Свеча на ветру

Октябрь, 1365 год. Приём по случаю открытия первого госпиталя в Никее состоялся в середине осени, когда листья уже облетели, трава пожухла, а с неба всё чаще сыпал противный мелкий дождь. Разумеется, никто не строил здание заново: при республике в нём была клиника, обслуживающая членов Внутреннего отделения партии, и новая власть только провела косметический ремонт и завезла оборудование. Врачей и рядовых медицинских работников обучили работать на нём, и большим потрясением для местных оказалось, что среди десанта опытных специалистов оказалось немало женщин. И ещё больше людей из среднего и низшего классов, и вели они себя свободно и раскованно, не пресмыкаясь перед посетившими госпиталь наместником и князем Вильчуром. О последнем в Никее уже стали рассказывать страшные слухи, например, что он лично пытает арестованных, а в подвалах серого здания, занятого Департаментом Внутренней Безопасности происходят такие жуткие вещи, которые даже в самом страшном сне не приснятся. На крыльце госпиталя постелили зелёную дорожку, выстроили новых и старых сотрудников. Начальник, ещё работавший с Вождём и Учителем, стоял в центре и держал в руках подушку, на которой лежал символический ключ от дверей. В толпе, пришедшей попялиться на открытие, стояли солдаты имперской армии, зеваки и желающие приобщиться к новинкам медицины. — Показуха, — процедил Рани. — Согласна, — ответила Елена. Она стояла среди нескольких соратников, одетая нарочито скромно. Юные борцы против нового режима изо всех сил делали вид, что они простые прохожие, случайно заглянувшие в старинный сад, где стояло здание госпиталя. До революции это был особняк какого-то аристократа, но потом его перестроили и разместили там клинику. — А это кто? — Рани показал на начальника госпиталя. — Ай, врач. Говорят, он осмеливался возражать даже Вождю и Учителю! — с презрением проговорила Елена. — И лечил всех подряд, — согласился кто-то из подпольщиков. Елена промолчала: среди этих «кого-то» была её сестра, и если бы не презираемый доктор Иазон, то она могла бы умереть. Но это не повод сейчас лизать пятки подлым захватчикам! Как они смеют привозить в Ринию современное оборудование? У республики не было его и хорошо, выживают сильнейшие, те, в ком горит пламя революции, например, она — Елена Феодораки. Доктор Иазон же сиял, и это не было преувеличением. Врач от Бога, он больше всего страдал, когда система запрещала использовать новейшие достижения медицины для лечения нуждающихся, а не только избранных. Косметические процедуры на дряблых телах жён партийных функционеров, подтяжки, делающие из соратников Вождя моложавых мужчин, лечение банальной простуды или чирья (руководитель партии почему-то был особенно им подвержен) у членов бюро Внутреннего отделения, да мало ли что придумывали, только для того, чтобы приобщиться к новинкам, почувствовать себя исключением из правил. А остальные? А что остальные — им хватит и заштатной больницы с протекающими потолками и многоразовыми шприцами, которые кипятили по старинке в стерилизаторе. А тут! Да тут такое привезли, что он готов бы сутками не уходить с работы. И ведь сказано было, что принимать всех желающих. Всех, а не только имперцев и преданных им ринийцев. Он уже успел составить список тех пациентов, кому требовалась неотложная помощь. А ещё было сказано, что такие клиники скоро откроются во всех крупных городах, и следует озаботиться квалифицированным персоналом для них. Доктор Иазон мысленно перебрал имена свои учеников, просто талантливых врачей или медиков, которых можно отправить в империю, и снова радостно улыбнулся, подумать только у них будет возможность научиться новому непосредственно у тех, кто умеет работать на этом оборудовании. Познакомится с новинками не по обрывкам, случайно попавшим в республику, а напрямую. Жизнь становилась прекрасной! Загудели автомобили, и толпа раздалась, пропуская машины наместника, князя и охраны. Доктор выпрямился, унимая дрожь в руках: свершилось! Новый госпиталь готов к открытию. По ступеням поднимался герцог Апоньи, говорили, что он находится в дальнем родстве свергнутой династии Ринии и только потому поставлен во главе новой