Голубая Орхидея

Свист кипящего на плите чайника прерывает монотонную речь холёного диктора утренних новостей. Штефан с трудом отрывает заспанный взгляд от плазменного экрана на раздражитель. После того, как он провёл практически всю ночь за заполнением отчётов, мужчина не может найти в себе силы даже выключить треклятый газ. Хотелось вернуться в пусть уже и остывшую постель, чтобы проспать по возможности весь день, забыв обо всем, что произошло за последние несколько недель.  — Штеф! Ты ведь сидишь рядом! Так сложно выключить чайник?! — Марта демонстративно поворачивает выключатель на плите, бросая при этом на сонного мужа злые взгляды, — опять допоздна в интернете просидел?! Боже, я и не знала, что у меня трое детей. Мужчина выбирает, как он считает, единственную верную тактику в таком случае — он упорно хранит молчание, пока жена выливает порцию привычного раздражения на него. Нет никакого желания оправдываться перед ней, да и смысла тоже, женщина вряд ли захочет слушать. За столько лет Штефан, разумеется, выучил её наизусть.  — Пап, дай мне карманных денег, пожалуйста, — старший сын резво хлопает отца по плечу в качестве приветствия и плюхается на стул рядом.  — Я тебе вот только совсем недавно давал, ты их что, вместо обедов в школе ешь? — вяло откликается на вопрос глава семейства, залипая на сахарнице в руках Марты.  — Ну это как бы не совсем на обед… Загадочный тон и смущенный взгляд выдают Мартина с головой, он чётко осознаёт свой явный прокол, поэтому утыкается носом в стакан с соком, будто бы увидел там что-то очень занимательное:  — Подружка появилась? Ммм?  — Отец! — сын с пунцового цвета щеками бросает полный праведного гнева взгляд на старшего Музиоля. Мужчина даже немного оживает и хитро улыбается, рассматривая возмущенного нетактичностью родителя отпрыска. Он не успел заметить, как тот вырос и теперь, кажется, уже обзавёлся девушкой. Жизнь и без него, Штефана, идёт своим чередом, пока он занимается всякими глупостями и забывает о семье. Не вовремя поднявшая свою голову, тем самым еще больше похожая на раздражённую змею, вина мигом отравляет своим появлением ставшее на секунду хорошим, настроение.  — А у Марти есть нееевееестаа, — Ларс аж подпрыгивает на месте от радости. Конечно, ведь это такой классный повод для подтрунивания над братом!  — Клоп, доиграешься, не буду больше с математикой тебе помогать. По всей видимости, угроза была весомой, потому что Ларс мигом убавляет чрезмерный энтузиазм и принимается за свою уже порядком остывшую овсянку. Чему Штефан безмерно рад: разнимать детей в его планы не входило этим утром.  — Отвезёшь детей в школу? — Марта даже не смотрит на него, когда задаёт вопрос, очевидно дуется за то, что он так и не пришёл к ней ночью, игнорируя вполне очевидные намёки, что пора бы Штефану уделить ей внимание.  — А ты?  — Я же вчера тебе говорила. Тут Штефан понимает что ходит по лезвию ножа — один неверный шаг и утро будет безвозвратно испорчено. Да что утро, на несколько дней Марта перейдёт в режим жёсткого игнорирования мужа, а он будет неловко стараться замять размолвку между ними. Ну уж нет, Штефану только этого для полного комплекта проблем не хватало.  — Любимая, эти отчёты совершенно убийственны, до сих пор перед глазами одни сплошные числа и имена всяких местных отбросов. Начальство рвёт и мечет всю последнюю неделю. Без хорошего выполненного отчёта особой премии не видать, а мы же хотим поехать осенью на море, верно? — Штефан чувствует как тошнота подкатывает гадким комком к самому корню языка, от того как противны его попытки отвертеться от возможного скандала. Марта с подозрением щурит зелёные глаза, но потом всё же заметно смягчает тон:  — У меня собеседование, попробую устроиться на работу. Надоело уже дома сидеть! Сколько можно? Да и с деньгами у нас не густо. Если честно, Штефан и сам не представляет, как жена сумела столько продержаться, выполняя обязанности домохозяйки, с ее-то амбициями и темпераментом. И она всегда была такой, сколько он ее знал. Познакомились они ещё тогда, когда Штефан заканчивал полицейскую академию, а она факультет экономики. Активная и бойкая, Марта Густафсон вцепилась в него крепко и тем самым взяла на свои хрупкие плечи главенство в их отношениях. Не то чтобы, он как-то сопротивлялся, но инициативу не стремился проявлять. Все его мысли были связаны лишь со службой в полиции, но Марта не отступала, в итоге Музиоль позволил ей себя любить. А после нескольких лет жизни бок о бок, он осознал, что любит эту женщину не меньше, чем она его. То время он вспоминает как самое лучшее в их браке. Теперь же всё между ними стало слишком пресным, отчего Штефан порой чувствует, что задыхается. Не слишком веселые размышления о супружестве не покидают Штефана вплоть до самого здания школы, куда он довозит детей. Сыновья, учуяв задумчивое настроение отца, словно прониклись им и вели себя на редкость тихо и спокойно на протяжении всей поездки. Штефан не забывает дать Мартину денег, при этом искренне желая ему удачи на свидании. На попытку родителя к сближению юноша лишь скептично поджимает губы — в точности такие же как у отца — и выскакивает из машины, впрочем, всё же сказав лаконичное «спасибо». Удаляющаяся фигура сына пробуждает в нём смесь чувств из ненависти к себе и стыда. Штефан всё делает не так, как надо, а дети терпят. Вероятно, загладить вину перед ними обоими он вряд ли когда-то сможет, но попытки должны быть, так хоть он лицемерно начнёт чувствовать себя менее отвратно.

