Свеча на ветру

Ноябрь, 1365 год. Хахххх, и Николас согнулся, когда кулак впечатался в его живот. Боль скрутила внутренности, в глазах потемнело, хотелось свернуться и повыть немного. Он уже пожалел, что сунулся в этот район, промышлял же раньше у вокзала, там и нужно было оставаться. Нет, захотелось ему больше, вот теперь придётся отвечать. — Полегче, Хмырь, не убей нашего нового друга, — лениво проговорил невысокий крепкий мужчина с лицом доброго дядюшки. Только вот ни добрым, ни дядюшкой этот человек не был. В миру был он известен как мелкий служащий конторы по приёму тряпья на переработку, а вот в воровском мире носил кличку Тихий и был негласным начальником в этом районе. Как водится, подчинялись ему все, от карманников и проституток до вскрывателей и наёмных убийц. Элита воровского мира — вскрыватели, которые могли с лёгкостью «уговорить» любой сейф или несгораемый шкаф, и наёмники выбрали из своих того, кто будет носить корону. В этом районе им был незаметный человек, однако боялись его до дрожи. К нему в руки и попал незадачливый воришка. — Как скажешь, Отец.* — Не нужно больше бить мальчика, он сам нам всё расскажет. Ведь правда, расскажешь? Николас судорожно закивал головой. — Ну что, милый… Кайся. И Николас начал торопливо, взахлёб рассказывать, как высматривал выпотрошенные квартиры, как шарился в них, сбирая всё, что приглянулось, что показалось ценным. — И много набрал? — Тихий усмехнулся, глядя как старательно мотает головой цивил**, потрепал его небрежно по щеке. — Умница, детка… А скажи, милчеловек, есть ли у тебя мечта? — Есть, — всхлипнул Николас. — Поведай о ней миру. — Домик хочу, жену, детишек… — А сейчас, где обитаешь? — У Нижнего своего. — У тебя и Нижний есть… Зачем тебе тогда жена? — усмехнулся Тихий. — Нижний, это так, баловство одно, — Николас чуть осмелел и доверительно проговорил: — Я как женюсь, его выгоню. — И не жалко будет? А если кто подберёт? — Да кому он нужен, подстилка буржуйская. Тихий выразительно посмотрел на цивила, и тот торопливо объяснил, что бабка Нижнего из бывших. — Бывает… А теперь поговорим о тебе, милчеловек. И Николас заскулил, почуяв, как побежала по ногам горячая струйка: столько тихой угрозы прозвучало в тихом голосе Тихого… Свисток, раздавшийся в тишине, спугнул пару грабителей, зажавших в углу припоздавшего прохожего. Гулко протопали сапогами патрульные, шмыгнула в кусты встрепанная кошка, шуганулась стая бродячих собак. Обычный вечер, даже результат вполне предсказуемый: перепуганный мужичок в облезлой шапке, прижимающий к груди свёрток с продуктами. Из-за мусорных баков потихоньку выбрался мужчина, осмотрелся и, поминутно охая, поковылял вниз по улице… *** Элизабет стремительно вошла в спальню, где на кровати сжалась маленькая фигурка. Опустилась на постель рядом с племянницей мужа и коснулась рукой её лба. — У тебя жар, дорогая. — Это от слишком быстрой дороги, миледи, — почтительно проговорила гувернантка, желчная особа неопределённого возраста. — Как ты себя чувствуешь, Анна? — Голова болит, — прошептала девочка. Постель её была смята, тонкая рубашка пропитана потом, волосы растрепались, и весь вид говорил об общем нездоровье. — Пошлите за доктором. — Миледи, девочка просто капризничает… — Я не спрашивала вашего мнения о состоянии моей племянницы, — выпрямилась Элизабет. — Пошлите за доктором. И гувернантка, в глубине души считавшая княгиню молодой и глупой, стушевалась. Выпрямилась ещё больше и, задрав подбородок, пошла отдавать приказание. — Не бойся, малышка, скоро приедет доктор, он очень хороший и добрый человек, и у нас всё будет хорошо. Анна сморгнула слёзы: дети остро чувствуют фальшь, и неискреннюю заботу гувернантки она распознала очень скоро — но эта красивая и молодая женщина действительно хотела помочь. Почти как мама… И девочка, не проронившая ни слезинки с момента нападения на поезд и гибели родителей, заплакала. Элизабет обнимала малышку и плакала вместе с ней, уговаривая и её, и себя прекратить уже лить слёзы. Так их и застал доктор, зарёванных, хлюпающих носами, прижимающихся друг к другу. И, выслушав княгиню, он согласно покивал головой, говоря, что пережитое девочкой не могло не сказаться на её душевном равновесии. — Пусть она проведёт сегодняшний день в постели, — проговорил доктор, выписывая успокаивающую микстуру, — а вам я посоветовал бы сменить гувернантку. Должен сказать, по секрету, разумеется, что об этой девице ходят не очень хорошие слухи. Элизабет была согласна и, несмотря на то, что гувернантку нанимал Дэвид, уволила ту сразу, как только нашла