Свеча на ветру

Глава 8 Конец июля, 1365 год. В фильтрационном лагере Лекс пробыл недолго, всего несколько дней. Поначалу он ещё боялся, что пленных будут жёстко допрашивать, быть может, с применением пыток. Но действительность оказалась гораздо прозаичнее. Усталый лейтенант в щёгольском, несмотря на время и место мундире, задал несколько вопросов, сверил названное имя с какими-то списками и отправил отдыхать в одну из палаток. Дей был следующим, а потому ребятам удалось попасть на жительство вместе. Даже кровати у них были рядом, правда, никто им не позволил сразу ложиться: вместо этого, собрав несколько человек, пленных повели в полевую баню. Одежду и обувь велели упаковать в мешки и куда-то унесли. Судя по жирному вонючему дыму, стелющемуся по земле, её, грязную, пропотевшую, кишащую насекомыми, просто сжигали. На смену выдали каждому по комплекту: ботинки, по две пары носков, маек, рубашек и трусов, комбинезон и кепку с яркой полосой. Дей покрутил одежду в руках, но надеть не успел. Им вообще не позволили одеться, погнали сразу к врачам. От вшей на голове их успели избавить в предбаннике, а вот в прочих местах им пришлось справляться самим, смазать в паху и подмышками приятно пахнущей мазью. — Теперь-то можно одеваться? — спросил угрюмый Дей, пока Лекс смазывал себя в интимных местах. — Нет, — равнодушно ответил медик, окинул взглядом неровный строй и велел всем Нижним отойти в сторону. — А если не подчинимся? — не унимался Дей. — Вас осмотрят принудительно. — Дей, — Лекс потеребил друга за руку, — какая разница, сейчас мы скажем или нас силой возьмут в палатке. Так может хоть смазку выдадут. — Всех Нижних переведут в другое отделение, — пояснил медик, заглядывая в задницу первому пациенту. — Зачем? — Распоряжение начальника лагеря после одного досадного инцидента. Объяснять, что произошло, было не нужно, а вот на вопрос, что с жертвой и насильником, медик ответил, что пострадавшего отправили в госпиталь, а вот преступника расстреляли перед строем. Больше никто не осмеливался принуждать к сексу, но Нижних всё же отделили. Впрочем, долго в лагере никто не задерживался: службы контроля работали оперативно, и после проверок многих просто отпускали. Спустя четыре дня домой отправились и Лекс с Деем. Дорога, раздолбанная ещё до войны, после докатившегося сражения вообще превратилась в скопление ломаного асфальта, воронок и земляных куч. — Куда ты сейчас? — Лекс обходил большую яму, перепрыгивая с одной кучи на другую. — Осторожно, ещё свалишься, — Дей не одобрял такого лихачества. — Не знаю, домой, наверное. — А где ты жил? — В полуподвале двенадцатого дома по проспекту Адама Форатиса. — А… Знаю, где это. Нам по пути, я там немного дальше живу. — На этой же улице? — Нет, на параллельной, ближе к скверу Жертв Революции. Столица неуклонно приближалась, и чем меньше оставалось идти, тем страшнее были разрушения. Деревянные бараки в большинстве своём сгорели и пугали чёрными жуткими остовами, улицы кое-где перекрывали упавшие деревья, кучи мусора, битых кирпичей и щебня. Из разрушенных домов нередко тянуло сладковатым запахом тлена. Война, глупая, бессмысленная и жестокая, прокатилась по городу, оскалилась разбитыми зданиями, ощетинилась бродячими собаками и пугливыми кошками. Навстречу выскочил маленький лохматый котёнок, выгнул спинку, зашипел. — Ух, ты! Какой грозный, — улыбнулся Дей. — И голодный. Посмотри, какой легкий — рёбра пересчитать можно, — Лекс поднял котёнка, показал другу. — Ты его с собой, что ли, заберёшь? — Да. Он-то не виноват, что люди вокруг идиоты. — Вон ты как заговорил, — скривил губы Дей. — Хочешь поспорить? Жили, никого не трогали. Не полезли бы на империю, так бы и жили. — Это верно, — печально согласился друг. Поперёк улицы стоял разбитый трамвай, выбитые стёкла рассыпались по асфальту, на водительском сидении сидел труп, отчётливо пованивало тухлым мясом, часть щеки и рука у него были объедены ободранной собакой, которая на крик Дея лениво отбежала в сторону. — Не надо, — шёпотом проговорил Лекс, с опаской косясь на пса, — ещё кинется. — Ну не оставлять же его так? — А что ты сделаешь? И вон, посмотри, — юноша показал на медленно движущийся по улице грузовик. Время от времени, тот останавливался, и