***

В участке как обычно стоит неимоверный гвалт, в и без того душном с самого утра помещении царит целая какофония из запахов кофе, терпких мужских лосьонов и ещё из черт пойми чего. Лучше уж вернуться на солнцепёк и терпеть вонь выхлопных газов машин, но нет, сегодня Штефану предстоит очередной бестолковый день в участке, где он, как обычно, будет умирать со скуки. Мужчина в спешке скрывается за дверью кабинета в надежде оградить себя от приставучих коллег, сулящих ему лишь суету. Его напарник — Николаус Рихтер уже на месте, тоже клюёт носом. Опять поздно лёг спать. Штефан переводит взгляд на стол молодого полицейского и замечает перед ним два стаканчика любимого им латте из ближайшей кофейни. Даже бодрящий напиток не спасает: да, и такое бывает. Он с умилением наблюдает, как подрагивают чужие ресницы, пока парень дремлет. Так не пойдёт, Музиоль обещал себе никакого спуску не давать напарнику, и не вспоминать о том, что было тогда…  — На работе спать не положено, ты в курсе, Ник? — Штефан гаркает Рихтеру прямо в ухо. Ник дёргается в кресле и смотрит на старшего коллегу сонными глазами:  — Ну, вот зачем так кричать? Не сплю я, не сплю… — конспиратор и врун из Николауса никакой, потому что он сразу же зевает в противовес своим же словам, — и я тебе вообще-то кофе взял, — Рихтер кивает на один из стаканчиков, который оказывается полным.  — Слишком жарко для него, — ворчит Музиоль, но напиток все же забирает. Как бы ни шипел и ни рычал Штефан, он тронут такой нехитрой заботой Николауса. Американо с несколькими ложками сахара — это заставляет его бросить краткий, и едва заметный благодарный взгляд на Рихтера, который взялся заполнять свою часть отчёта и ничего вокруг не замечал. Тишина в кабинете и странное настроение в этот день опять наталкивает Штефана на то, чтобы погрузиться в свои мысли. Штефан до сих пор думает о том, стоил ли всех пережитых мучений поход в этот дурацкий клуб. Он, взрослый и вполне серьёзный мужчина с крепким браком и детьми, творит подобные вещи. Люди его статуса не должны испытывать такой удушающий стыд. Стыд. Все ощущения, в конечном счёте, перерождаются именно в него. И стыд не от того, что его вдруг потянуло на свой пол, а именно от того какими способами он идёт к поставленной цели. Он отодвигает стаканчик с остатками кофе на дне от себя и вновь задумывается о том, как все началось.

***

Новогодний корпоратив в участке. На нём черное элегантное платье в пол с одним шикарным разрезом на спине, а другой нескромно открывает великолепный вид на идеально ровную ногу (на которой так же красуется чёрный чулок с ажурной резинкой) вплоть до бедра. Его напарник явно постарался чтобы всё было наиболее эстетично и не вызвало слишком бурного смеха. В общем, спасал Штефана как мог. А причиной всех ухищрений был банальный спор на пьяную голову перед этим самым корпоративом, который Штефан, естественно, проиграл. Он сидит в своём кабинете на стуле и, то и дело раздражённо шипя словно кот, почёсывает через тугой капрон раздражённую после бритья кожу чуть ниже колена. Стоило ли брить ноги? Если честно, Штефан и сам не знал чёткого ответа на этот вопрос, во всяком случае, ему показалось почему-то правильным выполнить сей женский обряд: теперь образ получился наиболее законченным что ли.  — Не дёргайся, будь добр, — ворчит Эрика — единственная на весь участок женщина, которая любезно согласилась нанести что-то похожее на макияж на угрюмое лицо несчастного коллеги, — хм, ну вроде бы готово. Штефан неуверенно покачиваясь на острых шпильках, поднимается со своего места.  — Знаешь, это дико и вообще не пойми меня неправильно, — робко начала Эрика, — но черт тебя дери, Музиоль, ты как-то странно красив во всём этом. Он настолько удивлён вердиктом, что не может подобрать нужных слов, потому только кивает в ответ.  — Тебе, кажется, пора, а то они от любопытства сейчас сюда вломятся. Мужчина немного подбирает подол, чтобы, упаси боже, не зацепиться носком туфель или каблуком за тонкую ткань и не порвать взятое напрокат совсем уж недешевое платье. Весь путь до огромного конференц-зала, где собрались празднующие коллеги, показался Штефану бесконечным. Парик со сложной причёской так и норовил сползти набок, поэтому нужно было идти прямо, а это оказалось наиболее сложной задачей из-за каблуков, которых полицейский ни разу в своей жизни, разумеется, не носил. Раздражённо бормоча под нос всяческие проклятия, он-таки добирается до нужной ему двери. Думать долго Штефан нарочно себе не даёт — сразу же дёргает ручку на себя.  — Твою же мать…  — Эй, Штеф, а я и не знал, что ты такая красотка!  — Вот это ножки, друг, ты почему такое сокровище раньше скрывал от нас? Похабный свист, пьяный хохот и масляные реплики — всё это Штефан стойко терпит. И только среди этого цирка мужчина улавливает молчание двух человек, не присоединившихся к общему гаму: Эрика, которая смотрит на Штефана с восхищением его храбростью, и Ник, чей взгляд Штефан распознает как более чем заинтересованный.  — Эй, красавица наша, пройдись-ка мы тебя рассмотрим, — выкрикивает кто-то. Музиоль, скрипя зубами от ярости, приказ выполняет. Нарочито виляя узкими бёдрами и положив руку на талию, он дефилирует через весь зал под возбуждённые выкрики сослуживцев. Кто-то даже нагло щипает его за задницу, но Штефан, на счастье этого ублюдка, не успевает разглядеть, кто это мог быть, иначе простым ударом в челюсть явно не обошлось бы. Мужчина снова окидывает взглядом собравшихся коллег, и внимание опять цепляется за Николауса, который уже с нескрываемой жадностью пожирает взглядом его фигуру, утянутую в шёлк. Штефан улавливает неявную странную мысль: ему нравятся те чувства, которые он, Музиоль, вызывает у молодого напарника. Дальше он делает то, чего делать явно не стоило: он провоцирует. Длинная нога в чулке в медленном сексуальном жесте показывается из разреза платья (и откуда только понабрался этого!), широкая ладонь оглаживает гладкую на ощупь лайкровую ткань чулка вверх до кружевной резинки. Зал взрывается пьяными мужскими воплями, кто-то даже аплодирует и свистит. Штефан глупо улыбается им всем в ответ, почему-то смущения он уже не чувствует.  — Ты это, давай снимай с себя это всё и возвращайся, выпьем за твой дебют, — ржёт Тиль, сделав крупный глоток виски. Музиоль скидывает порядком надоевшие туфли и с удовольствием разминает пальцы ног. Затем решает для начала смыть с себя макияж. До общего туалета он, кстати, доходит прямо так, без обуви. Лучше уж испачкать чулки, чем снова надевать на уставшие и вмиг отекшие ступни эти туфли-убийцы. В уборной он впервые за этот вечер видит себя в зеркале, и увиденное ему нравится. Происходящая метаморфоза с ним странная, ужасно странная, но по какой-то причине вполне комфортная и неожиданно приятная для него. И Штефану ничуть не страшно признаться в этом самому себе. Трусом он никогда не был.  — Ты как? В порядке? — спрашивает хриплый голос где-то совсем рядом. Штефан поворачивает голову на звук. Николаус. И почему-то он не удивлён его появлению.  — Очень даже в порядке. Ник не мешкает и через мгновение зажимает Штефана между своим мощным телом и стеной, холодным кафелем обжигающую обнажённую спину Музиоля. Он и не думает сопротивляться порыву, а лишь тяжело дышит и разглядывает мужчину напротив.  — Ты знаешь, как чертовски хорош в этом всём? — шепчет Николаус прямо в губы коллеге, не забывая при этом пробираться пальцами под резинку чулка, едва весомо кончиками поглаживая гладкую кожу под ней, — но хочешь знать, что больше всего мне нравится?.. Ох, твою мать, ты и ноги побрил…  — Так что же тебе там нравится больше всего, мм? — Штефан сам удивляется собственному игривому тону, он ведь практически мурлычет от удовольствия.  — За то время что работаю здесь, ни разу не видел твоих татуировок, — чужая рука нежно скользит по плечу, обводя причудливые контуры, — они великолепно гармонируют с платьем, — к удивлению Штефана, весьма чуткие пальцы перемещаются на щербатый узор над лифом. Градус напряжения между ними достигает критической точки, от чего Штефан не выдерживает и запрокидывает голову назад, шумно вздыхая: от этого ключицы стали заметнее, что явно приводит Николаса в неистовство. Тонкие губы оставляют влажный след на облюбованной напарником части тела. Дать Нику руководить процессом кажется Штефану хорошей идеей: он не хочет ничего решать, потому лишь обвивает ногой бедро молодого мужчины и невзначай толкает пяткой, намекая на то, что тот мог бы прижаться плотнее. Не слишком изящный намёк был мгновенно растолкован правильно, и Музиоль уже ощущает возбужденный член Николауса, упирающийся в его собственный — от этого в глазах у Штефана на секунду темнеет. Слишком жарко, слишком хорошо — так, что сдохнуть можно! Штефан поддается непонятному порыву и притягивает Ника за коротко