Свеча на ветру

Февраль, 1366 год Под ногами расползалась слякотная жижа, пробиралась в сапожки, пропитывала потёртую замшу. Елена торопилась, не обращая внимания на сырость и холод: Рани передал приказ явиться по адресу и забрать оттуда посылку. Наверное, снова пришла помощь от сочувствующих борцам за свободу Ринии. Дворник, одетый по требованиям империи в белый фартук и картуз, старательно выметал мокрый снег на мостовую, собирал в рыхлые неаппетитные кучки. Вдалеке виднелась подвода с установленным коробом, и пара дорожных рабочих в смешных оранжевых фуфайках собирала лопатами жижу с дороги, вычищая почти начисто. «Делать, что ли, больше нечего?» — фыркнула Елена, пробегая мимо. И действительно, в свободной Ринии никогда так не делали, полагаясь на погоду, а имперцам, смотри-ка ты, пачкать обувь не хочется! Таких подвод на улицах Никеи теперь сновало великое множество, убирая остатки зданий, разрушенных после штурма армии империи, ветки и листву, и даже мусор, что выбрасывали жители. К слову за это сейчас наказывали, отправляя на общественные работы, и это тоже было очередным признаком тоталитарного государства. Нужный дом нашёлся быстро, и, поднимаясь по загаженной лестнице, Елена подумала, что скоро явочную квартиру придётся менять: империя всерьёз взялась за ремонт зданий, переселяя жильцов на окраины в небольшие типовые домики. Люди, нажившиеся в коммунальных квартирах, охотно переезжали, предпочитая пусть пустой, но свой собственный дом. Многим даже нравилось, что у них теперь будет крохотный дворик, а то, что до центра придётся ехать, никого не беспокоило. Во-первых, имперцы размещали людей поблизости от работы, а, во-вторых, окраины обещали соединить с центром сетью трамвайных линий. Все эти новинки бесили Елену неимоверно, наглядно демонстрируя отличия уровня жизни Ринии и империи. Она ненавидела новую власть за фонари на улицах, выставившие напоказ обшарпанные стены, за начатое благоустройство, за то, что из скромного двухэтажного особнячка выселили учреждение пропаганды и вернули дом потомкам бывшей хозяйки. А те первым делом отмыли от извести статую каменного льва и вернули его на первоначальное место у крыльца. Этот особнячок располагался напротив окон комнаты, где жила Елена, бессильно наблюдавшая за переменами. Вот рабочие — ринийцы, между прочим! — очищают слой многолетней краски с дубовых резных дверей, вот выносят сгнившие рамы, снимая стёкла и оригинальные задвижки, вот сбивают штукатурку со стен, обнажая ровные ряды кирпичей. Теперь особняк вернётся к своему первоначальному цвету, а патриотичный бело-зелёный останется в прошлом. А на крыше аккуратно очищали барельеф с профилем супруги первого хозяина: тогда было модно над входом устанавливать аттики* с портретами жён или дочерей. В старой части Никеи таких излишеств сохранилось немало, а вот в центре постарались от них избавиться, замазав или вообще разобрав. А наискосок ремонтировали большой особняк, где раньше помещался секретариат партии Свободы, сейчас там уже не было столов, пусто в актовом зале, на тротуаре среди мусора мок под дождём бюст Вождя и Учителя, и прохожие равнодушно проходили мимо. Елена собиралась выйти, накричать на равнодушных людей, забывших из-за подачек империи всё, чему их учила партия, и забрать бюст домой. Девушка уже одевалась, когда в двери постучал подросток из ячейки юных свободовцев и передал приказ Рани. Пришлось оставить пока порывы души ради выполнения высоких целей. И вот теперь она стоит перед дверью с облупившейся краской и выстукивает условное сочетание: «Тук. Тук-тук. Тук. Тук-тук-тук». В щель приоткрывшейся правой створки — левая была заколочена, и торчали шляпки гвоздей — высунулась помятая рожа мужика. — Чего надо? — Я от Рани, за посылкой. — Заходи, — в нос ударил стойкий запах перегара. — Мне посылку… — Кому сказал, заходи? — мужчина втянул девушку, пискнувшую от