замену. Князь Вильчур был поставлен в известность об этом событии уже после свершившегося факта. Впрочем, он не возражал. Дэвид действительно не был против решения супруги сменить гувернантку у племянницы. Во-первых, женщине виднее, а, во-вторых, тогда он торопился уехать по месту службы, и следовало быстрее найти хоть кого-нибудь для присмотра за Анной. Он чувствовал вину перед супругой за поспешную и совершенно неторжественную свадьбу: отпуск ему дали слишком короткий, чтобы устраивать празднества на несколько дней, с обедом, балами и фейерверками. Это было, конечно, но в ускоренном темпе: полный обряд у алтаря — тут торопливость неуместна, а то Боги обидятся и не благословят новую семью; свадебный обед в ресторане и вечером, когда уже стемнело, запуск шутих. В другое время этот праздник длился бы неделю, сначала на нейтральной территории, потом молодым следовало прийти в родовой дом жениха, там был бы обряд «подарения давших жизнь», затем — поездка к родителям невесты и тоже преподнесение подарков. Но отца и старшего брата Дэвида уже нет в живых, и на второй день вместо весёлого праздника пришлось пойти в родовой склеп, поклониться их праху. Князь и княгиня Секришские тоже не настаивали на полном обряде, понимали, в какое время всё происходит. Вот и получилось, что Элизабет скоро осталась одна, хозяйкой большого поместья, доброй тётушкой и верной женой, ждущей супруга, пока тот отдаёт долг родине. В кармане лежало первое письмо от жены, и Дэвид ловил себя на мысли, что хочет проверить на месте ли оно. Но доклад заместителя скоро заставил забыть о приятных событиях, связанных с женитьбой. Расследование бомбометания в гущу людей на открытии столичного госпиталя привело к обнаружению целой сети подпольных ячеек мстителей. Как за короткий срок в городе была создана такая обширная группа, кем и кто их объединил, стало понятно, когда в столицу провинции приехал с очередным заданием курьер. О его прибытии сообщил агент внешней разведки, причем донесение поступило в Генеральный штаб империи, а уже оттуда, по телеграфу, передали в Никею. И едва успели ведь! Курьером оказалась моложавая дама в форме почтовой служащей и с направлением на работу в филиал столицы провинции. За ней установили слежку, которая начала выявлять подпольные организации. Плюсом было то, что, несмотря на многочисленность, количественный состав их был небольшим, самое большое двенадцать человек в ячейке. Разобщённость, отсутствие ясно поставленной цели, кроме освобождения от тяжёлой пяты империи, конечно, безденежье и прочие проблемы пока работали на руку безопасникам. Но придёт время или, скорее, лидер, который даст им и то, и другое, и третье, вот тогда начнутся сложности. И работа сотрудников Департамента Внутренней безопасности и лично князя Вильчур заключается сейчас в том, чтобы не допустить этого. Прибытие курьера говорило, что на подполье уже обратили внимание враги империи. Теперь начнётся работа не только по обезвреживанию уже созданных ячеек, но и по недопущению новых. *** — Ребята! — Лекс ворвался в комнату, чуть не приплясывая. К нему обернулись оба друга. — Ребята! А у нас синематограф открыли! Пойдём, сходим? — Синемат… — запнулся на незнакомом слове Дей, — а что это такое? — Это как телевизор, только большой, — пояснил Лекс. —А что там показывают? — заинтересовался Лео. Вопрос был непраздным: в Ринии по телевизору шли только одобренные партией передачи, например, парламентские новости. А в других странах, той же империи, показывали концерты и даже фильмы. Да о чём говорить, если уже сейчас, после подключения имперских каналов, от телевизора стало не оторваться, и Лео днями сидел возле него, смотря всё подряд, пока руки привычно плели корзинки или короба. Непонятно почему, но первое, что сделали в стране победившей революции, так это закрыли храмы и синематографы. И вот теперь всё снова возвращается. — Я не знаю. Пошли, поглядим? — предложил Лекс. — И я? — уточнил Лео. — А почему нет? Мы тебя спустим на коляске, а в синематографе крыльца нет, легко заедешь. А не получится, так поможем. Пошли, а? Смотрите, солнце какое! А Никки нет? — Нет. И не приходил сегодня, — ответил Дей. — День-то хороший, только у меня работа не закончена. — Я помогу потом, — закивал головой Лекс, умоляющим взглядом уставившись на Лео: юноша знал, что если тот согласится, то и Дей пойдет. О том, где сейчас партнёр, парнишка старался не думать: в последнее время они будто чужие друг другу, даже сексом не занимаются. Лео же… Сомневался. Он видел, что мальчишки хотят посмотреть на новинку, понимал, что