Свеча на ветру

Глава 7 Июль, 1365 год. То, что происходило в Ринии, назвать войной было нельзя, это скорее походило на полицейскую акцию, когда глупого, но драчливого соседа берут за шкирку и объясняют, что бить окна в чужом доме нехорошо. Все надежды ринийцев на лёгкую прогулку по дорогам Империи не оправдались сразу, поначалу продвижение было быстрым — пограничные заставы смяли за несколько часов, просто задавив количеством, и хмельная от удачи армия покатилась по стране. Имперцы смотрели на врагов как-то странно, со смесью жалости и опаски, но чем дальше, тем меньше в их глазах оставалось первого, постепенно сменяясь на ненависть. Николас был доволен: ещё бы, они пока не встретили сопротивления, почти не встретили, ведь не считать же таковыми жалкие попытки пограничников, до сих пор отстреливающихся от нападавших. Перед парнем разворачивалась картина другой жизни, где у каждой семьи был свой дом, хозяйство, у некоторых даже автомобили, редкие в Ринии. Даже телевизоры были в каждом доме, и не такие, как в Ринии, маленькие с мутным изображением, а большие, аккуратно прикрытые салфеточками. И это богатство вызывало зависть и желание, нет, не забрать себе, а уничтожить, стереть с лица земли. Как смели рабы аристократов жить лучше, чем они, свободные ринийцы? Как смели ненавидеть врагов, пришедших на их землю, как смели сопротивляться? Разве не должна каждая девушка с готовностью и любовью отдаваться доблестным солдатам, пришедшим освободить её от векового рабства? И почему это она не только отбивалась, но ещё и посмела убить своего насильника? Николас искренне не понимал этого, и не он один — многие его сослуживцы с недоумением смотрели на девчонку в разодранном платье, с окровавленным топором в руках, молча рубившую их сослуживца. Молча и страшно, так будто перед ней не человек, а что-то мерзкое. Командир даже не пытался подойти, выхватил из рук солдата винтовку и застрелил девушку, а потом, не глядя ни на кого, приказал сжечь обоих. Вместе с домом. Николас смотрел на огонь, и ему впервые стало страшно. Нет, не за то, что творила их армия, а за себя, ведь на месте того солдата вполне мог оказаться любой из них. Он вспоминал, как мечтал о податливых имперских селяночках, готовых на всё, лишь бы заслужить внимание ринийца. Но действительность оказалась далека от приятных грёз, вместо ласковых девушек — бешеные фурии, вместо радостных жителей, приветствующих освободителей — озлобленные крестьяне, прячущие если не топор, так нож точно. И даже горсть золотых побрякушек, тщательно завёрнутых в тряпицу, не грела душу. Николас пощупал мешочек за пазухой, в надежде вернуть спокойствие, но тщетно… Вечером он напился, вместе с остальными из их отряда. Люди пили стаканами, чтобы заглушить ростки совести, чтобы забыть чёрный дым от сгоревших домов, чтобы не слышать вой обезумевшей от горя матери убитой девушки. И с каждой минутой желание утопить увиденное на дне бутылки, становилось всё сильнее. Победное шествие по имперской земле закончилось на вторые сутки, когда к месту конфликта прибыла регулярная армия. Те войска, что были расквартированы в княжестве, не вступали в открытые столкновения, вызывая тем самым насмешки ринийцев, однако стояли насмерть, не пуская врагов — за это время те едва ли смогли углубиться на пару десятков километров, однако успели оставить после себя убитых мирных жителей и сожженные деревни. Обученная и подготовленная имперская армия очень быстро вытеснила со своей территории ринийцев, но не остановилась на границе, продолжая медленно, но верно продвигаться вглубь страны. Нельзя сказать, что они не встречали сопротивления: когда война подошла буквально к порогу каждого, многие взялись за оружие. Однако, что могли сделать простые селяне против опытных бойцов? Почти ничего. Странно было другое: сломив сопротивление отдельной кучки и забрав оружие, имперцы не начинали тотальное уничтожение ринийцев, предпочитая просто отправлять в лагеря мужское население. Ополченцы, добровольцы и солдаты регулярной армии во время отступления успели перемешаться и командиры, давно потерявшие всю свою власть, не противились, собираясь сделать последнюю попытку остановить имперцев на подступах к столице. Странная, какая-то нереальная война, когда вместо привычных боёв противники играли в догонялки, причём