Свеча на ветру

Декабрь, 1366 год — Нет, — тихо произнёс Алекс. — Мне не нужна охрана, на меня и так смотрят… Он не договорил, но князь Дэвид понял, что Младший имел в виду. Он прекрасно понимал, как будут относиться к человеку, ставшему партнёром имперца. Добровольно и с охотой принявшего его опеку, фактически став человеком на содержании. И пусть в их отношениях всё совсем не так, но кто будет разбираться. — Алекс, пойми, это необходимо… — мягко настаивал князь, не зная, как убедить юношу в необходимости охраны: на днях были арестованы многие из подпольных ячеек, но некоторые смогли скрыться. Дэвид справедливо опасался мести за это, а если не смогут достать его, то что мешает отомстить дорогому ему человеку? Несмотря на аресты, подпольщики в последнее время вновь активизировались, кое-где вспыхивали стихийные волнения, пока ещё небольшие, пока ещё немного человек выходило, вдохновлённые звонкими лозунгами, но это пока. Империя наложила тяжёлую руку на присоединённые земли, требуя неукоснительного выполнения законов, настаивая на том, что для получения денег нужно работать, а не громко аплодировать на собраниях. Многим это не нравилось, особенно тем, кто привык прикрывать своё ничегонеделание пресловутой партийной работой. Тихое, – ещё тихое, – роптание грозило перерасти в серьёзные волнения, когда придётся вводить в город войска, чтобы утихомирить толпу. И это было плохо, очень плохо — разрушится то, что с таким трудом восстановили. А ведь разъярённые люди, подогретые громкими выступлениями ораторов, подкреплённые горячительными напитками и желанием вернуть тихую, пусть и не очень уютную жизнь, не будут разбираться кто прав, а кто нет. Они начнут рвать всех, до кого смогут дотянуться. И первым под нож попадут такие, как Алекс. Князь не был уверен, что успеет вывести его из под удара, а потому хотел хотя бы сейчас обезопасить того, кто стал близким и почти родным. — Кому необходимо? Вам? Чтобы показать свою значимость? — Нет, чтобы уберечь тебя от беды. — И что со мной может случиться в стенах консерватории? Нападение маньяка-скрипача? Он заколет меня смычком? Или кто-то из вокалистов зверски замучает меня своим пением? Нет, и не настаивайте. Я больше не буду ходить с охраной. Алекс вскинул голову, упрямо глядя в глаза Старшему, и повторил отказ. Тому пришлось только смириться, наказав солдатам следовать за непокорным мальчишкой незаметно. Мало ли… И что самое странное — друзья Алекса в этом вопросе были солидарны с князем, пытаясь объяснить, какую глупость тот совершает, отказавшись от сопровождения вооруженных людей. Юноша даже немного обиделся, когда даже Дей поддержал Вильчура, бросив что-то про мальчишек, не понимающих вообще ничего. Дэвид молча с ним согласился — они были вместе уже не один месяц, а никаких сдвигов в отношениях не было. Алекс был ласков и заботлив, отзывчив в постели и приветлив с гостями, но не более того. Юноша, словно закрытая шкатулка, хранил свои тайны. Несколько раз Дэвид заставал того за просматриванием каких-то бумаг, но при появлении его в комнате, их тут же убирали в сундучок и закрывали на ключ. Можно было вскрыть и просмотреть — для человека с таким опытом, это не составило бы особого труда, но князь не хотел нарушать хрупкое доверие, появившееся между ними. — Я сегодня задержусь на службе, — проговорил Вильчур, решив продолжить разговор позже. Он ждал сообщения из империи, куда отправил запрос о местонахождении родственников Алекса, надеясь, что их появление как-то поможет разбить кокон, куда скрылся Младший. Жаль, что по законам предложить заключить помолвку князь сможет только через полгода после заключения выкупного партнёрства, а вступить в брак — вообще через год, не ранее. Он понимал, что развитию их отношений очень мешает неопределённость, но как донести до юноши, что в любом случае не оставит его без помощи и поддержки, не знал. «Дорогой друг! Ваши советы относительно новинок беллетристики оказались очень кстати. Модные в этом сезоне авторы, даже на мой неискушённый взгляд, не тронули моего сердца. Их произведения показались скучными, поступки героев — надуманными, а сюжет — странным. В самом деле, разве может аристократ, воспитанный в духе традиций предков, отринуть всё, чему учили его наставники, забыть славные примеры