Улыбнешься для меня?

Проснувшись утром, Арсений столкнулся с суровой реальностью. Предстояло встать с кровати, собраться и пойти в школу, чего он совсем не хотел. Школа — это плохо, это просто ужасно, по мнению Попова. Там слишком много людей, которые норовят залезть под оболочку, так старательно создаваемую мальчишкой на протяжении многих лет, и которой он старался всячески ограждаться от внешнего мира. Они пытались понять, что с ним, почему он такой. Но никто не спросил его — хочет ли он этого. Все в этом мире делалось против него. Ничего для него. Ни жизнь, ни смерть. Наконец, поднявшись с кровати, он услышал, что в квартире стоит полнейшая тишина. А это значит лишь одно — мать и брат на работе, значит, можно спокойно собраться, не получив вслед летящей в него полупустой бутылки из-под джина или виски. И все только потому, что он живет здесь. Замечательно, правда? Просто прекрасно, что сказать. Пройдя до ванной, парень остановился в коридоре перед аркой, ведущей в кухню и медленно повернулся. Там, на полу, возле стола, сидела его мама и беззвучно рыдала, заглушая всхлипы диванной подушкой. У Арсения упало сердце. Он думал, что давно утратил способность сочувствовать, но именно сейчас, видя, как его мама, горячо когда-то любимая, сидит и молча плачет, и он боится, что это он виноват, что все из-за него. Этот страх сковывает движения, но он все же решается подойти к ней и присесть рядом. Лишь бы не получить сейчас ничем. Женщину, поджимавшую ноги под себя, едва заметно колотило. Неужели здесь до такой степени холодно?.. — Мам? — едва слышно спросил Арсений, стараясь не испугать маму, которая, кажется, не обращала внимание на внешний мир и просто не замечала ничего вокруг. — Ты... В порядке? — Сеня? Сенечка... — прошептала женщина, резко вскидывая голову, а после протягивая руки к ребенку, загребая его в очень крепкие объятия. От нее едва-едва несло каким-то алкоголем, мальчишка не знал, каким именно, потому что был не спецом в этом всем, да и не пил-то он никогда. Он не знал, что делать. Это было неожиданно. Мама, впервые за столько времени обнявшая его, рыдала ему в плечо, пачкая слезами белую домашнюю футболку. От этого появилось какое-то непонятное двоякое чувство: маму было до жути жалко, и хотелось хоть как-то помочь ей, но он даже не знал причины. Но в то же время в груди разливалось какое-то непонятное тепло, что казалось сейчас таким неправильным, но черт, как же хотелось это чувствовать чаще. Тем временем женщина отстраняется и как-то виновато смотрит на мальчишку, опешившего от того, как резко женщина от него отпрянула. — Сыночек... — всхлип. Ласковое сыночек так и норовит выбить из глаз не прошенную влагу, так некстати скопившуюся в уголках. И еще щиплет. Парня самого начинает трясти, и не от жалости к матери, а от ненависти к себе. Он вновь показывает свою слабость, которую нельзя показывать. Даже самым близким. Просто нельзя. — Прости меня, любимый, — слова звучат, как сквозь толщу воды, потому что мысли окончательно перекрыли все слуховые каналы Попова, не давая слышать и понимать то, что ему говорят. Мозг как будто сам пытается отрицать, что его хозяина могут любить, а душа, та самая субстанция, которой многие поддаются, решая самые важные проблемы своей короткой и без того жизни, просила, нет, молила о том, чтобы его любили. И он сам хочет любить. Разве это запрещено?! — Мам, за что? — голос парня срывается, он не хочет плакать, но и не может остановить не прошенные и так не кстати появившиеся слезы. Женщина вновь обнимает его, не так крепко, как до этого, но все также чувственно, выражая через эти объятия все свои эмоции, накопившиеся за такое долгое время. Сама не понимая, почему, уже несколько лет подряд, она винила в постоянных ссорах с бывшим мужем, а после — и в разводе, своего младшего сына. Неоправданно, нелогично и бессмысленно. Она сама прекрасно понимала, что это неправильно, что так нельзя, это ни во что хорошее не выйдет, но не могла остановится. Кто-то делал это за нее. А возможно и что-то. Алкоголь в ее крови каждый день пробуждал в ней ту самую сущность, которая во всех ищет виноватых, кроме самой себя. В каждом человеке есть эта сущность. Мы с ней рождаемся, с ней же и умираем, а люди, которые жили до нас, после нас, будут иметь ее же. Это у нас в генах, это не исчезнет. Мы не можем, или возможно не хотим винить себя, потому что себя мы любим, хоть и иногда это отрицаем. Виноваты все вокруг, потому что так легче думать. Вот и эта женщина так думала. Морально убивая своего сына, она как-то утверждалась, что ли, прежде всего для самой себя, в том смысле, что она может постоять за себя перед собой же, а также может дать отпор окружающему ее миру, пожирающему изнутри с каждым днем все больше и больше. Это было абсолютно и полностью неправильно, но по другому она не могла. И сама не понимала, почему именно. — За все, сынок, за все, — продолжает шептать женщина. — Мы можем поговорить сегодня вечером? Ты опоздаешь в школу, — кивнув и встав на ноги, Арсений направился собираться под пристальным и грустным взглядом своей матери, позабыв даже об утреннем кофе без сахара, который он так любил выпивать, стоя на балконе и наблюдая, как, вечно куда-то спешащие, люди идут на работу, кто-то — в школу, кто-то — в универ, а кто-то просто решил прогуляться ранним утром. У каждого есть свои странности, но это ведь нормально. Самое главное, что ты эти странности принимаешь, как нечто нормальное, обыденное, и тебе не кажется это ненормальным, а даже наоборот. Просто нужно научится принимать себя такими, какие есть. Это дороже всего в этой жизни.

