Свеча на ветру

Апрель, 1366 год Когда князь не появился и через десять дней, Лекс уже стал волноваться, тем более что по Никее ходили слухи один страшнее другого. Люди шептались, что на пороховом заводе в соседнем городе был сильный взрыв, почти полностью разрушивший его, и количество жертв росло день ото дня. По улицам ходили усиленные патрули, а на входе в госпиталь появились охранники, тщательно проверявшие всех и каждого. Причина этого стала ясна, когда из Пранаса стали поступать раненые. Лекс только краем глаза увидел обожженных стонущих людей, мать, несущую на руках малыша, плачущего от боли, услышал крики страдальцев и… И проклял тех, кто устроил диверсию, что привела к этому кошмару. И чем больше привозили пострадавших, тем сильнее Лекс волновался за князя, сообразив, что начальник Департамента Внутренней безопасности в этом случае не мог остаться в стороне. А потом привезли Елену. В этой воющей от боли девушке со страшной красно-чёрной коркой, в которую превратилось её лицо, Лекс с трудом узнал свою знакомую. — Номер сто один, молодая женщина, ожоги верхней части тела второй и третьей степени, — монотонно диктовал вымотанный доктор. — Почему номер? — вмешался Лекс, еле удерживая огромный ком грязного белья. — Документов при ней не было. — Это Елена Феодораки, она живёт на Центральной, дом шесть, квартира один. Доктор не стал уточнять, просто внёс поправки и попросил Алексиуса отнести печальную весть родственникам пострадавшей. Жертв диверсии было много, гораздо больше, чем говорили в народе, многих даже не опознали, и они проходили лечение под номерами. Узнали, кто это? Хорошо. Не узнали… Что ж, значит, выясним позже. Или не выясним, а пока нужно работать. Врачи, сестры и братья милосердия сбивались с ног, пытаясь помочь, и всё равно раненые умирали. Одной из обязанностей Лекса было увозить тела в мертвецкую. В это утро умерли сразу две маленьких девочки, и Лекс осторожно перекладывал тела на каталку, радуясь, что те отмучались. Он толкал перед собой скорбный груз, глотал слёзы, жалея, что силы его проклятий не хватит, чтобы виновники на себе почувствовали всю боль и трагедию произошедшего. — Добрый день, Алексиус, — знакомый голос заставил замедлить шаг. — Хотя, судя по вашей ноше, добрым его назвать трудно. — Почему? — всхлипнул Лекс. — За что их всех убили? — За мечту, — тихо ответил князь. — Самое страшное, когда за свои идеи начинают убивать людей. — Но они же не виноваты! — Нет, но для идеалистов это не имеет значения. Лекс посмотрел на князя, мимоходом заметил, что тот выглядит очень уставшим и лишь после увидел руку на перевязи. Бинт потемнел, и было понятно, что Вильчур зашёл в госпиталь не для того, чтобы увидеться с ним, а к врачу, показать свою рану. — Что с вами? Вы сильно ранены? — Нет, пуля прошла навылет, заживёт. — Вам бы отдохнуть, вы, наверное, уже давно не высыпались, — с неожиданной заботой проговорил Лекс. — К сожалению, пока не до отдыха. Простите, Алексиус, но мне пора. Вы… Вас можно найти там же? — Д-да… — запинаясь, ответил Лекс. — Вы не будете против, если я навещу вас? — Сегодня? — Можно сегодня, — чуть улыбнулся Дэвид. — Да, заходите. Только я работаю, очень много работы. — Ничего, я не задержу вас. Князь направился к корпусу госпиталя, а Лекс покатил каталку дальше, в мертвецкую — тела нужно было доставить по назначению. Но встретиться им пришлось чуть раньше: в бельевую заглянул санитар и попросил Алексиуса пройти в кабинет начальника госпиталя. Там юноша неожиданно увидел Вильчура, уже со свежей повязкой и даже чуть отдохнувшего на вид, перебиравшего какие-то бумаги на столе. — Скажите, кирас Адамиди, — начал главный врач, — вы знаете пациентку из палаты номер шестнадцать? — Елену Феодораки? — уточнил Лекс, поскольку в палате кроме вышеупомянутой девушки находилось ещё пять человек. — Да. — Знаю, мы учились на одном курсе в консерватории, только она шла по классу вокала. — Как вы думаете, по какой причине кира Феодораки могла оказаться вблизи порохового завода? Лекс беспомощно пожал плечами. Говорить, что видел девушку на заседании подпольной ячейки, ему не хотелось — не верил он, что Елена могла хладнокровно приговорить к смерти многих людей. К тому же, она и сама пострадала от взрыва. — Я не знаю, — ответил он. — И никаких предположений? — мягко спросил князь. Лекс покачал головой. — Может, у неё были какие-то подозрительные знакомства? — продолжал расспрашивать Вильчур. — Ну, была она знакома с каким-то имперцем. Но я не знаю подробностей, может у них там любовь была. — Почему вы так решили? — А она смотрела на него так… Ну будто он для неё всё, — смущённо пробормотал Лекс. — Всё, в смысле — единственный мужчина? Или она видела в нём вождя, учителя, наставника? Лекс задумался. Действительно, он припоминал странные, полные обожания взгляды Елены, обращенные к нему. Но тогда у него был Николас, да и девушка ему вообще не нравилась. Но когда Елена представляла им имперца, в её глазах был чистый восторг принадлежности к чему-то более мощному, чем было до этого. В самом деле, девушка всегда говорила, что жалеет о прошедших временах, что поздно родилась, что не успела стать настоящей революционеркой, борцом за свободу. Ей всегда было скучно в стране победившей революции, где уже нет и никогда не будет борьбы, опасностей подполья, тайных сходок. И скорее всего её привлекало не только это, но и упущенная возможность