родителей, честь и долг, более того, оставить семью, детей и уйти в скит ради сомнительной радости созерцания прекрасного в природе? Я могла бы понять, если бы он почувствовал стремление к духовному просветлению и удалился в монастырь, дабы там, в тишине и покое ощутить единение с богами. Но вот так, глупо и недальновидно? Нет-нет! Сначала стоило воспитать достойного преемника на посту главы рода, поддержать на трудном жизненном пути детей, сберечь супругу, и лишь потом уйти по зову сердца. Не понимаю, почему столь глупым романом так восторгаются в свете? Я рада, что наши мысли и чувства совпали столь полно. Впрочем, хватит о литературе. Должна сказать, что такой подробный отчёт о состоянии князя порадовал меня уже тем, что вы сообщили о его полном выздоровлении. В самом деле, меня радует, что теперь рядом с ним находится не только ласковый (и не стыдитесь ваших чувств, друг мой!), но и заботливый партнёр. Мой супруг склонен увлекаться своею службой и забывать обо всём. И ваше внимание к его нуждам пришлось как нельзя кстати. Вы пишете, что следите за тем, чтобы князь не забывал об обеде. Прошу вас, особенно пристальное внимание обратите на то, что он надевает в дорогу: как-то раз, по словам княгини-матери, Дэвид забыл взять с собой тёплые вещи и вернулся домой сильно простуженным. Надеюсь, что мой сын, будучи взрослым, станет более прислушиваться к словам заботливой матери. Кстати, о роде. Я не забыла о вашей просьбе, друг мой. Мне удалось узнать о том, что вскоре после эмиграции родители киры Феодоры скончались, один за другим. В живых остался только младший брат вашей бабушки, который женился в 1325 году на дочери Действительного Советника Департамента Здоровья Нации. Девушка была не очень знатного рода, но лорд Ориген, чья семья потеряла многое при бегстве из Ринии, не стал привередничать. У них родились трое детей, ныне в живых только младший сын, Аллен, остальные умерли во младенчестве. Он тоже женат, но брак его бездетен. Так что вы, друг мой, являетесь прямым наследником всего, что принадлежало семье вашей бабушки. Не думаю, что вы многое сумеете отыскать, но даже если на месте дома ваших предков остались одни руины, это родовое гнездо Ориген, как бы пафосно это ни звучало». Алекс сложил письмо княгини — с некоторых пор между ними завязалась оживлённая переписка — и задумался. Найти наследие бабушки? Это, конечно, очень неплохо. Но что с ним делать? Он точно знал, что не бросит всё, чтобы отправиться восстанавливать порушенное, однако приятно чувствовать себя не безродным нищебродом, подобранным и облагодетельствованным из милости. И в то же время, Алекс ощущал себя очень неуютно — именно потому, что не ощущал никакой связи со своим родом. Что было причиной этому, разорванные семейные связи или воспитание, кто его знает, но гордость за отца, героически сражавшегося за идеалы революции и погибшего при исполнении — это было. Восхищение мужеством и стойкостью бабушки, которая сохранила, несмотря ни на что, честь старинной аристократии — тоже. Нежность к матери, воспоминания о её доброте и заботе… Но вот самому нести всё это по жизни было страшно: а ну как не справится? Вот если бы он был по-прежнему членом рода, со всей его поддержкой, другое дело. А сейчас? Надеяться на князя? А зачем Вильчуру брать на себя дополнительный груз, у него и так забот хватает, без того, чтобы помогать Младшему становиться достойным членом нового общества. Княгиня несколько раз уже предлагала свою помощь, но она была далеко, пусть и обменивалась регулярно с Алексом пространными письмами. Юноша однажды нечаянно прочёл несколько строк из её послания супругу и подивился, насколько оно отличается от строк, написанных ему. Супругу княгиня писала более сухо, по существу. Скорее это были отчёты о делах в поместье, об урожае, о событиях в свете. И лишь рассказывая о сыне, Элизабет смягчала тон, слова дышали нежностью и любовью. И всё же было понятно, что, несмотря на всю официальность, княгиня с той же нежностью относилась и к Дэвиду. Видимо, причина была в принятом в обществе стиле переписки: один для общения с друзьями, другой — для супругов, третий — для родственников, близких и дальних, и, наконец, был официальный тон посланий. Как бы то ни было, но Алекс и Элизабет сдружились, взахлёб делясь друг с