Свеча на ветру

Елена плакала, стоя у окна. Там, в ночной весёлой кутерьме, хмельные столичные жители встречали смену года. Гремели шутихи, разбрызгивая огни, сверкающие, яркие, праздничные. У стены напротив целовалась парочка, рядом притоптывал пьяненький мужичок в лохматой шапке и напевал что-то под нос. Из кармана у него торчало горлышко бутылки, а в руке — кусок кровяной колбасы. Елена вытерла мокрые щеки и задёрнула штору. Как они смеют веселиться, когда пепел погибших бойцов за свободу ещё стучит в сердцах патриотов? — Садись за стол, — мать с тревогой смотрела на девушку. — Не хочу! — Елена… Жизнь изменилась… — Нет! Мы остались прежними! И мы вернём нашу прежнюю родину! Мать только покачала головой: бескомпромиссная молодость не понимает, что против махины они всего лишь маленькие винтики, и безжалостная машина перемелет их и не заметит этого. И в кого только дочь выросла такой упрямой? Кира Феодораки смотрела, как Елена мечется по комнате, то двигая безделушки на комоде, то схватив кусочек пирога со стола, то снова шагнув к окну. — Знаешь, кого я вчера встретила? Девушка покосилась на мать, не собираясь поощрять очередной рассказ о каком-нибудь довоенном знакомом, у которого всё хорошо или наоборот, плохо. — Того мальчика, ты ещё говорила, что он пошёл Нижним к какому-то неотёсанному мужлану. Елена прикусила губу, чтобы удержать вопросы: давняя влюблённость в Алексиуса переросла в какую-то болезненную страсть, когда самым главным является желание присвоить себе недоступный объект любви. — Представляешь, он разорвал партнёрство! Сейчас работает в госпитале… Вот это как раз Елена знала, даже ходила к парню, но кроме нескольких невразумительных фраз, так и не сумела что-то выдавить. Сбежала и до сих пор корила себя за трусость. И ненавидела. Всех подряд: Лекса, себя, мать… Больше всего, конечно, парня. За то, что не увидел, не оценил, не влюбился. И теперь вот такая новость… Хорошая ли? Она не знала, вот просто не знала и всё, но её следовало обдумать. И сделать выводы. За окном снова послышались взрывы шутих, и Елена с досадой зашипела: празднуют, предатели… *** Хрустальная люстра сияла тысячью огней, освещая круглый зал в центре правительственного дворца, где наместник давал бал по случаю смены года. Музыканты без устали исполняли одну мелодию за другой: мазурку на полонез, вальс на польку. И можно было любоваться на танцующих, то летящих парами над сверкающим паркетом, то кружащихся по залу. Шампанское, великолепный буфет, множество гостей, в большинстве своём приехавших из империи встретить новый год в новой провинции. Столы ломились от закусок, фруктов, крохотных пирожных, удивляя и восхищая мастерством их создателей. Приглашённых встречали наместник, герцог Апоньи и его супруга, уже немолодая полная женщина в тёмном атласном платье с открытыми плечами по чуть устаревшей моде. Младшего герцога не было видно — по слухам он слёг с сильной горячкой и, кажется, слухи не лгали: Апоньи и герцогиня выглядели озабоченными. Князь Вильчур склонился к руке герцогини, поприветствовал наместника и представил супругам Элизабет. Жена приехала на днях, провести с ним несколько недель: оставлять поместье без присмотра на долгое время она ещё не рисковала. С ней приехала племянница, немного испуганная перспективой снова воспользоваться поездом, но когда Анна узнала, что княгиня купила билеты на дирижабль, повеселела и принялась с нетерпением ждать своего первого в жизни полета. Прибытие в Никею дирижабля вызвало настоящий фурор. На посадочную площадку, спешно подготовленную за городом сбежалась половина мальчишек и девчонок со всего города. Да и взрослые от них не отставали, собрались посмотреть на невиданное чудо. Этот вид техники кое-где уже стал привычным, пользовался популярностью ввиду дешевизны для пассажиров третьего класса. Второй тоже не отставал, невысокая стоимость поездки сочеталась с относительным комфортом. Всё это достигалось за счет пассажиров первого класса: роскошные каюты, залы, развлечения, вышколенный персонал – за это готовы были платить и платили. В небе не было аварий, за безопасностью строго следили, проверяя накануне вылета каждую деталь. Работал на дирижаблях и при их обслуживании только самый проверенный персонал, и Вильчур, например, знал, что безопасники смогли предотвратить пару диверсий. Ещё шло расследование по этим делам, но всё говорило о том, что процесс будет громким: никому не хочется заживо сгореть высоко в небе. Но к дьяволу работу! Сегодня праздник, и князь собирается немного повеселиться. Весёлая музыка звала на танец, и Вильчур увидел, как выпрямилась супруга: по традиции бал открывал хозяин с одной из дам. Герцог Апоньи приблизился к Элизабет и склонил голову, приглашая девушку на первый круг. Княгиня оглянулась на мужа и, увидев поощрительную улыбку, подала наместнику руку. Несмотря на возраст, герцог был ещё крепок и, задорно щёлкнув каблуками, начал выделывать замысловатые коленца мазурки. Он двигался вокруг партнёрши то медленно, то ускоряясь, ударял каблуками, едва не выбивая искры, меняя движения с тихих и плавных на шумные и бурные. Элизабет, чуть привстав на носочки, грациозно поплыла подле него, то ускоряясь, то замедляя