стриженый затылок. Чужое сбитое дыхание обжигает его чуть приоткрытые губы. Поцелуй в итоге получается глубоким для первого раза, но обоих это ничуть не смущает, а, кажется, распаляет даже больше прежнего. Музиоль ощущает терпкую сладость колы на своём языке, губы Рихтера, как и весь он сам, теперь для него навсегда будут ассоциироваться именно с этим напитком. Краем глаза мужчина улавливает их бешено целующиеся отражения в замызганном зеркале туалета, на что одурманенный разум реагирует лишь тем, что скрывается где-то на задворках его личности, в самом потаенном, заброшенном углу. Его пугает то, что он не хочет останавливать происходящее безумие, но вместе с тем подобные мысли заставляют кровь бежать по телу быстрее. Сердце Штефана предательски радостно ёкает где-то в горле и одновременно в животе, когда ладонь Ника без какого-либо на то разрешения юрко проскальзывает под подол платья и начинает умело ласкать коллегу через тонкую ткань боксёров. Бескомпромиссно и уверенно — это заставляет Штефана издать низкий практически животный стон в твёрдые губы напротив. Откуда Рихтер знает, как именно ему понравилось бы? Совпадение или все желания написаны у него на лице? — Моя девочка, — шипит сквозь едва слышные жалобные постанывания Штефана Николаус. Музиоль искренне не понимает, какого, блять, хрена происходит, и почему после этой фразы возбуждение только возросло, хотя давно следовало бы навязчивого страстного парня оттолкнуть и вообще избить. Но вместо правильного варианта развития событий, Штефан лишь настойчивей трётся о грубую и шершавую кожу ладони Ника членом. Когда напарник успел пробраться ему под нижнее бельё, он момент как-то, со свойственным ему порой легкомыслием, упустил. Остановиться практически невозможно.  — Поехали ко мне? — мурлычет Ник Штефану на ухо, мочку которого следом нежно целует и оттягивает зубами осторожно за серебряное колечко серьги. И тут Музиоля словно сзади ударяют чем-то тяжелым по голове. Он слишком далеко позволил зайти им обоим. Чем только думал?! Стоит в женском наряде и накрашенный посреди туалета, куда может спокойно заглянуть любой из служащих, и сосётся с напарником, который моложе его настолько, что неловко даже говорить. Безумие чистой воды! Ну ладно, к чёрту это, но позволить увезти себя куда-то там и наломать ещё больше дров? За один вечер того, что он успел натворить, вполне достаточно для угрызений совести и мук едва дышащей морали, и всё это — ещё мягко говоря.  — Николаус, притормози, — Штефан не хочет быть резким, не смотря на очевидное прозрение, напарник ему, тем не менее, весьма симпатичен (это в свою очередь его тоже пугает).  — В чём проблема, Штеф? — крепкие руки бережно держат талию Музиоля, все прелюдии сразу прекращаются, что тут же успокаивает и греет душу Штефана — насиловать его никто ни в коем случае не собирался, — ты хочешь, я хочу, мы не чужие друг другу люди.  — Я… я знаю, Ник, — мужчина растерян, слова точно застревают в глотке, — послушай, не понимаю, что такое вообще сейчас было, — откровенно выдаёт Штефан. Рихтер смотрит на старшего коллегу внимательно, пытаясь прочесть несчётное количество оттенков эмоций проносящихся на его испуганном лице. В больших светло-карих глазах Николауса сквозит понимание и вполне уместная печаль. К Штефану он с самого начала службы, признаться, дышал неровно, а в последнее время так вообще думал, что сойдёт с ума каждый день быть рядом и не иметь возможности выразить чувства из-за страха стать отвергнутым и даже осмеянным. Но Ник мгновенно берёт себя в руки и убеждается тем, что Штефану просто нужно время, и он его даст ему. Неважно, сколько при этом придётся ждать и мягко обхаживать, направлять Музиоля в нужное русло. Сомнения всяко лучше, чем жёсткий отказ и удар увесистого кулака. Может, не всё потеряно?  — Мне всё ясно, — спокойно говорит Рихтер уже на полпути к выходу, — прости, если что не так. Громко хлопнувшая дверь в гробовой тишине заставляет Штефана устало закрыть глаза. В голове у него отныне ужасный бардак. Как он будет всё это разгребать? Музиоль пока не знает и не хочет об этом размышлять, поэтому он неловко и на скорую руку смывает проклятый макияж, чтобы потом практически с армейской скоростью переодеться в привычную одежду уже в кабинете и как можно скорее покинуть участок. Праздник определённо «задался», ничего не скажешь. Обо всём случившимся Штефан подумает потом.

