В одной камере

На этот раз мне повезло больше. Заключённым с простудными заболеваниями выделяли отдельные боксы, дабы избежать распространения инфекции, поэтому намечалось что-то вроде отпуска. Я умудрился подхватить бронхит, который сопровождался многочисленными осложнениями из-за несвоевременного лечения, и, по заверениям врача, валяться здесь предстояло не меньше недели. В лучшем случае. Меня сразу же обкололи антибиотиками, причём в таких количествах, что первые несколько дней я лежал будто овощ, почти всё время пребывая в бреду, где моё воображение не уставало подкидывать нескончаемый поток кошмаров. Это состояние отпустило только через три дня, когда дозы лекарств уменьшили, заметив улучшения. Но с просветлением в сознании вернулись и удручающие мысли, являющиеся моими верными спутниками в последнее время. В тишине больничной палаты они давили ещё большим грузом, хотелось попросить врача снова вколоть мне той дряни, чтобы ничего не чувствовать. Это становилось невыносимым. В центре всех этих мыслей был один и тот же человек. От Тирана теперь зависело абсолютно всё, вплоть до того, позволят ли мне лечь в больницу, если это станет необходимостью. Такая зависимость пугала, но одновременно была и единственным для меня спасательным кругом в этом месте. В свете последних событий затаилась слабая надежда, что самое ужасное позади, и отношения даже налаживаются. Если это слово вообще применимо в нашем случае. Я постоянно задавался вопросом, почему Том не отметелил меня всерьёз, а устроил целый спектакль перед Штойманом. Было бы проще врезать пару раз, ничего не объясняя, а здесь такое внимание. Видимо, даже таким индивидуумам присуще чувство вины, я был в этом почти уверен. Всё-таки, что-то неуловимо изменилось в Тиране после того, как ситуация со Слизняком прояснилась. По крайней мере, мне хотелось на это надеяться. О причине этого взыгравшего чувства вины я пообещал себе не думать, но подсознание вещь коварная. Чем больше гонишь от себя какие-то мысли, тем с большей навязчивостью они лезут к тебе в голову, заставляя снова и снова проходить через этот ад. С того злополучного вечера прошло уже несколько недель, но казалось, будто это было вчера. Я помнил каждую мелочь, каждую деталь, и воспоминания приносили практически физическую боль. Поставить барьер ненужным мыслям помогли книги. Наверное, остались после предыдущего пациента, а может персонал специально раскладывает их в палатах. На прикроватной тумбе лежали три довольно увесистых томика, и как только самочувствие позволило, я принялся за чтение. Читал практически не прерываясь, начиная после утренних процедур и заканчивая, когда вырубали электричество. Это действительно помогало. И пусть, будь у меня выбор, я бы ни за что не принялся за книгу, рассказывающую о происхождении социализма, сейчас я был полностью поглощён написанным. Единственный способ не свихнуться в этом стерильном помещении с раздражающе мигающей лампой, которая вдобавок периодически издавала странные звуки. В итоге неделей моё лечение не ограничилось. В боксе я провалялся двенадцать дней, последние из которых хотелось лезть на стену. Когда врач сказал, что сегодня меня выписывает, я сидел как на иголках, отсчитывая про себя каждую минуту до выхода. Всегда делал так в детстве, когда ждал маму в детском саду. Возвращаться в тюремную реальность было страшно, но и находиться в изоляции становилось невыносимо. Если бы не гаснувшая при отбое лампа и не утренние обходы врача, я бы давно перестал различать день с ночью, да и вообще потерял ориентацию во времени. Как никогда раньше хотелось на прогулку, на свежий воздух, чтобы избавиться от этого жуткого больничного запаха, которым я пропах насквозь. На выходе из медицинского отделения меня ждал Штойман. Про себя я выругался. Почему именно эта мразь сегодня на дежурстве?! Рвение выбраться из палаты сразу притупилось. Видимо, я просто стал забывать, с каким дерьмом придётся сталкиваться вне её. К счастью, никаких комментариев от надзирателя не последовало. Хоть на этом спасибо. Меня выпустили уже довольно поздним вечером, когда пришли результаты анализов. Камеры были закрыты перед отбоем, поэтому встреча с соседом была неизбежной. Чем ближе мы подходили к нужной двери, тем сильнее билось сердце. Весь сегодняшний день пытался себя подготовить к этому морально, но все убеждения нещадно рушились, пока мы шли по пустынному коридору. - Чё встал? Пошёл, - я на мгновение зажмурился, пытаясь совладать с собой, и вошёл внутрь, - кстати, последняя твоя ночь в этой камере. Томас, у меня для тебя хорошие новости. - Что за новости? Тиран медленно поднялся со стула и вопросительно уставился на Штоймана. Я же, опешив от последних слов надзирателя, застыл на месте, пытаясь понять их значение. Кажется, рано я начал думать, что всё худшее позади. - Сегодня был большой отъезд, давно у нас столько свободных мест не было. Так что держу обещание, перевожу Куколку. Камеры подготовят только к утру, сегодня ему придётся здесь ночевать. - Куда переводят? - от шока я с трудом смог выдавить из себя пару слов. - Аа, чует, что жареным пахнет. Представляешь, сколько народу обрадуется, Куколка? – это был