движения. Пара, где один уже немолодой и грузный, но всё ещё сильный мужчина, а вторая — юная и стройная девушка, притягивала взоры своей контрастностью и, в то же время, мастерством. И всё же было заметно, что наместник устает, что когда-то он великолепно танцевал, а сейчас ему трудно и, пройдя два круга, герцог поклонился и вернул князю его супругу. — Вы счастливчик, князь, — чуть задыхаясь, произнёс Апоньи. — Не сомневаюсь, — улыбнулся Дэвид, принимая маленькую руку супруги. Элизабет за время разлуки изменилась, а может, просто раскрылась, подобно бутону, вступившему в самую пору цветения. Скромное платье, украшенное брошью в виде букета, где самым заметным был крупный изумруд на центральном цветке, шло девушке неимоверно, оттеняя своим глубоким оттенком тёмную зелень глаз. Взгляд, полный лукавства и нежности, обещал продолжение праздничной ночи, пусть не сегодня — ныне они устанут, а потом: завтра и послезавтра, и позже. Дэвид обнимал за талию супругу, чувствовал горячее тело под ладонью, вдыхал свежий аромат молодой здоровой женщины и думал, что не ошибся с выбором супруги. — Ни пурпурный рубин, ни аметист лиловый, Ни наглой белизной сверкающий алмаз Не подошли бы так к лучистости Суровой Холодных ваших глаз Как этот тонко ограненный, Хранящий тайну темных рук, Ничьим огнем не опаленный, В ничто на свете не влюбленный Темно-зеленый изумруд.* — Я тоже холодна, Дэвид? — Не со мной, надеюсь… — коснулся губами ладони супруги князь. — Всё лучшее моему супругу, — лукаво улыбнулась девушка. — Я, в отличие от изумруда, влюблена. — Не скажете в кого, прекрасная фея? — В одного несносного князя, по какой-то случайности ставшего моим супругом. — Я могу только надеяться, что случайность была счастливой. — Я тоже, — Элизабет посмотрела в глаза мужу, — я тоже хочу надеяться, что мы будем счастливы. Бархатно, широко и чарующе лился голос певицы: —Мне не под силу длить мучительных страданий Пускай разлукою ослабят их года, Чтоб в ярком золоте моих воспоминаний Сверкали б вы всегда… — А вы не забудете меня, Дэвид? — Нет, вы же не холодный изумруд, — улыбнулся князь. — Вашу глубину нельзя увидеть с одного взгляда, но если кто-то рассмотрел ваш ум, спокойствие, доброту и благородство, тот будет помнить всегда. Ваши письма помогают мне справиться с работой, добавляют сил, и я прошу вас, Элизабет, пишите мне при каждом удобном случае. — Я буду писать… А музыка летела по залу, увлекая за собой тех, кто на краткий миг забыл о заботах. *** Лекс медленно шагал по коридору, неся в руках кастрюльку с картошкой. Праздничный ужин у них был на редкость обильным: селёдочка, тоненько нарезанный сыр, котлеты, слабое вино и даже кусочек копчёного мяса. А ещё был шоколад, настоящий, имперский, и яблоки. Всё это изобилие было подарком работникам госпиталя, и ребята долго рассматривали прозрачные кубики мармелада, загадочные бело-розовые конусы воздушного зефира, хрустящее печенье, россыпь конфет. В отдельном мешочке лежало мыло, мягкое полотенце и шампунь. Лекс сначала ахал вместе со всеми, а потом отошёл к окну и замер, выводя узоры на стекле: почему-то было обидно. Нет, он был благодарен за то, что в такое сложное время начальник госпиталя нашёл возможность сделать подарки своим сотрудникам. А тем, кто лежал на лечении, раздали небольшие пакетики с конфетами и фруктами. Точно такие же улыбчивые девушки принесли Лео, сказали, что дают всем, кто пострадал на войне. Лекс не понимал этого — захватчики заботятся о тех, кто развязал эту бойню. А их собственное правительство не только сбежало, но и оставило после себя недобрую память. Почему в Ринии никогда не давали подарков на праздники? Почему кто-то жил припеваючи, а кто-то варил суп из селёдочных хвостов? Кирас Димитриус сейчас получает такую пенсию, что ему хватает на всё, что хочется, и этот ярый борец за свободу Ринии уже молчит, понимая, что только под конец своей жизни узнал, что значит достаток. — Мяяяя… Серый котёнок вытянулся, превращаясь во взрослого зверя, стал длиннолапым, поджарым и очень наглым, выпрашивая молоко и рыбку. И Димитриус щедро делился с ним обрезками мяса, вспоминая, как когда-то делились с ним. — Кирас Димитриус, — укоризненно проговорил Дей, — вы его балуете! — Ничего, — улыбнулся старик, — он ещё маленький. — Мелкий-то мелкий, а ест не меньше меня, — засмеялся Лео, — иди сюда, чудовище! Котёнок только ухом дёрнул: странного человека, который передвигался на непонятной конструкции, вместо того, чтобы ходить, как положено, на своих лапах, он побаивался. Не так, как того страшного, что норовил пнуть и противно пах чем-то кислым, а немного, чуть-чуть. Но того, плохого, в их доме давно не было, и это радовало котейку: ещё один хозяин перестал хромать, стал спокойнее, и от него больше не шло запаха крови. Котик получил тонкую шкурку колбасы и утащил под стул — съесть одному, без помех, урча от удовольствия. А люди рассаживались за стол, поднимали чашки с налитым в них вином и поздравляли друг друга с началом нового года, новой жизни, новыми переменами. *** Звучала весёлая музыка, смеялись чуть хмельные прохожие, пускало пузырьки шампанское, звучали задорные песни — люди праздновали наступление нового года. Елена плакала…