***

Добираться до школы приходилось на автобусе. Шастун, еще не зная город, едва не заблудился, пытаясь отыскать остановку, на которую должна была вот-вот подъехать эта адская машина пыток в семь утра, и чуть не уехал в другую сторону, вовремя осознав, что что-то тут не так. Сев в автобус, парень достал телефон, проверяя уведомления из социальных сетей. Что сказать, а зависимы от них все. Стоит только отвлечься на них на пару минут — можно уйти с головой в виртуальную реальность на достаточно больше количество времени, которое, по логике вещей, можно было бы потратить на живое общение или чтение реальных книг, что принесло бы гораздо больше пользы, нежели вот это вот все. Вчерашняя, а, точнее, уже сегодняшняя переписка с Арсением вызывала на лице Антона странную полуулыбку, которую парень старался спрятать в шарфе, который накинул сегодня из-за того, что на улице дул ужасный и холодный ветер, норовивший сбить с ног это худощавое существо. Перечитывая ее сейчас, вновь и вновь, от начала до конца, он начал осознавать, какой на самом деле... Идиот. Да, точнее слова подобрать и нельзя было, потому что, ну, как бы, Арс — незнакомый человек, и он, вроде как, не должен заставлять отчитываться, где он, с кем и как. Но с другой стороны, они же одноклассники, и Антон, может быть, волновался, так ведь можно, да? Чуть не пропустив свою остановку, Шаст неспешно побрел к школе, надев на голову капюшон, так как за время его поездки ветер не осознал свою неправоту действий и не свалил из города к четрям. Заткнув уши наушниками, он топал до конечной, на которой мог выйти, но почему-то захотелось прогуляться. И он явно вспомнил в голове все матерные слова, а после помолился всем богам, когда на его плечо легла чья-то рука. Ну согласитесь, страшновато, когда идете вы спокойно, никого не трогаете, а сзади к вам кто-то подходит и до чертиков в глазах пугает. Не весело. Выдернув наушники, он медленно повернулся, полный решимости выбить из того человека пугалку, но, как только парень видит, кто перед ним стоит, лицо озаряет самая искренняя улыбка из всех. И то, что он видит в ответ нечто похожее на улыбку, да от того, от кого точно не ожидал, совершенно выбивает из него дар речи. Это что-то непонятное и странное, голубые глаза напротив слегка блестят от ветра, как подумал Шаст, а уголки губ брюнета вздернуты вверх. Вот что значит прекрасное начало дня. — Привет, — решается поздороваться Антон, протягивая однокласснику руку, на что тот охотно пожимает ее в ответ, продолжая также легко улыбаться. — Привет, — отвечает Арсений, мысленно высчитывающий, сколько секунд еще нужно улыбаться, чтобы показаться максимально дружелюбным. По дороге в школу он осознал, что нет ничего плохого, если он постарается с кем-нибудь подружиться. Та утренняя история каким-то чудесным образом придала ему сил, уверенности в себе и просто колоссальной смелостью. Именно поэтому он слегка приобнимает Шаста в знак приветствия, но тут же отстраняется, осознав, что это явно было лишним. — Ну что, в школу? — Антон постарался как можно непринужденнее улыбнуться, но от того, как Арс его приобнял, внутри разлилось тепло, способное согреть даже в самую стужу. Получив одобрительный кивок со стороны одноклассника, Шастун двигается дальше, убирая наушники и телефон в карман теплой толстовки. Хоть и на улице уже далеко не лето, парень продолжал носить одну футболку и толстовку поверх, потому что просто не переносил всякие ветровки и тому подобное барахло. А пальто надевать было рано, так как иногда все же Питерская погода радовала солнцем и добрыми +20. Дорога до школы проходила в тишине, ребята не обмолвились ни словом за эти десять минут, и, только начав подходить к корпусу, навстречу им тут же побежал Павел Алексеевич, тормозя этих двоих у школьных ворот. Поправив ворот белоснежной рубашки, он улыбнулся парням. — Здравствуйте, — хором поздоровались "два парня на "А"" — как подумалось Добровольскому, и учитель заулыбался еще шире. — Здарова, ребят. Арсений, молодец, что помогаешь Антону освоиться, но сейчас не об этом. В общем, расклад такой. Сейчас наш класс отправляют на субботник, поэтому бегом закидывайте вещи в мой кабинет и выходите сюда, встречаемся на этом месте через пять минут, — и, снова улыбнувшись, срывается с места и бежит навстречу уже другой компании школьников, идущих метрах в ста от корпуса. Странный мужичок, но тут все такие, как показалось Шастуну с самого начала.