определённо самый мерзкий смех, который мне доводилось слышать. Я переводил глаза со Штоймана на Тома, пытаясь найти хоть какую-то поддержку, хотя отчётливо понимал, что её не будет. Эмоции на лице Тирана прочесть было невозможно, как и всегда. Он молча наблюдал, как веселящийся надзиратель освобождает меня от наручников, а потом и вовсе отошёл к окну, повернувшись к нам спиной. Заверещала рация, и из неё посыпался отборный мат. Кто-то не мог уехать домой из-за того, что Штойман забрал ключи от кабинета, поэтому этот ублюдок быстро ретировался, так и не прояснив до конца вопрос о моём переводе. Мне интересно, можно ли найти на планете человека более невезучего, чем я? Что-то сильно сомневаюсь. Этот перевод означал только одно: мне крышка. - Это конец. Конец, - я даже не сразу понял, что сказал это вслух. Облокотившись спиной о дверь, я вперился взглядом в потолок, пытаясь совладать с накатывающими волнами паники, - они ведь прикончат меня. Ты же знаешь, что мне здесь не выжить, Том. Ты знаешь! - Перестань истерить. - Умоляю. Я сделаю всё, что ты скажешь. Только позволь мне остаться! Пожалуйста! Я не помню, как оказался рядом с Тираном, как схватил его за руку, пытаясь заставить взглянуть на себя. Я вообще перестал что-либо соображать в тот момент. Просто, терять было уже нечего. - Я сказал, успокойся! – тон Тома немного отрезвил, заставив заткнуться. Вырвав руку, он отошёл к столу, а я же остался стоять на месте, крепко зажмурившись. В голове не укладывалось, что я всё это только что произнёс. - Прости. - А теперь слушай сюда, - повернувшись, я наткнулся на пронизывающий взгляд Тирана, от которого становилось не по себе, - я тебе должен. Тебя отсюда никуда не переведут, я поговорю со Штойманом. На этом мы квиты. - Ты правда позволишь мне остаться? - Я не договорил. Если ты в очередной раз куда-нибудь вляпаешься или станешь совать нос, куда не стоит, тебе подыщут другую камеру. Сразу же. И мне плевать, что с тобой будет. Всё понял? - Я понял. Ты меня даже не услышишь, - волну облегчения, которая прошлась по моему телу, не описать словами. Ещё минуту назад я всерьёз думал, что обречён. - Я предупредил. - Спасибо. Ухмыльнувшись чему-то своему, Том, прихватив со стола книгу, забрался к себе на полку, ничего больше не сказав. Я же стоял на месте, только через какое-то время осознав, что на губах застыла улыбка, которая наверняка смотрелась глупо со стороны. Остудив пылающее лицо холодными струями воды, я тоже лег на своё место. В голове творилась невообразимая буря эмоций. Наравне с удовлетворением от так неожиданно легко разрешившейся ситуации, я испытывал потрясение от слов Тома. Он ведь действительно чувствовал себя виноватым, раз сподобился на такие слова. В мыслях до сих пор звучало это «я тебе должен», в которое я не мог поверить. Что творится в голове у этого Тома Каулитца? Нет, он определённо не бездушный камень, которого я прозвал Тираном. Таких здесь много, и они вряд ли бы испытывали чувство вины даже после жестокого убийства. Для него я «жалкий кокаинщик», который мешается под ногами с первого дня, втягивая в истории и путая все планы. Из-за меня он выходил на конфликт с самыми нежелательными людьми и теперь, когда появляется возможность запросто от меня избавиться и забыть, он ею не пользуется. Плевать, чем он руководствовался, сейчас я ему был по-настоящему благодарен. Бывают поступки, которые в корне меняют отношение к человеку. Это был один из таких. Для меня Том, который сейчас лежал на своей полке был уже не тем Томом, с которым я боялся столкнуться ещё десять минут назад. Казалось, что даже атмосфера в камере изменилась. Не знаю, возможно, я цеплялся уже за любое, даже самое малое проявление человечности к собственной персоне, устав от постоянных издевательств, поэтому искал Тирану оправдания. А может, просто не осталось сил на ненависть. В любом случае, в моих глазах сосед перестал быть монстром, несмотря на события в недалёком прошлом. То, что он со мной сделал, было вопиющим, но тогда он считал меня человеком, подло его подставившим. Такое с рук не спускают. Тем более, в тюрьме: в месте, где любая потасовка может иметь фатальные последствия. Было глупо вот так лежать и придумывать какие-то объяснения, но мне просто хотелось убедить себя, что всё случившееся – это страшное стечение обстоятельств. Ведь всё могло сложиться иначе, если бы не сумасшедший Слизняк, который чудом не довёл задуманное до конца. Как бы то ни было, нужно просто научиться с этим жить. По факту, в моём существовании в камере ничего не изменилось. Утром Том снова меня не замечал, и это было так обыденно, будто и не было почти двух недель в больнице, но исчезло напряжение, не отпускавшее меня с первого дня в «Райтмане». Просто стало очевидным: если я что-нибудь не натворю, вреда сосед не причинит. Похоже на мысли параноика. Возможно, я был уже не далёк от истины. На прогулке и в столовой на меня косились больше, чем обычно. Видимо, помнили шоу в столовой и думали, что я загорал в карцере. Хрен вам! Честно говоря, я боялся, что погружение в тюремную жизнь после двухнедельного отсутствия пройдёт болезненней, а на деле наступила какая-то апатия. Свыкся, наверное.