провинции. По обеим сторонам от него двигались двое телохранителей, следом шёл князь Вильчур, а в толпе откуда-то появилось множество крепких мужчин со спокойными и суровыми лицами. Иазон шагнул навстречу, протягивая наместнику подушечку с ключом от дверей госпиталя. Кто-то начал хлопать в ладоши, люди охотно подхватили, в толпе мелькнуло смутно знакомое лицо молодой девушки с плотно сжатыми губами — она пыталась пробиться к крыльцу, но ничего не получалось. Наместник взял ключ, символически коснулся им двери и двое дюжих санитаров потянули тяжёлые створки в стороны, пропуская высоких гостей внутрь. Широкий холл с огромными окнами и чёрно-серой плиткой на полу, вдоль одной стены стойка регистратуры с улыбчивыми девушками — они были все из империи, но у каждой уже появилась своя ученица из местных. И можно было с уверенностью утверждать, что очень скоро о новой хорошей работе пойдут слухи, от желающих будет не отбиться. Ничего! Им теперь нужно много персонала, очень много! Доктор вприпрыжку шёл по коридорам, показывая госпиталь, рассказывая и даже немного приукрашивая, а невозмутимый герцог Апоньи переглядывался с князем, одобряя выбор, сделанный последним. Именно Вильчур рекомендовал оставить на должности столичного госпиталя доктора Иазона, предварительно проверив, конечно. И Дэвид не вникал в то, как именно доктор подбирал для себя персонал. — Дьявол, — прошипела Елена. — К ним невозможно подобраться! — Терпение, соратница, терпение! И запомни, если нет возможности устранить верхушку, всегда можно использовать толпу. — Как именно? — Вот так! — и Рани, оглянувшись, бросил в гущу народа небольшую бомбу. Взрыв разметал людей, раздались крики, визг, кто-то бежал, кто-то пытался ползти, кто-то уже лежал в быстро прибывающей луже крови. От дверей госпиталя бежали медики, солдаты быстро оцепили место происшествия, и в хаосе первых минут Рани с Еленой успели скрыться. — Поняла? — Да! — глаза девушки сияли, она тяжело дышала, раздувая ноздри, и было похоже, что испытывает не страх, обычный для таких случаев, а болезненное наслаждение. Рани смотрел на неё и думал, что не ошибся: такие во имя своих целей снесут всё на своём пути. *** Лекс с опаской ступил под своды святая святых — новёхонького столичного госпиталя. Их, начавших работать в августе при палаточном лагере, успели перевести сначала в казармы, куда переселили нуждающихся демобилизованных солдат. Люди разъезжались кто куда, а соответственно и нагрузка уменьшалась. Ходили, правда, слухи, что скоро появятся новые постояльцы: из империи привезут переселенцев, а ринийцев, в свою очередь, отправят куда-нибудь на окраины Хальмара, в самые неосвоенные места. И частично эти сведения стали оправдываться, когда казармы спешно привели в порядок, и туда заселились специалисты, приехавшие поднимать полуразрушенную экономику Ринии. Никто не знал, что из крестьянских общин уже, под различными предлогами стали вывозить целые семьи, и кое-кто успел даже обосноваться на новом месте, удивляясь хорошим домам и подъёмным деньгам. Остальные пока терялись в догадках, и потому среди людей бродили жуткие рассказы о том, как несчастных выкидывали из поездов в голой степи, где они, естественно, быстро умрут. Но здесь, в хрустально-стерильной тишине эти страхи казались надуманными. Сновали строгие неприступные сёстры милосердия в форменных платьях, следовали за ними девушки и юноши с нашивками санитаров, спешили по своим делам врачи в хрустящих от крахмала белоснежных халатах. Лекса и остальных встретил усатый крепыш в комбинезоне, представившийся заведующим хозяйственной частью, и отправил разбирать завал в правом крыле корпуса, где собирались открыть детское и родильные отделения. Лекс таскал обломки рам, кирпичей и стёкол и думал, что до восстановления консерватории ещё не скоро. Что ж… Похоже, великим пианистом ему не стать, придётся подбирать что-то гораздо более приземлённое. В памяти всплыл тот злосчастный вечер, когда его догнали пособники командира подпольной ячейки. Увидев надвинувшихся громил, поигрывающих палками и цепями, Лекс струхнул, жалея, что так демонстративно ушёл с заседания. Он уже приготовился умереть, но внезапно появившийся