тогда из кабины выходили двое в оранжевых комбинезонах и масках. Они упаковывали очередное тело в чёрный мешок и закидывали в кузов. — Ага, без нас уберут, — согласился Дей. Их не остановили, даже не обратили внимания: мёртвые похоронную команду интересовали больше. Чем ближе к центру, тем меньше встречалось разрушенных домов, тем больше было людей на улицах. Они быстро передвигались вдоль стен, не глядя на других. Однажды ребята увидели очередь, выстроившуюся к дверям бакалейного магазина. Витрина была наполовину заложена мешками, но это, кроме ребят, никого не удивляло. Дей с Лексом рассматривали и надписи на стенах «Убежище», со стрелками внизу, и заклеенные бумагой крест-накрест окна. И откуда только всё взялось, словно и не было этих нескольких десятков лет мира, словно революция закончилась буквально вчера. Война скалилась навстречу, смеялась над наивными людишками, надеявшимися, что с ними ничего плохого не случится. За переломанными деревьями Лекс увидел здание консерватории, возле главного входа копошились люди, вынося из разрушенного здания инструменты. Юноша свернул туда, в надежде узнать что-нибудь о соучениках. Навстречу попалась Елена, староста группы, она несла в руках маленькую арфу с плаксиво-болезненным выражением на лице. — Елена! — окликнул её Лекс. — Не скажешь, где остальные? — Предали Ринию, — буркнула девушка. — Или она нас, — пробормотал Дей, вспомнив невыносимые условия на окопах. — А ты кто такой? Тоже пришёл сплясать на костях революции? — ощетинилась Елена. — Вот ещё, она и так уже труп, я не вурдалак, радоваться, что из-за кучки кретинов потерял всё, что имел. — Вот и катись отсюда, рыдай над утраченным башмаками. А мы будем сражаться за революцию и свободу! — Дура, — пожал печами Лекс. — Не понимаешь, что тебя поймают и казнят? — Ну и что! Я умру героем, а за мной придут тысячи других. — Да, чтобы плюнуть на твою могилу, — парировал Лекс. — Идём отсюда, Дей. С этой фанатичкой разговаривать бесполезно. — Я вижу. Парни обогнули здание и повернули на проспект Форатиса. И чем ближе они подходили к двенадцатому дому, тем мрачней становился Дей. И не зря — дома не было. Совсем. На его месте возвышалась груда камней и щебня, похоронившего под собой несколько десятков комнат и, судя по запаху, их обитателей. Дей сел на асфальт рядом с остатками дома и молча смотрел в никуда, медленно раскачиваясь вперёд и назад. — Дей? — Лекс тронул друга за плечо. — Пойдём. — Куда… — вяло проговорил юноша. — Ко мне. — Зачем… — Может, у меня дом уцелел, поживёшь пока с нами. — И твой Верхний согласится? — Это квартира моя и бабушки. Николас там не жил даже. Идём! Дом Лекса уцелел, хоть и зияли местами чёрные провалы окон, но всё же не груда камней. Лифт ожидаемо не работал, и пришлось карабкаться по лестнице. Квартира встретила затхлостью и пустотой. На стук захлопнувшейся двери выглянул только кирас Димитриус, увидел Лекса и заморгал, смахивая слёзы. — Ох, да живой я… Живой. — Ты-то жив, а вот кира Феодора… — Что? Бабушка… Старик принёс из своей комнаты урну с прахом и, отводя глаза, проговорил, что хранил это для него. — Наверное, ты захочешь сам… — Да… спасибо… Лекс побрёл к себе, прижимая к груди урну. В комнате у стены стояла коляска, холодильник был открыт и пуст, в спальне царил кавардак, всё, что было на кровати, кто-то переворошил. Лексу было всё равно. Он опустился на стул, поставил урну и сидел так молча, пока на улице не стемнело. — Лекс? — Дей опустился рядом с ним. — Тебе нужно поесть… Вот я тут паёк разогрел, нужно помянуть твою бабушку. — Да… — И старика позвать. — Да. Дей покачал головой и вышел в коридор. Старик как раз шаркал в сторону кухни, и парень просто предложил зайти. — Алексиус, завтра отнеси урну на кладбище, кире Феодоре давно пора упокоиться. — Да… Завтра… — Я схожу с ним. Лекс медленно повернул голову и несколько мгновений смотрел на друга, словно не понимая, кто перед ним. — Да. — Так, давай-ка ложись. Дей забрал урну, за руку отвёл Лекса за шкаф, помог раздеться и уложил на кровать, устраиваясь рядом, оставлять друга в таком состоянии он не рискнул. Утром, едва рассвело, Лекс выбрался из постели, прошёл в бабушкину спальню и убрал всё с кровати. Ему очень хотелось выбросить