одни прикрываясь лозунгами, время от времени огрызались, а вторые терпеливо перенося выкрики про братство, равенство и всеобщее счастье, успокаивали точными ударами очередную группу фанатиков. Отряд, к которому прибился Николас, благополучно избежал прямого столкновения, и солдаты уже предвкушали, что вот-вот и они тихо расползутся по домам, когда на них наткнулся один из высших командиров. То ли это был настоящий пламенный революционер, то ли просто мечтающий наловить побольше рыбки в мутной воде, но беглецов задержали, проверили наличие оружия и отправили в окопы. Последняя линия обороны на самых подступах к столице, громкие речи ораторов, толкующих о чести и долге каждого ринийца, подкреплялись угрюмыми рожами боевиков заградотрядов, и обречённые на смерть солдаты неохотно расходились по местам. Николасу досталось место второго номера у пулемёта, почему — неясно, его кое-как научили управляться с винтовкой, а это оружие уже было за гранью понимания, но жить захочешь – вывернешься. А Николас хотел, хотел до дрожи, до звёзд в глазах, он даже тайно начал молиться, взывая сразу ко всем богам, вдруг кто поможет. Первый номер, угрюмый мужчина старше Николаса лет на десять, почти ничего не говорил, молча показывая, как зажать ленту, как подавать и, самое главное, как направлять во время стрельбы. Парень покивал, показывая, что всё понял, но самым главным было не это — Николасу было страшно. Страх, казалось, пропитывал всё вокруг: воздух, землю, души людей. Он нависал тёмным удушливым облаком, не позволяя думать, дышать, чувствовать. Он выдавливал из людей всё, что ещё оставалось в них человеческого, превращая в дикое, скулящее от ужаса животное. И Николас на собственной шкуре понял это, для него всё сосредоточилось на одной мысли — выжить, выжить в этом Аду, несмотря ни на что, выжить и забыть. Последняя линия обороны на подступах к столице, жалкая, по сравнению с наступающей армией имперцев, затаилась, ожидая малейшей возможности выскользнуть из-под удара. Пока ринийцев спасало то, что противник не стремился к полномасштабным действиям, жалея не их, а своих солдат. Вместо атак окопы методично обстреливали из орудий, выжидая, когда у оборонявшихся закончится запас смелости, и они начнут сдаваться. И время от времени такое случалось — то один, то другой, под покровом ночи, бросив винтовку, проползал через нейтральную полосу и, с облегчением, что остался жив, отдавался в руки имперцев. Николас был бы не против поступить точно так же, но после одного из особо массовых переходов на сторону Империи, хмурые бойцы из заградотряда приковали всех пулемётчиков к их оружию, не слушая просьб и клятв оставаться на месте. Ринийцы боялись, что рано или поздно противнику надоест просто так тратить снаряды, и он всё же двинется в атаку. Так оно и получилось, после недели непрерывного обстрела, когда казалось, уже никого не осталось живого на позициях, вперёд двинулись самоходные установки, на которых за небольшими башнями пряталась от пуль уцелевших ринийцев имперская пехота. Правда, встречный огонь был жиденьким, прямо скажем никаким, так, редкое постреливание. Многие просто не стреляли, опасаясь встречного огня, и поднимали руки, сразу, как только попадали в поле зрения имперцев. Николас, полдня просидевший рядом с убитым первым номером, сдался сразу, как только возле него остановился вражеский солдат. С него сняли цепь и отправили в госпиталь — в результате обстрела в левую руку попал осколок, хорошо ещё ничего важного не задел, застрял в мягких тканях. Вечером Николас уже чистый, накормленный и перевязанный, лежал в палате и думал о том, что ему несказанно повезло. Но спор, затеянный рядом, не позволил погрузиться в блаженный сон. Разговаривали двое, молодой парень, без одной ноги ниже колена, и мужчина лет сорока, по виду учитель — руки без мозолей, правильная речь, очки с треснувшим стеклом на носу. Как всегда, всё вертелось вокруг конфликта, выяснялось, почему они, такие революционно настроенные, свободные и политически грамотные, вдруг не смогли победить имперцев, почему те не поддержали ринийцев. — Они же рабы, побоялись и всё! — горячился парень. — Скорее всего, их просто устраивала своя жизнь, и менять её на нашу они не хотели, — возражал мужчина. — Но наш Вождь и Учитель не раз говорил, что