***

 — Рихтер, Музиоль, бегом в конференц-зал! — рявкает в коридоре явно взвинченная Эрика, даже не заглядывая к ним в кабинет. Штефан нехотя кидает какой-то окончательно испорченный листок бумаги, которым всё это время обмахивался, на заваленный грудой точно таких же бестолковых документов стол. Уже две недели стояла невыносимая жара, да ещё как назло сломался допотопный кондиционер. Единственное в кабинете окно они с Рихтером разумно решили не открывать, чтобы не пускать в тесное помещение помимо раскалённого солнцем воздуха ещё ужасный смог и пыль с улицы. Участок, разумеется, располагался у самой загруженной автомобилями дороги во всем городе. А как иначе? Мужчина поднимается с офисного стула, жесты ленивые и неловкие. За всё время сидения чёрная форменная рубашка с коротким рукавом успела противно прилипнуть к спине, по которой уже градом бежит пот от, казалось бы, простого телодвижения.  — Херово выглядишь, — флегматично заключает Николаус, который, в отличие от него, Штефана, уже успел дойти до двери.  — Ты не лучше, — вполне предсказуемо огрызается в ответ Музиоль, глядя на красное, покрытое бисеринками пота, лицо напарника. Но реакция тоже какая-то вялая и кислая, как вся атмосфера вокруг. Уже в дверях Рихтер придерживает для него дверь, пропуская вперёд, этот жест, несмотря на плавящийся от зноя мозг, не ускользает от цепкого внимания полицейского. Приятно. Глупо и приятно. Он даже позволяет себе на мгновение по-доброму ухмыльнуться. Ставшую за столько времени знакомой лёгкую поступь и тяжёлое от погодных условий дыхание рядом, Штефан упрямо старается не замечать на протяжении всего пути до собрания. И всё же, коварное сознание, раздражённое внешними неприятными факторами, назло хозяину подкидывает яркие, словно стёкла в калейдоскопе, обрывки воспоминаний. Именно это дыхание он ловил собственными губами тогда, в туалете. От подобной мысли становится намного жарче, если это вообще возможно, и в то же время Штефан явно ощутил фантомный холод того самого кафеля спиной. Он позорно сдаётся и бросает беглый взгляд на Рихтера, идущего по правую руку. Тот выглядел отлично, как бы Музиоль ни рычал. Пара пуговиц сверху расстёгнуты, являя жадным глазам незагоревшую кожу под формой. Штефан с щемящей где-то внутри грустью наблюдает за плавным переходом светло-бронзового оттенка на его шее в нежно-молочный чуть ниже острых ключиц. Хочется выть от бессилия: Николаус всё-таки упрямо продолжает волновать его, как бы Музиоль от него ни пытался отстраниться — как физически, так и ментально. Мощные кулаки сжимаются так, что ногти до боли впиваются в кожу. Он обещал себе больше не думать о Рихтере в подобном контексте и уж тем более так нагло и недвусмысленно не разглядывать его.  — Да не бесись ты так, я уверен, что это снова какая-нибудь чепуха на несколько минут, — пытается приободрить коллегу Николаус, неправильно растолковав его агрессивный вид. Штефан мельком цепляется глазами за широкую белозубую улыбку напарника и не знает, чего желает больше: то ли выбить ему эти жемчужные ровные зубы, то ли сморозить любую дурацкую шутку, чтобы улыбка на его лице задержалась как можно дольше. Такой контраст пробуждает в Штефане очередной всплеск трудно контролируемых чувств, злость на самого себя жжёт внутренности. Надежда сесть отдельно от Рихтера испаряется без следа, когда они заходят в зал для совещаний. Все успели собраться за длинным столом и специально оставили для них два места. Рядом. Штефан принимает свою участь покорно, как осуждённый — смертную казнь. Он честно хочет сосредоточиться на том, что говорит комиссар, но внимание, ошалевшее от близости с Ником, ни в какую не соглашается на мысленные уговоры переключиться на важную новость. Николаус же наоборот будто бы забыл о существовании коллеги полностью. Это бесит. Штефан чувствует себя жалкой первокурсницей, которую будучи пьяной в стельку зажимали на какой-нибудь тусовке в кампусе, а после этого нагло кинули, традиционно пообещав перезвонить. «Ты идиот, Музиоль. Сам его отшил, теперь ноешь. Или же правильно сделал, что отшил?» — предательская мысль последних нескольких недель опять напоминает Штефану о событиях в канун нового года. -…название клуба — «Паутина», — раздражённо заканчивает речь комиссар. Штефан думает, что не сиди он сейчас, возможно, ноги у него бы подкосились. Во рту резко становится сухо, а горло сжимает чья-то жестокая невидимая рука. Полицейский переводит взгляд на Рихтера и начинает понимать — тот в курсе, о каком клубе речь, и он напуган не меньше.  — Что происходит?  — Ты не слушал? Срочный приказ из мэрии, берём клуб сегодня ночью.  — Насколько я знаю, — Штефан старается игнорировать выражение искреннего любопытства на лице Ника, — хм, слышал я, ничего особенно незаконного нет: наркотики и проституция — вполне обычное дело, если бы мы за это каждый ночной клуб так брали…  — Дело не в этом, — перебивает в полголоса напарник, пока они выходили с собрания, — поступила информация, что там не просто шваль очередная ошивается, как это бывает, там кое-кто поважнее отсиживается.  — Ты имеешь в виду…?  — Да, Штефан, именно об этих людях идёт речь, ты правильно меня понял.  — Значит, старые друзья… — задумчиво тянет Штефан. Когда ты детектив на службе в полиции, то рано или поздно ты сталкиваешься с местной мафией, которую трогать ни в коем случае нельзя, иначе уволят и это — самый наилучший вариант развития событий из всех возможных. Штефан — ноги полиции, в основном он работает на улицах города, пребывание в самом участке для него и Рихтера раньше было редкостью. Так что с каждым из «особенных личностей» Штефан встречался лицом к лицу, и даже пару раз имел некоторые неприятности из-за них же. Прикрывать их задницы ему тоже приходилось, но об этом он отчаянно не хочет вспоминать. У Штефана вообще слишком повышено чувство долга и честности в плане работы, и покрывать чьи-то замаранные в преступлениях руки для него было равносильно ранам, которые пусть и заживают, но, тем не менее, временами болезненно ноют, не дают спокойно жить и спокойно спать по ночам. Теперь же власти города явно заимели разногласия с мафией, скорее всего ими опять окажутся делёж территорий и сфер влияния, а страдают простые жители города. Хотя, наверное, сложившаяся ситуация к лучшему. Правосудие, в понимании Музиоля, так или иначе, приходит ко всем преступникам. И он, Штефан, с великой радостью поспособствует его скорости.