стать героиней, даже если этот путь приведёт её к гибели. Пускай она умрёт ради победы, ради мечты, но прославится своей непримиримостью. И в нынешней ситуации Елена увидела свой шанс исполнить свою собственную мечту и не ради равенства и братства она вступила в борьбу. — Наверное, больше вождя, чем мужчину, — осторожно ответил Лекс. — И ради него Елена могла пойти на преступление? — продолжал спрашивать Дэвид. — А она в чём-то виновата? — Это я и хочу понять, — вздохнул Вильчур. — Кира Феодораки оказалась не в том месте не в то время. И это очень подозрительно: девушка, не имея никаких дел в Пранасе, появилась там буквально накануне диверсии. — А этот взрыв не был случайностью? — решил окончательно удостовериться Лекс. — Нет, была серия взрывов, бомбы заложили по всему периметру. К сожалению, это привело к огромным жертвам среди населения, — устало сказал князь. — А это разве не тайна? — Да какая там тайна, когда выгорело три квартала вокруг завода? — А что теперь? Вы же будете искать, кто это сделал? — спросил Лекс. — Я уже ищу. И поверьте, когда найду… — Князь вдруг жёстко посмотрел в глаза юноше, и тот поёжился, увидев холодную ненависть во взгляде, — когда найду, пощады не будет. Такое нельзя прощать, убийство собственного народа ради своих целей должно быть наказано. Лекс подумал, что если Елена и неслучайно оказалась в Пранасе, то она уже с лихвой получила за свой поступок. — Извините, кирас Алексиус, но я устал, а дел ещё много. Я не смогу зайти к вам… И пожалуйста, не отвечайте пока на мой вопрос, — князь глянул на юношу. — Почему? — испугался Лекс. — Я хочу, чтобы у меня оставалась надежда, — просто ответил Дэвид. Алексиус несколько мгновений посмотрел на него, потом неловко кивнул и вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. До конца дня Лекс старался не выходить без нужды из прачечной. Князь казался ему страшным, безжалостным, готовым на всё, и было жутко думать, что он ради достижения цели примет любые решения. Почти так же, как и те, за кем он охотится. Что страшнее — хладнокровная жестокость профессионала или горячая ненависть идеалистов? Впервые Алексиус на самом деле задумался, а кто такой князь Вильчур? Приятный собеседник, рассуждающий о красоте заката, о пробуждении природы или о музыке, – или безжалостный палач, спокойно и буднично занимающийся своим делом? И как он, Алексиус Адамиди поступил бы на месте князя? Он вспомнил фотографию из семейного альбома, того самого, что хранился в сундуке бабушки, где его отец стоял на фоне развёрнутого знамени с орденской лентой Звезды Свободы на груди, и надпись на обратной стороне: «Награждение Витораса, июль 1351 года». И всё бы ничего, но этот орден давали за особые заслуги, а в наградном листе было написано — за беспощадную борьбу с врагами народа. Кто может сказать, за что отец получил такую высокую награду? И почему-то Лекс не хотел знать — за что. Можно ли это назвать трусостью? Наверное, но Лекс любил своего отца, или, скорее память о нём — Виторас Адамиди погиб на полигоне спустя всего год после получения награды. Он даже в новой квартире не успел обжиться как следует, только-только получил ордер на руки. А потом ушла и мать, оставив сына на руках пожилой свекрови. Алексиус закончил стирку и, пока одна партия сохла, а вторая отмокала, решил навестить Елену — вдруг девушке что-то понадобится? Но в палате её не было, дежурная сестра милосердия сказала, что пациентку перевели в другое место, а куда, она не знает. Пришлось уйти ни с чем, к тому же очередная партия белья ждала глажки, а в стиральной машине медленно ворочались простыни. Лекс бездумно водил утюгом, вспоминая то безжалостный взгляд князя, то обожженное лицо Елены, то маленькие тела умерших девочек. И чем дальше, тем больше он находил оправданий для князя и его работы. В самом деле, если ты хочешь погибнуть героем, то не нужно тянуть за собой невинных людей. Ни одна, даже самая прекрасная идея не стоит того, чтобы ради неё умирали дети. Юноша ушёл с работы уже привычным ранним утром, оставив сменщику ровные стопки выглаженного белья и бесконечные ряды сохнущих простыней. Искать Елену он не стал и не видел, каким напряжённым взглядом смотрел ему вслед князь Вильчур. Дэвид не уходил из госпиталя, заночевав в предоставленной ему палате. А утром ему доложили, что подозреваемую в поджоге порохового завода искал молодой человек. По описанию это был Алексиус, а затем дежурная сестра ещё и опознала его. И Дэвид задумался — какое отношение Лекс на самом деле имеет к Елене Феодораки? И если ещё недавно он мог сказать, что никакой связи, кроме пары лет, проведённых в консерватории, между молодыми людьми нет, то теперь князь не поручился бы за это. Было видно, что Алексиус знает о подпольной деятельности Елены, догадывается о той роли, что девушка сыграла в свершившейся трагедии, но почему-то предпочитает молчать. Князь был почти уверен, что Лексу известно и место сходки подпольной ячейки, но вот расскажет ли юноша об этом? Но самое страшное — Дэвид не был уверен, что готов задать эти вопросы. И что делать, если Лекс участвует в так называемой борьбе с оккупантами? Хотя тут у князя были серьёзные сомнения: будь Алексиус подпольщиком, он не упустил бы возможности приблизиться к начальнику Департамента Внутренней Безопасности, вызнать все тайны и, возможно, влиять на него. И, наконец, что делать князю в этой ситуации? Что?