неожиданности. Узкий захламлённый коридор привёл в маленькую комнату, где на кровати полулежала девица в одних чулках с подвязками. Всё остальное едва прикрывалось куском простыни, но из под неё видно было и отвисшие груди, и дряблый живот, и слипшиеся волоски на лобке. Выглядела девица пошло и доступно, и Елена поморщилась, всем своим видом выражая презрение. — Вот… — на столе лежал свёрток, перетянутый бечевкой. Конец с одной стороны немного растрепался и печально свисал, пачкаясь в луже чего-то коричневого на столе. Елене показалось, что свёрток перетянут слишком небрежно, будто кто-то уже распечатывал и просматривал содержимое. — Всё? Пошла отсюда, — мужик смотрел на девушку исподлобья, и от его взгляда хотелось сбежать. — Спасибо, провожать не нужно, я найду дорогу, — проговорила Елена, направляясь к выходу. Девушка не видела, как мужик с девицей переглянулись, и последняя сделала неприличный жест. — Цаца какая. — Не торопись, успеешь… Квартира и её обитатели оставили после себя ощущение липкой грязи, Елена даже стала сомневаться, что это лучшие представители зарубежных соратников. Но потом подумала, что это маскировка, чтобы никто не догадался, а на самом деле, резиденты самые благородные люди. Она так задумалась, что не заметила встречного, пока не столкнулась с ним. — Простите! — Ой… Елена? Девушка подняла глаза и почувствовала, как затрепетало сердечко — Лекс… Всё же сейчас, когда он избавился от своего статуса Нижнего, парень стал ещё красивее. — Здравствуй, Алексиус. — Здравствуй. Давно не виделись. — Давно… — Ты сейчас где? Я вот в госпиталь пошёл работать, ой, да ты же знаешь… — Ты же пианист? — возмутилась Елена. — Неужели тебе не надоело стирать грязное бельё? — И что? Его тоже кому-то стирать нужно. А консерватория ещё не работает, там такие разрушения, что раньше следующей осени занятия не начнутся. И кому пришло в голову взрывать бомбы в консерватории? Мешала она, что ли? Елена прикусила губу, слишком хорошо зная, кто закладывал взрывчатку в старинном здании. Жаль, не получилось разрушить до основания: неопытность минёров лишь нанесла повреждения в холле да повредила парадную лестницу. — Значит, этого требовала политическая обстановка, — сухо проговорила девушка. — Или чья-то дурная голова решила, что взорвать памятник архитектуры — это здорово, — отрезал Лекс. — Ты называешь борьбу с оккупантами дуростью? — зашипела Елена. — Полной, и, по-моему, я этого никогда не скрывал. — Предатель, — презрительно бросила девушка. — Нет, патриот своей страны. Неужели ты не понимаешь? Наши родители попробовали жить по-новому, и у них ничего не получилось. Зачем же цепляться за провалы, забывая о достижениях? Нам дали шанс, а такие глупцы, как вы, его хотите уничтожить. Но уничтожат вас, пойми же ты! Вас всех, тебя, того парня из империи, ещё кого-нибудь. Против вас стоит машина, огромная государственная махина, и вы сами не заметите, как попадёте в жернова. — Ты… Ты! — Елена не находила слов, чтобы высказать всё, что думает о презренном прихлебателе имперцев. — Ты… Ты променял идеалы на сытную кормушку, и когда мы победим, ты первый будешь болтаться на столбе! — Вот в этом вся ваша цель: разрушить до основания то, что построено не вами, а несогласных перевешать на столбах. Извини, но столбов на всех не хватит. Прощай, Елена. Постарайся больше не встречаться на моём пути. Лекс уходил, и вместе с ним исчезала призрачная надежда завоевать его сердце. И Елене хотелось… Нет, не плакать — крушить всё вокруг себя. И победить, победить, чтобы доказать этому парню, как он не прав. Во всём. Девушка влетела к Рани, швыряя на стол свёрток, и скрылась на кухне, поплескала водой, остужая пылающее лицо. Нет, она не плачет, она не будет плакать, отныне в её сердце больше нет любви, там лишь ненависть и ярость. Она не плачет, а капли на щеках… Капли… Это всего лишь вода. — Елена! — послышался грозный