им давно пора развеяться, почувствовать вкус мирной жизни, знал, что нечаянно стал главой их маленькой семьи, но… Он банально боялся, что на калеку будут показывать пальцами, боялся, что встретит знакомых, что увидит на улицах разруху и хаос. Или напротив — как налаживается жизнь, разрушая всё, что было простым и понятным до войны. Но лишать ребят редкой радости не хотелось. И Лео согласился. И не пожалел. Сначала была неспешная прогулка по почти незаметно, но всё же изменившимся улицам родного города. Он жадно отмечал, где исчез привычный дом и вместо него высится груда развалин, на которых копошились рабочие, где открылись новые магазины, где стали ремонтировать фасады старинных зданий, где латают мостовую, и угрюмые мужики под охраной таскают и укладывают ровненько булыжники. Лео чуть было не спросил, кто это, но отвлёкся на новенький трамвай, весело прогремевший мимо. — Ага, их целых пять штук привезли, — сообщил Лекс, с привычной ловкостью лавирующий между прохожими. Коляску, по молчаливой договорённости с другом, толкал он, а тот шёл рядом со своим мужчиной, деля с ним радость от прогулки. Они наслаждались отдыхом, давно заслуженным, надо сказать, и никто не заметил горящих ненавистью глаз. Да и как заметить, если обладательница их скрывалась за занавеской. В квартире Феодораки у окна стояла Елена, и мать неодобрительно косилась, как близко к ней подошёл новый друг дочери. Почтенная кира была недовольна поведением Елены: у той появились какие-то тайны, подозрительные знакомства, она всё чаще уходила по ночам из дома, возвращаясь поздно, что совсем не прилично для молодой девушки. Но этот мужчина был самым неприятным: имперец, подумать только, в их доме имперец! Но Елена, ненавидевшая всё, что связано с империей, стоит рядом с этим Рани и о чём-то тихо переговаривается. Кира Феодораки вздохнула — мир катится в пропасть, если её дочь, преданная идеалам революции завела себе кавалера из империи. И женщина вновь неодобрительно покачала головой, не зная, что дело здесь не в сердечной привязанности, а совсем в другом. — Ненавижу его, — процедила Елена, провожая взглядом Лекса. — Гнилой человек. Я всегда подозревала, что он отвернётся от идеалов революции, кровь не водица… — Он из бывших? — спросил Рани. — Бабка по отцовской линии происходит из рода Ориген. — Это те, у которых было поместье где-то на западе? — уточнил Рани. — Не знаю. Её не трогали, потому что замуж вышла ещё до революции и отреклась от семьи. — Или они от неё. — Нет, там именно она, бабушка рассказывала, что скандал был знатный: тайное венчание, ребёнок, что родился слишком скоро после свадьбы, похищение родовых ценностей… — Вот как? — Ну, — протянула Елена, не желавшая совсем уж передёргивать факты, — вроде бы она забрала свои личные, но газетчики… — Я понимаю. — Лекса… Алексиуса Адамидиса воспитывала бабка, кира Феодора. Её муж умер от чахотки, потом погиб сын. Он был красным командиром, испытывал новинки… — А что случилось? — Порох, что ли, некачественный, — пожала плечами Елена. — Я не знаю подробностей. — А этого Адамидиса ты откуда знаешь? — поинтересовался Рани. — Сначала жили по соседству, а потом учились в одной группе. У нас в консерватории группы не делили по специальностям, вот я училась вокалу, а он игре на фортепиано. Красивый был… Самый красивый на потоке. За ним половина девчонок бегала, а он взял и пошёл Нижним к какому-то неотёсанному мужлану. Рани понимающе усмехнулся: похоже было, что ненависть Елены стоит на прочном ките старой влюблённости и обиде, когда объект предпочёл другого. — А скажи мне… — Рани увидел в разговоре момент, когда можно прояснить некоторые непонятные для него моменты. — Вот эти ваши Верхние и Нижние… Что это вообще означает? — А ты не понял, что ли? — удивлённо уставилась на мужчину Елена. — Я должна объяснить в подробностях? — Нет, — поморщился тот, — меня интересует социальное устройство. В чем отличие в положении и почему к Нижним такое презрительное отношение в обществе. — Как это? Один добровольно берёт на себя роль принимающей стороны, становится на более низкую ступень, опускается… — До уровня женщины? — понимающе улыбнулся Рани. — Нет! — возмутилась Елена. — Мы можем родить ребёнка, а Нижние годятся только для удовлетворения нужд Верхних. Тупиковый вариант отношений. — Понятно, — Рани про себя посмеялся горячности Елены, уверившись, что причина её неприязни к Алесиусу кроется именно в обиде оскорбленной в своих лучших чувствах девушки. И скорее всего сам парень даже не подозревал о причине. — Ненавижу его, — закончила Елена.