простыни, на которых умирала бабушка, но у него их было всего две, расточительствовать не к месту. А ещё он хотел обезопасить друга и пока тот спал, сходил к кирасу Димитриусу, составил с ним договор безвозмездной передачи части жилплощади Дею . — Ты уверен? — просил старик, не торопясь подписывать. — Уверен. Один я тут с ума сойду. — А если вернётся твой Верхний? — Это моя квартира, я распоряжаюсь. А нам с ним хватит и половины. — Ой, смотри, Алексиус. Только сходи в управу, оформи всё по закону. Димитриус подписал договор, заверил домкомовской печатью и отдал один экземпляр Лексу. — Не пожалеешь? — Нет, спасибо вам. За всё. Юноша уже ушёл, а старик всё шептал ему вслед какие-то слова поддержки. После обеда друзья поехали на кладбище, захоронить урну с прахом киры Феодоры. Как ни странно, трамваи в ту сторону ходили, и вместо привычных двух часов дорога заняла совсем немного времени, ведь сейчас не нужно было толкать впереди коляску. — Прощай, баушк. И прости, что меня не было рядом. Лекс запрокинул голову, глядя в ослепительно синее небо. На душе было одиноко, все, кого он любил, теперь лежали тут, все, кроме Николаса, но где он и что с ним было пока неясно. Вечером Лекс просто положил перед Деймосом договор о праве на часть комнат. — Ты с ума сошёл? Не нужно! — Нужно. Тебе негде жить. А это, чтобы тебя никто не выгнал. Я потом ещё в управе подпишу, чтобы уж наверняка. — Спасибо… Быть может, Дей сказал бы ещё что-то, но громкий стук в двери прервал парня. Лекс жалко улыбнулся и пошёл открывать. На пороге стоял грязный и небритый Николас, с обмотанной несвежим бинтом рукой. — Что, не ждал? — Никки… — прильнул к нему Лекс. — Ты живой! — Не называй меня этой собачьей кличкой. Николас отодвинул в сторону парня и вошёл в комнату, увидел пустую коляску, хмыкнул: — Что, бабка дуба дала? — Не говори так! Тот пожал плечами, увидел Деймоса и развернул к себе Лекса. — А это кто? Уже замена? — Нет, ты что! Это мой друг. Мы с ним на окопах были. Он тоже Нижний, как и я. — Что, и Верхний есть? — Есть, — с вызовом ответил Дей, которому категорически не понравился вошедший. — Ну-ну, смотри… Надолго он тут? — Навсегда, — пожал плечами Лекс. — Как это? С чего бы? — Он будет здесь жить. Его дом разрушен, я отписал ему половину. — С хрена бы? — Я так решил, — задрал упрямо подбородок Лекс, искренне не понимая, в чём дело. — Много воли взял, — прошипел Николас. — Я еще разберусь с этим. У тебя есть что пожрать? — Да, — засуетился Лекс, вытаскивая на стол банку тушёнки из пайка, выданного в лагере. Николас был каким-то чужим и страшным, и пока юноша не знал, к чему приведут эти изменения. *** Князь смотрел на кривой строй людей, стоявших у стены. Мародёры и насильники, пойманные на месте преступления, приговаривались к расстрелу на месте. Замученных такими же брата с сестрой не вернуть, но хоть от этих больше никто не пострадает. На столе перед Дэвидом лежали несколько серебряных цепочек, браслет, серьги со следами крови — видимо, их выдрали из ушей, не потрудившись расстегнуть замочек: жалкая добыча бандитов. У стены медик оказывал помощь раненому парню, пытавшемуся с другом остановить насильников. Тело второго успели убрать, а остальные селяне угрюмо ждали казни, не веря в торжество справедливости. Небольшой городок, в двух часах пути от Никеи, где временно разместились наместник и князь со своими людьми, почти не пострадал от войны, зато дезертиры успели тут порезвиться вволю, и сгоревшие дома и убитые жители только подтверждали это. В столице же сейчас были войска, проводили зачистку территории, убирали тела погибших. Вскоре наместник займёт свой пост, а там и Вильчур начнёт работу. По сведениям, члены Внутренней партии торопились сбежать, и очевидцы рассказывали, что на вокзалах творилось страшное, было много погибших, ещё больше раненых. Скорее всего, успели далеко не все, только избранные, а остальные попрятались. Вряд ли они будут устраивать диверсии лично, для этого всегда найдётся фанатично преданная молодежь из Внешнего отделения партии. Они-то и будут настоящей головной болью: одурманенные многолетней пропагандой, верящие только своим, не видящие ничего вокруг себя. С ними придется помучиться… И это его работа. Грязная работа.