патруль застал живописную картину. Имперцы проводили всех задержанных в участок, где Алексиус, запинаясь и краснея, сообщил, что впервые видит нападавших, что просто возвращался домой и просит отпустить его. Почему-то дознаватели решили, что на юношу напали обычные грабители и после короткого допроса Лекса отпустили, а задержанных отправили по этапу, навесив парочку краж и грабежей. Парнишка думал, что легко отделался, и сочувствовал своим несостоявшимся убийцам, не понимая, что дознаватель мудро решил, что таких, как эти трое, не стоит оставлять на свободе. А дело на них найти не трудно. И напоследок посоветовал Алексиусу обратиться в столичный госпиталь, куда как раз набирали санитаров. И вот он здесь, трудится на благо народа. Работы было много, и домой парнишка возвращался таким уставшим, что просто падал и засыпал. Отсутствие в постели Николаса уже не удивляло — тот всё чаще не ночевал дома. *** Томная улыбка, чуть скрытая веером, блеск бриллиантов, острый и холодный, завораживающий голос оперной дивы, поющей о любви. Открытие нового театрального сезона традиционно начиналось с премьеры. В этот раз Императорский театр давал оперу Хуана Вердино «Цыганка», на сцене в ярких юбках танцевали знойные махи*, рассыпали дробный стук каблучками, напротив, в ложе сидела престарелая герцогиня Дюрас с внучкой Шарлоттой. Элизабет, решившая выбраться в театр, приветливо им улыбнулась. Девушки приятельствовали еще со времён пансионата, но потом Шарлотта уехала на восток, в поместье, письма оттуда шли медленно, и постепенно общение сошло на нет. Сейчас обе рады были повидаться, и в антракте Элизабет направилась в ложу герцогини. — Здравствуйте, леди Дюрас, Шарлотта… — княжна Секришская присела в реверансе. — Здравствуйте, дитя моё, — герцогине не так давно исполнилось шестьдесят и она всех, кто был моложе её сына, называли именно так. Ей прощали такую фамильярность, считая подобное блажью почти выжившей из ума старухи. Но стоило посмотреть в умные маленькие глазки под дряблыми веками, как становилось понятно, что эта дама далека ещё от утраты рассудка. — Ну, что расскажете новенького? Я слышала, что вы заключили помолвку с младшим князем Вильчур. Дэвид, если не ошибаюсь? — Да, миледи. — И он неожиданно стал наследником всего. — Да, старший князь Вильчур вместе с супругой погибли при нападении на поезд. — Ужасная трагедия… — кивнула герцогиня. — Насколько я помню, у старшего была дочь? — Да, леди Анна. — Какие страшные события происходят в нашем неспокойном мире! Князь Вильчур сейчас на службе? — Да. — В Ринии, насколько мне известно. — Да, миледи. — Что поделать, мужчины отдают долг отечеству, а женщинам приходится смиренно их ждать. — Такой удел всех женщин, — согласилась Элизабет. — Князья Вильчур славятся своими традициями… — протянула герцогиня и цепко глянула на девушку. — Он уже подобрал себе младшего супруга? — Пока нет, миледи. Князь Вильчур хотел сначала заключить старший брак. — Но свадьбу пришлось отложить, — подхватила герцогиня. — Есть кто-то на примете? Может, у вашей семьи есть среди знакомых приличные молодые люди? Нет? Элизабет покачала головой, и герцогиня удовлетворённо кивнула. — Вы слышали, что наш император рекомендовал нашим аристократам особое внимание обратить на потомков ринийской знати? — Да, герцогиня. — Как знать, быть может, младшим вашего супруга станет малообразованный выходец из нашей новой провинции. Элизабет улыбнулась и ответила, что выбор всё равно будет за князем, а она, как примерная спутница жизни, примет любого в их общем доме. Герцогиня ещё раз покивала головой, тряся пушистым пером и дряблыми подбородками, а потом отпустила обеих девушек в ложу к Элизабет, немного посплетничать, как она выразилась напоследок. — Ну, рассказывай! — Шарлотта повернулась к подруге. — Что именно тебя интересует? — Всё! Мы не виделись целую вечность, ты едва не стала замужней дамой, а я почти заключила помолвку… — Ты? Помолвку? С кем? — оживилась Элизабет. И девушки принялись болтать, уже не обращая внимания на страдания знойной махи на сцене. ________________ *маха — Ма́хо (исп. majo, муж.), ма́ха (исп. maja, жен.) — испанские щёголи из простонародья в XVIII—XIX вв.