***

На субботнике было никак. Все просто ходили кругами, делая вид, что чем-то старательно заняты, на деле же получалось, что никто не делал ровным счетом ничего. Школьники двигались, как броуновские частицы, беспорядочно и хаотично, а у Арсения начинала от этого всего кружиться голова. Хотелось поскорее придти домой, выпить чашечку кофе и улечься в кровать, позабыв обо всем на свете, просто лежать и думать о чем-то своем, о чем-то хорошем, что, возможно, может никогда не произойти. К сожалению, но большинство того, о чем думал Попов, попросту не сбывалось, так как он считал, что был редкостным неудачником, которому в этой жизни никогда не повезет. Но не может же быть так, да? Каждому в жизни везет. Каждому в жизни дан определенный запас счастья, который человек имеет право расходовать тогда, когда ему это нужно. Ну, или когда судьба решит, что это счастье ему необходимо, потому что стало уже совсем невыносимо и тяжко. Больно и где-то внутри все ломается, осыпается, словно карточный домик при сильном дуновении ветра. Рассыпается, как хрупкий хрусталь, разбитый от асфальт. Было тяжело и от этого хотелось кричать, до хрипоты, хотелось попросить помощи. Но просить было не у кого. Почему не может быть так, что подумал о человеке, прошло три секунды, и он появился. Или о какой-нибудь вещи. Почему в этой жизни все так усложнено? Почему никто не сказал, что жизнь — это гребаные американские горки, на которых ужасно трясет. У Арсения они были к тому же просто в плачевном состоянии и явно требовали срочного капитального ремонта. И в данный момент он, найдя не пожелтевший четырехлистный клевер у себя под ногами: пусть первый, кто скажет ему хоть слово, и будет тем, кто покажет ему этот мир, космос, всю вселенную, наполненную сказкой и счастьем. Пожалуйста, пусть будет так, как... — Арс, ты чего тут один? — раздался ужасно знакомый голос из-за спины, и Шастун стоял, приподняв брови, ожидая ответа одноклассника. Тогда Арсений не придал тому значения, так как уже и забыл мысли и размышления о своей будущей судьбе. Но Вселенная не забыла. Раз мальчик, который так нуждается в любви, решил сам ее попросить, нужно дать ему счастье. С этого момента предрешилось все: судьба Арсения — длинный, худощавый и зеленоглазый мальчишка, который постоянно улыбается, и имя этому милому чуду — Антон Шастун.