***

Последние полчаса участок напоминает встревоженный пчелиный улей, где все эти достопочтенные полицейские, отожравшие необъятные животы, то и дело, задевают своими потными и огромными телесами злого, как самого чёрта, Штефана. Коллеги нервно носятся из угла в угол, потому что каждый из них совершенно позабыл, что такое настоящая работа копа. И эти люди должны идти на операцию? Штефан отмечает для себя, что неплохо бы поднять вопрос о возобновлении спецподготовки, а то его сослуживцы совсем расслабились. С комиссаром он обязательно поговорит об этом после облавы.  — Штеф, держи, — Ник протягивает ему бронежилет, сам он уже был полностью готов. Влажные от выделившегося в кровь адреналина пальцы никак не хотят слушаться, когда он неловко возится с застёжкой на плече, надетого поверх так же являющейся частью формы стрейчевой водолазки жилета.  — Дай помогу, — Рихтер мягко накрывает тёплыми ладонями дрожащие от напряжения пальцы Штефана, успокаивающе поглаживая, а потом отстраняет от проклятой застёжки. На взгляд Штефана, этот невинный жест был откровеннее чем, например, если бы Николаус разложил его прямо здесь и трахнул на глазах у всех. От этой мысли у Музиоля, кажется, кружится голова, перед глазами мелькают чёрные пятна, а с потрескавшихся губ срывается достаточно громкий вздох, на который Рихтер реагирует молниеносно — и Штефан даже не успевает удивиться. Всё как в тумане, его резко хватают за рукав водолазки и тащат сквозь шум и гам вокруг в сторону подсобки, где грудой, словно какой-то мусор, свалена отжившая своё экипировка. Именно в ней часом раньше они всем участком и копались, выискивая хоть что-то пригодное для операции. Стоило ли после всего этого говорить, что с финансированием со стороны государства дела обстоят не просто, а очень плохо? Штефан отчётливо понимает, что его мозг подкидывает ему целую кучу ненужной и бесполезной на данный момент информации в откровенно жалких попытках защититься. Музиоль тут же выдает приходящие данные шокированному его неожиданной болтливостью Рихтеру. Церемониться — это явно не то, что входит в планы напарника, так как всё в той же самоуверенной манере он тянет Штефана к себе за горловину формы для поцелуя. В отличие от прошлого раза происходящее не настолько сумбурно и страстно, как могло бы показаться с первого взгляда. Штефан где-то на периферии сознания улавливает мысль, что они ведь оба шли к этому на протяжении всего дня. Он сам скорее проявил больше инициативы — дал Нику повод. Они целуются только губами, ровно до того момента, как Ник, осмелев, игриво кусает Штефана. Изголодавшись по чужому искреннему вниманию за все эти долгие месяцы, мужчина сдаётся на волю напарника сразу же, с позорным удовлетворением ощущая как горячий язык умело ласкает его собственный. Ему стыдно за то, что он опять спровоцировал Николауса на всё это безумие, нарушая данные самому себе обеты, но поцелуй так сладок и…  — Штеф, довольно играть со мной, — оторвавшись от ставших ярко-алыми губ Музиоля, шепчет Ник, — ты ведь прекрасно знаешь какие чувства я испытываю по отношению к тебе, и я вижу твоё неравнодушие ко мне. Почему бы нам не начать нормально встречаться? Без всяких пряток по углам. Разумеется, Штефан всегда был в курсе особенного внимания к своей персоне исходящего от Рихтера, но упорно раньше не желал этого замечать, сваливая на то, что молодой мужчина просто хочет чему-то научиться на службе. А теперь же всё перевернулось с ног на голову. Он так отчаянно хочет сказать «я согласен, давай попробуем», что выражение его лица меняется с удивлённого на ужасно жалобное. Но нет, как бы Штефан ни хотел перейти эту ставшую практически призрачной грань между ними, всё это слишком рискованно и не стоит того. Идея как-то осторожно увильнуть от прямого ответа начинает казаться ему кощунственной, когда мужчина встречает упрямый и честный взгляд Ника. Нужно сказать как есть прямо сейчас.  — Рихтер, послушай, какие отношения? Я женат, уходить из семьи не собираюсь, по крайней мере, в ближайшее время я к этому не буду готов. Ты очень молод и ещё только строишь свою карьеру, зачем тебе такие неприятности в виде меня? Долго держать всё в секрете мы не сможем, а если открыться, то о продвижении по службе ты сможешь потом разве что только мечтать. Оно не стоит того, друг, поверь, — как на духу выпаливает Штефан.  — Какого чёрта ты тогда всё это делал? От тихо разочарованного тона Рихтера Штефану хочется провалиться сквозь землю. Лучше бы он скандалил и всячески выплёскивал своё негодование на него. Ведь он заслужил.  — Мне тяжело сдерживаться, я думал что смогу, но нет, — после недолгой паузы Музиоль продолжил, — я считаю, что завтра тебе стоит обратиться к комиссару за тем, чтобы тебе сменили напарника.  — Это приказ?  — Иначе это сделаю я, Ник. Штефан с горечью наблюдает за нахмуренным лицом Рихтера, обдумывающего его слова. В личной жизни Штефана ещё никогда не было настолько тяжёлого момента, возможно, это потому, что и чувств таких сильных он не испытывал до этой минуты. На душе становится гадко и паршиво от собственной, невесть откуда взявшейся, трусости перед преградами, и от того, что он вполне мог бы стать наконец-то действительно счастливым. Но не стал.  — Прости меня, очень прошу.  — Ты просто струсил, ты в курсе, Штеф? — холодно бросает ему Николаус, — ты не спрашиваешь меня, что, возможно, я как раз и хочу рискнуть всем. Так вот, я бы рискнул, знай это. Молодой мужчина отстраняется.  — И, тем не менее, будь осторожен на задании, я всё же переживаю за тебя.