другом новинками литературы или музыки. И это не было преувеличением: с некоторых пор Риния и её столица стали местом настоящего паломничества молодых, талантливых и амбициозных людей. Никею буквально наводнили те, кто хотел заявить о себе, но кому в метрополии понадобились бы долгие годы. Имперцы в своей массе были консерваторы и не очень охотно принимали новые направления в искусстве. Вот и поехали в недавно присоединённую провинцию поэты и художники, музыканты и литераторы, танцоры и певцы. На сцене недавно возведённого здания стали появляться дерзкие спектакли, непохожие на привычную классику. Кто-то восхищался ими, кто-то недовольно кривил губы, а кто-то просто был рад хоть такому развлечению. Алекс старался не пропускать новинок, хоть и морщился от запаха свежей краски, заполнявшей театр. Дэвид как-то заметил, что можно было даже подождать и построить хорошее и качественное здание, но людям нужны зрелища, пришлось смириться хотя бы с таким. — Наместник уже подписал приказ о строительстве хорошего театра, но пока придётся довольствоваться малым, — сказал Вильчур после первого спектакля. — А это куда? Сломают? — поинтересовался Алекс, рассматривая свежевыкрашенную стену. — Нет, конечно! После переезда здание окончательно будет достроено, и здесь будет работать какое-нибудь учреждение. — А какое? — спросил Алекс, не слишком поверивший Старшему. — Не знаю, — пожал печами Вильчур, — это в компетенции наместника. — А ваша работа заключается в другом, — пробормотал юноша, выразительно показав на список преступников с их портретами. На доске висели изображения молодых людей, которых в другое время назвали бы пламенными революционерами, патриотами и другими громкими словами. А теперь они считались нарушителями закона и поступать с ними будут по всей строгости, если найдут, конечно. Среди череды малознакомых или вовсе незнакомых лиц висело изображение Николаса с припиской «опасен при задержании». И это было страшнее всего: понимать, что любимый когда-то человек может быть убит по приказу нынешнего партнёра, что дал не только защиту, но подарил капельку зыбкого, немного неправильного, по мнению Алекса, счастья. Юноше до сих пор казалось, что он собственным телом отрабатывает свободу и благополучие своих друзей. А вот ребята вовсе так не считали, признав, пусть и не сразу, право на такие отношения и самого князя в качестве главы семьи. На удивление, оба парня — и Лео, и Дей — как-то умудрились стать почти равными, приобретя за короткое время некоторый лоск. Они мудро не стремились стать аристократами, понимая, что никогда не достигнут тех высот, что присущи каждому, кто с рождения готовится править миром в отдельно взятом поместье, однако становиться чужаками, на которых показывают пальцами, не хотелось. И тут им помогла программа, действующая для выходцев из низов. Как оказалось, в империи любой одарённый и неленивый человек может добиться успехов, было бы желание. И совсем неважно, кто были при этом его родители. А чтобы не пришлось отучать от ковыряния в носу, грубо говоря, была разработана система по ускоренному обучению. Вот ею и воспользовались ребята. Дей, как более молодой, становился похожим на обычного воспитанного имперца из среднего класса. С Лео было сложнее: тот не только был старше мужа, но и прожил при прежнем режиме немного больше, но всё равно, успел уже понять, что вворачивать в обычную речь грубые словечки всё-таки не стоит. Про старика Димитриуса вообще не стоило и говорить — тот вспомнил раннюю молодость и просто перестал упоминать лозунги, став почти идеальным. По крайней мере, так казалось ребятам. А вот у самого Алекса были проблемы: юноша искренне боялся зарождающихся чувств, того, что однажды их могут обмануть, как уже случилось однажды. Умом он понимал, что князь никогда не поступит подобно бывшему Верхнему, даже сердце уже начало верить ему. Но вот… признаться в любви Дэвиду? А если тот просто посмеётся? Или того хуже, посмотрит презрительно, бросив, чтобы Младший знал своё место. Любить же хотелось… только он сам, мальчишка из низов, достоин ли такой любви? И дело не в воспитании или светском лоске, а именно в ощущении своего места в сложившихся обстоятельствах. Алекс до сих пор не понял, кто он сейчас… что он? И самое главное — как ему жить дальше?