каждый раб стремится к свободе! — Это если он считает себя рабом, — усмехнулся мужчина. — Но ведь… — Что? Ты был в Империи? Видел, как живут её жители? Даже у крестьян и рабочих в доме достаток, а наши? Хуторяне ещё справляются более или менее, а общинники часто весной едва до лебеды доживают. — Значит, они плохо работают! — Не спорю, — согласился мужчина, — а ты что имел в своей жизни? — Я был ударником труда! У меня грамот целая пачка! — Конечно, я вот нисколько не сомневаюсь, что ты отличный специалист, что у тебя есть награды и поощрения. Но спрашиваю-то я о другом. Что ты имел за это кроме простых кусков картона? — Это не куски картона! — Всё, не сердись, я понял, что для тебя это важно, — мужчина примирительно поднял ладони. — А где ты жил? — В фабричном общежитии, собирался переселиться к своему Нижнему. А ты? Ты где жил и что делал? — А я? Я… я сидел в тюрьме за подрыв строя, — просто ответил мужчина. — Так ты вредитель… — нехорошо усмехнулся парень. — Нет, я тот, кто умеет думать и делать выводы. А вот ты всего лишь один из толпы, тот, кто своим трудом обеспечивал благополучие Внутренней партии. Ты хоть знаешь, как они жили? — Нет, а зачем мне? — Именно, вам никто не говорил, что на столах у внутренников мясо и колбаса, сыры и фрукты, молоко и шоколад. Ты хоть раз в жизни ел шоколад? Не тот, соевый, а настоящий? Нет? Я так и думал. Зато ты работал по двенадцать часов, жил в комнате на шесть человек и имел одни штаны на все случаи жизни. — У меня есть выходные брюки, — обиженно проворчал парень, — и ботинки… из свиной кожи… только зачем они… мне только один нужен теперь. Парень посмурнел, отвернулся к стене и разговор увял. А Николас остался обдумывать услышанное: неужели члены Внутренней партии на самом деле жили не так, как все остальные? И всё, что говорили с трибуны о равенстве и одинаковых возможностях для всех, всего лишь громкие слова, за которыми скрывалась ложь? И он прошёл через весь этот ужас для того, чтобы они и дальше жрали таинственный настоящий шоколад? Николас подумал, что когда вернётся, сделает всё, чтобы выбраться из опостылевшей комнаты в общежитии, и если для этого нужно будет заключить партнёрство с Лексом, то он это сделает. Главное, чтобы старуха не помешала, но от неё можно будет избавиться, например, донести, что кира Феодора из аристократов. — Леонидас Георгати! — у дверей с костылями стоял санитар. — На выписку! Названный, оказавшийся тем самым одноногим парнем, резко повернулся и с каким-то детским удивлением стал рассматривать костыли. Поставил их у кровати и начал медленно складывать в мешок немудреные пожитки. — Куда ты пойдёшь? — с сочувствием спросили его. — Всё равно. — У тебя же Нижний был. — Вот именно, что был. Зачем я ему сейчас, вот такой? Пойду… куда-нибудь. Леонидас рывком поднялся, постоял, примеряясь, и неловко двинулся к выходу. Его провожали сочувственными взглядами, понимая, что могли бы вот так ковылять, выбрасывая вперёд костыли, или вообще лежать, присыпанные землёй. *** Лекс очнулся от того, что кто-то рывком вздёрнул его наверх, вытаскивая из полузасыпанной ямы. Он взмахнул руками, отбиваясь, получил по ним, стёр ладонью грязь с лица и сквозь песок и куски глины уставился на вытянувшего его человека. Солдата, в мундире имперской армии. — Не надо… — собственный голос показался комариным писком. — Обратно хочешь? — удивился имперец. — Нет, — Лекс выплюнул песок и хрипло поблагодарил. — Тогда шуруй к остальным, — солдат кивнул на жалкую кучку выживших, таких же грязных, как и Лекс. Они топтались у телеги, не смея сесть на неё без приказа. Среди ринийцев Лекс, с облегчением, увидел своего нечаянного приятеля, потрёпанного, замурзанного, оцарапанного, но живого. — Дей! — парнишка стиснул его в объятиях. — Ты жив. — Угу, не скажу, что цел, но что не умер — это точно. — Куда нас, не знаешь? — с опаской покосился на имперцев Лекс. — Вроде бы в госпиталь, а потом в фильтрационный лагерь. — А что… столица? Дей искоса глянул на приятеля и махнул рукой — орудия больше не грохотали, судя по всему все, кто ещё оказывал сопротивление, сдались. Пленных рассадили по телегам и вскоре лохматые лошадки бодро покатили их по разбитым дорогам в сторону палаточного городка, над которым полоскался флаг с изображением зелёного трилистника — символа медиков.