***

Оружие приятно греет ладони, когда Штефан в первых рядах уже готовится штурмовать клуб. Он давно не чувствовал себя настолько уверенным. Чёрная водолазка скрывает узнаваемый узор тату, а отросшая борода — лицо. Но дело вовсе не в этом. Рот Штефана на долю секунды искажается яростным оскалом белоснежных зуб, прежде чем он одним чётким ударом ноги вышибает дверь чёрного входа. Дверь с жалобным скрипом сваливается с петель, по которой, безжалостно оставляя пыльные следы от кирзовых сапог, пробегает отряд полицейских во главе с Музиолем. Из успокаивающей темноты летней ночи они попадают в настоящий хаос. Визги манерных мужчин и ледибоев, мгновенно растерявших весь свой привычный лоск, оглушают. Штефан с хищным удовлетворением наблюдает, как один из сослуживцев за откровенное неподчинение правоохранительным органам практически швыряет на пол одну из местных весьма борзых «дамочек». Он даже помнит эту суку: очередной насмехающийся над ним месяц назад, старожил этого заведения. «А теперь тебе смешно, тварь?» — думает с оправданным злорадством Штефан, когда грубая подошва сапога впечатывается в мягкий бок обтянутый дорогим тёмно-синим кружевом. По всей видимости, эта тупая дрянь имела неосторожность покрыть матом Эльке. Он, в принципе, мужик безобидный, но когда слышит нецензурную брань в свою сторону, звереет прямо-таки на глазах. Поэтому делай, как тебе говорят, и всё пройдёт относительно спокойно. Но нет же, им, очевидно, захотелось собрать приключений на наряженные пижонские зады. Ничего, они их обязательно получат. Штефан лично за этим проследит. Клуб мерцает разноцветными сияющими пятнами — это сильно отвлекает от поставленной задачи. Штефан ищет глазами то, что могло хотя бы отдаленно напоминать выключатель, и находит. Ну, как находит… дёргает за один единственный кабель свернувшийся клубком словно змея у маленькой сцены. Музыка тут же смолкает и раздражающие огни тоже исчезают. Так определённо лучше.  — Штеф, мы проверили каждый угол, никого, — сообщает Рихтер, слегка запыхавшийся. В чёрном, очень неудобном стоит заметить, наушнике шуршат помехи, на что Штефан не сдерживает желания закатить глаза. Будь это действительно серьёзная операция, например, по захвату террористической группировки, она давно бы была провалена с треском. Еще бы: с таким-то устаревшим снаряжением не нужно быть большим умником, чтобы предсказать подобный исход. «М, вы проверили всё?» — Штефан наконец может расслышать свой позывной, произнесённый голосом злого, как сам Сатана, комиссара. Он надеется, что микрофончик, приделанный наспех к бронежилету, работает исправно. Иначе новая волна агрессии от начальства выльется на него уже завтра утром в участке, и как пить дать, не видать ему после такого премии, а он ведь Марте обещал. Подводить её хотя бы такой вот мелочью Штефану после всего, что происходило в его личной жизни за последние недели, ужасно не хочется. «Так точно сэр. Всё чисто», — кратко выдаёт в ответ полицейский. Дальше через маленький динамик в ухе Штефана звучит что-то крайне неприличное. Хвала небесам, маленький кусочек черного пластика, нашпигованный электроникой, в очередной раз зашипел, и Штефан имеет счастье не расслышать детальные и красочные описания, куда и как бы глава отдела запихал дубинку не пойманной банде. «М, сворачивайте этот цирк, а этих клоунов разряженных в участок, может, кто-нибудь что-нибудь да знает. А будут сопротивляться, выбейте из них всю дурь. Ясно?!» — рычит комиссар. Штефан хорошо представляет перекошенное ненавистью ко всему сущему лицо начальника. Тот наверняка разжевал в труху сейчас свою крепкую сигару, и готовится закурить новую. Опять завтра будет за сердце хвататься и пить пачками обезболивающее. «Так точно, сэр» «Хорошо» Штефан вынимает надоевший наушник и улыбается слишком счастливо. Ему фактически развязали руки. Пусть полицейский никогда за рамки дозволенного не заходил, сегодня он немного оторвётся, так сказать. Эти «принцессы» отныне в его царстве, где лишь Штефан будет решать за них все — даже то, имеют ли они право чихнуть в его присутствии. «Чую, будет весело» — думает Музиоль, засовывая пистолет обратно в кобуру.