окрик. — Что? — Ты взяла деньги? Как ты могла? На столе лежал распотрошенный свёрток, и пачки купюр распались по грубой бумаге. — Какие деньги? — не поняла девушка. — Не притворяйся идиоткой! Здесь не хватает почти трети. Это средства на нашу борьбу, а ты их украла! — Я ничего не брала! — закричала Елена, с ужасом понимая, что ничего не сможет доказать. — Кто если не ты? Наш связной – кристальной чистоты человек, он не мог взять чужие деньги, — отрезал Рани. Елена вспомнила запах перегара, оплывшее лицо, непотребную девку… И вспылила. — Значит, тот пропойца и его шлюха – чистейшие люди? А я, значит, тварь, ворующая у своих же соратников? А ты, значит, у нас самый достойный? И, значит, имеешь право судить и выносить приговор? Ты… Ты! А пошёл ты… Девушка бежала по улице, глотая слёзы обиды, и не видела перед собой ничего. А Рани, хлопнув по столу кулаком, прошипел ей вслед какие-то уничижительные слова, закончив: — Ничего, перепсихуешься, прибежишь… *** — Господин полковник, передача средств состоялась на явочной квартире. Прикажете арестовать связного? — Нет, продолжайте наблюдение. — Слушаюсь, господин полковник! — Что у вас ещё? — Господин полковник, по данным наблюдения действующими остаются три группы, остальные прекратили свою деятельность после ареста предводителей. Дэвид кивнул, вспомнив крикливых молодых людей, требующих адвокатов, как только начинали понимать, что в подвалах Департамента с ними никто не будет миндальничать. Наивная вера в то, что безопасники проникнутся идеями всемирного братства и стройными рядами направятся вместе с подпольщиками бороться за светлое будущее, умирала сразу, как только начинался допрос. Суровые реалии быстро выветривали из голов лозунги, а неопровержимее доказательства связи их старших соратников с зарубежными спецслужбами ломали почти всех. Тем, кто не поверил фактам, устраивали очные ставки, объясняя очень доходчиво, что их занятия запрещённой в империи деятельностью называются коротким словом — предательство. Кто-то понимал и проникался, и таким подбирали мягкий приговор, отправляя на поселение куда-нибудь на окраину. А закоренелых преступников ждала каторга без права на помилование. Мало кто знал, что был ещё и третий путь, для тех, кто случайно оказался замешанным в подпольной работе. Обычно это были курьеры, выполнявшие мелкие поручения, или хозяева домов, где устраивали явки, склады, перевалочные пункты и лёжки. Часто их использовали втёмную, и люди просто не знали, что несут в неприметной сумке, кто живёт в дальней комнате, что за народ собрался на непривычно тихую вечеринку. Появление безопасников встречалось с удивлением, а когда хозяева понимали, чем вызван их визит, то часто приходили в ужас. Ссылка всей семьёй куда-нибудь на задворки мира могла быть выкуплена одним из её представителей. Старинный закон, сейчас редко используемый, гласил, что если кто-то из виновного рода готов пожертвовать собой и пойти младшим — это касалось только мужчин — то все остальные получают амнистию. В этот раз никто не согласился, потому три семьи уже отправились к Большим озёрам, работать на рисовых полях. Дэвид иногда думал, а согласится ли сейчас кто-нибудь на такие условия? Пойти в другой род без возврата, почти без прав, но с длинным списком обязанностей? Конечно, сейчас уже никто не требует от младших беспрекословного подчинения, особенно если учесть, что они частенько сопровождают своих мужей не в самых благополучных путешествиях и поездках. Но всё же? И князь Вильчур не знал, смог ли бы сам поступить подобным образом. Ему и в голову не приходило, что вся его жизнь, подчинённая долгу, ничуть не легче жизни младшего в семье. Вчера уехали Элизабет с племянницей, задержавшись в городе почти на два месяца. И это тоже было требование долга, супруга князя Вильчур не вольна в своих решениях. Как и он сам. _____________ *не уверена, что это именно так называется.