джей и поворачивает голову, шумно дыша носом ему в ухо; Отабек дергается и уворачивается, чуть отстраняясь — как раз настолько, чтобы можно было его поцеловать.       Отабек, кажется, соскучился тоже.       Во всяком случае, то, как он отводит челку с его лица, придерживает голову, гладит шею — все это выглядит именно так. И еще…       Так раньше не было. Не было какой-то отчаянной нежности, такого желания вплавиться друг в друга, отпечататься — Джей-Джей перебирает отросшие волосы у него на затылке, крепче прижимает к себе за пояс и не может оторваться. Пожалуй, если сейчас в комнату заглянет кто-то из родителей, ему будет все равно — есть кое-что гораздо важнее.       Отабек утыкается лбом в его шею, переводя дыхание, и Джей-Джей полушутя спрашивает:       — Что, настолько меня любишь?       — Нет, знаешь, я просто так разбил гостиничный торшер о стену, когда Юнона стала настаивать на гала. Она хороший тренер, но бывает невыносима.       — И я тебя, — признается Джей-Джей, потираясь щекой о его волосы. Отабек резко выдыхает, как перед прыжком в ледяную воду, и целует его снова. Джей-Джей царапает его шею, спускается пальцами за ворот кенгурушки и вдруг останавливается, наткнувшись на… ленту?       До него вдруг доходит, что он даже не посмотрел произвольную.       — И ты молчишь, — возмущается Джей-Джей, вытягивая ленту из-за ворота. Отабек слабо улыбается, расстегивая «молнию».       Джей-Джею в руку выпадает золотая медаль.       — Тихушник, — выдыхает он, переполняемый целым букетом эмоций: гордостью, радостью. Нежностью. Любовью, пожалуй.       — Ты знаешь, я был занят несколько другими вещами, — ворчит Отабек, стягивая с головы ленту. Джей-Джей, насмотревшись, возвращает медаль, но Отабек небрежно спускает ее на пол, улыбаясь: — Я действительно чуть ее не забыл. Сабирка надела уже в аэропорту. А я же без ручной клади всегда езжу, ты знаешь. Короче, вся таможня была моя. Чтоб еще хоть раз в чемодан сунуть забыл, такой геморрой, ты себе не представляешь, а мне вообще не до этого.       Отабек, стянув кофту и тоже скинув ее на пол, откидывается спиной ему на колени, и Джей-Джей тут же запускает руку ему в волосы, гладит лоб и виски — волосы у Отабека немножко вьются, и у висков иногда сворачиваются трогательные колечки. Самого Отабека они ужасно бесят. Джей-Джей считает их ужасно милыми.       — Оставайся ночевать, а? — просит он, проводя пальцем за ухом. — У меня даже раскладушка твоя так и стоит в углу, вон, видишь?       — Как скажешь. Но если ты меня ночью изобьешь гипсом…       — Я осторожно, ты мне дорог, и все части твоего тела — тоже, — фыркает Джей-Джей. Отабек слегка розовеет, и его снова хочется поцеловать. Джей-Джей не отказывает себе в удовольствии.              Раскладушка стелется больше для отвода глаз: Отабек все равно спит с ним на кровати.       — Тебе врачи ничего не говорили про положение во сне? — спрашивает Отабек шепотом, и Джей-Джей аккуратно, чтобы не ударить гипсом, закидывает на него ноги:       — Я специально спросил, так можно, — улыбается он, и Отабек хмыкает в темноте, под одеялом кладет ладонь на его колено, которое Джей-Джей с фирменной беспардонностью пристроил ему на бедро, гладит сгиб и чуть выше. Джей-Джей трется носом о его плечо: — Хватит ко мне приставать, я больной человек, у меня постельный режим.       — Тебе не приходит в голову, что «постельный режим» как раз очень созвучен приставаниям? — хмыкает Отабек, но руку убирает и перекладывает ему на плечи.              Джей-Джей просыпается среди ночи от холода и непонятной тоски.       Отабек, раскинувшись во сне и чуть не падая с кровати на раскладушку, придвинутую вплотную на случай экстренной эвакуации, негромко сопит, приоткрыв рот. Ноги Джей-Джея все еще лежат на нем, но в остальном он отодвинулся на максимальное расстояние.       Джей-Джей бесцельно пялится в исчерченный луной потолок, перегоняя по плечам холодную вялую дрожь, и жалеет себя. Тени и кошмары будто нависают над ним со всех сторон, в голову лезет какая-то чушь — он знает, что при свете дня не придал бы этому значения, но сейчас все иначе. Глаза начинает печь. Не то чтобы он боялся темноты, но все же…       Отабек обхватывает его обеими руками, притягивает к себе, прижимается щекой к волосам, и Джей-Джей обмякает от секундного облегчения, чтобы снова закрутиться тугой холодной пружиной. Отабек мягко гладит его плечи, шепчет что-то успокаивающее, и Джей-Джей послушно затихает в его руках.       — Какой самый страшный страх? — спрашивает Отабек вполголоса, не пытаясь заглянуть в лицо, и Джей-Джей, уткнутый в его жесткое плечо, остается в спасительной темноте — на этот раз безопасной.       — Не вернуться, — слышит он свой собственный голос. Отабек чуть вздыхает где-то над головой.       — Уходят и после меньшего, это правда, — начинает он, и у Джей-Джея медленно холодеет под ложечкой, — но тогда это повод. Не причина. Потому что те, кто хочет вернуться, возвращаются и после большего. Плющенко, например, вернулся после мениска и выходит на Сочи-14, хотя у него в спине протез.       — Интересный факт, — огрызается Джей-Джей, и Отабек вздыхает снова.       — Я знаю, каково это. — Джей-Джей недоверчиво фыркает, мол, откуда бы, и Отабек терпеливо растирает его плечо, продолжая; несмотря на напускную легкость интонации, слышно, что слова даются ему тяжело. — Четыре года назад, обе берцовые левой ноги, осколочный. Собирали, как паззл. Когда выяснилось, что собрали как-то не так и надо ломать, шлифовать и собирать заново, — я думал, все. Был, да весь вышел. — Отабек замолкает на секунду и добавляет с новой уверенностью, как будто его отпустило: — Но я катаюсь. И ты тоже будешь. Я не дам тебе уйти просто так, это ясно?       — Ты не рассказывал, — потерянно выговаривает Джей-Джей, поднимая на него глаза. Отабек фыркает, неловко отворачивается:       — Ты не спрашивал. — Он молчит какое-то время, его ресницы иногда резко опускаются и поднимаются, будто разрезая луч лунного света двумя четкими ударами. Джей-Джей неожиданно чувствует, как его руки касаются теплые пальцы, и Отабек наконец поворачивается, задумчиво проводит по его щеке. — Спи давай. От нервов и недосыпа хуже регенерируешь.       — Бекс, — зовет Джей-Джей в темноте, уже надежно обхваченный горячими руками. Сонное дыхание Отабека сбивается:       — Что?       — По поводу ЧМа, — он неловко фыркает. — Я же пролетаю.       — Не все сразу, — спокойно отвечает Отабек, и Джей-Джей чуть улыбается.       — Я о чем говорю. Место в тройке свободно.       — Оно всегда свободно, — отрезает Отабек, но Джей-Джей не сомневается: он понял.              Отабек берет бронзу, расквасив лоб об лед. Уже в Канаде Джей-Джей долго зализывает никак не затягивающуюся ссадину, пока Отабек сжимает его бока горячими пальцами, и думает о том, что точно вернется.       Не может же он оставить за Отабеком последнее слово, верно?