***

В замызганный жестяной умывальник в углу камеры мерно капает вода. Кристофу кажется, что уже прошла целая вечность с тех пор как он слышит этот тихий, равномерный и оттого так бьющий по нервам звук. Кажется, что с каждой новой каплей в его темя вбивается еще один, покрытый ржавчиной, старый гвоздь. В камере грязно, полно народу и воняет кислым, давно немытым телом от расположившегося тут же мертвецки пьяного бомжа. Шнайдер, пришедший в себя после то ли сна, то ли обморока, снова опирается коротко стриженным затылком об стену и пытается выпрямить затекшую спину. Затем, оглядев все тот же унылый, порядком надоевший пейзаж, опять закрывает глаза и старается не замечать всего, что творится вокруг. На коленях лежит помятый и растрепанный белокурый парик. Сам того не осознавая, Кристоф с тоскливой жалостью перебирает уже испачканные чем-то серым локоны и думает, что, может быть, еще удастся его восстановить?.. Он особо на это не надеется, но хочется занять уставший мозг хоть каким-то мыслями, чтобы отвлечься. Стоил парик очень даже ощутимо, как, впрочем, и все сценические костюмы большинства из действительно артистов «Паутины»: парней, ставивших номера, по-другому называть было просто нельзя. У заведений, подобных «Паутине» всегда были, есть и будут проблемы с законом. Разумеется, ни один ночной клуб не обходится без наркотиков, проституции и различного рода других, не самых допустимых законом, развлечений. Пусть руководство клуба все вышеперечисленное отрицает, сомнений давно нет и быть не может: оно есть, присутствует и приносит немалый доход. А все эти… проблемы с легитимностью — просто видимость, потому что улаживаются они всегда относительно быстро, относительно просто и относительно дорого. Но решаются же?.. Вот и теперь — для видимости клуб, скорее всего, прикроют недели на три, персонал отправят в вынужденный неопределенный отпуск без сохранения зарплаты, а затем, как только все жаждущие и требующие удовлетворятся, вывеска «Паутины» снова зажжется таким знакомым красным неоновым светом. «Паутина» — не исключение, а всего лишь еще один пример, подтверждающий общую механику взаимодействия властей с любой другой организацией в городе: подмажь, подсласти в нужной мере и живи себе спокойно до следующего раза. Сколько прошло часов? Пять? Шесть? Очень хочется, чтобы все окружающие заткнулись и сидели спокойно, особенно группа тех плечистых, аляповато накрашенных проституток (проституток, Кристоф знает наверняка), что толпятся у самой решетки. Манерно завывая на разные голоса, они по очереди или хором пытаются привлечь внимание дежурного полицейского, что сидит напротив камеры, смотрит ночные новости и угрюмо пьет третью кружку кофе за эту ночь. — Сладкииииииий! Ну, открой! Мы ничего плохого не сделали, ну же, пупсик! Будь лапочкой, чего тебе стоит? А мы тебя отблагодарим всяко разно! Шнайдер зло думает, что именно из-за таких вот личностей общество, хоть и порядком эволюционировавшее за последний десяток лет, с опаской и плохо скрываемым презрением относится к любому представителю ЛГБТ. И именно из-за таких к геям относятся почти с суеверным отвращением, нарочитой грубостью и небрежностью — как к парнокопытному скоту. «Пупсик» то и дело раздраженно посматривает на взывающих к его совести поверх дежурной стойки и делает вид, что не слышит. Хорошо ему, — думает Шнайдер, — у него хотя бы есть что-то, чем можно утолить жажду: прихлебывает то и дело из кружки. Кристоф сглатывает: пить хочется до одури, а воды почему-то не дают. Ноги зудят от непомерно высоких каблуков — впрочем, он всегда может их снять, растереть онемевшие от напряжения икры как только дискомфорт станет совершенно нестерпимым. Спустя несколько минут Шнайдер снова проваливается в спасительное забытье. В чувство его приводит противный дребезжащий звук металла: по узкому коридору с камерами временного содержания идет полицейский и с грохотом ведет жезлом по прутьям решеток. Через миг в камерах начинается полный гвалт: люди кричат, матерят копа на чем только свет стоит и стонут. Для Кристофа какофония звуков тут же сливается в один большой, спозаранку разбуженный, зоопарк. Высокий, крепко сложенный коп останавливается напротив их камеры и, неприятно лязгая замком, со скрипом открывает дверь. — На выход, голубки, — раскатистый баритон заполняет пульсирующий болью череп Шнайдера изнутри, — оформим всех как полагается, а потом некоторых отпустим. Если кому повезет. Уставшие ждать, измученные люди толпятся у выхода, толкаются, и в камере постепенно становится свободнее и даже как будто легче дышать. Небольшая группа полицейских по очереди конвоирует задержанных в большое помещение в конце коридора. Кристоф все так же сидит на скамейке в углу камеры, тупо уставившись на свои босые ноги в уже порванных чулках. — Тебе, красотка, персональное приглашение выписать? — когда Шнайдер поворачивает к нему лицо, то видит, что коп неприятно ухмыляется. В одной руке у вставшего Кристофа зажаты туфли, в другой — совершенно уже потерявший форму парик. «Главное — стараться быть спокойным и не вестись, не поддаваться на провокации, оскорбления, на....» Звук хлесткого удара разрезает воздух, а по правой ягодице расползается боль. Этот ублюдок хлопнул его по обтянутому красным гипюром заду. «Убью, сука», — моментально проносится в измотанном этой ночью мозгу, но затем разум практически мгновенно берет верх, и Шнайдер понимает, что этот засранец действительно провоцирует его на нападение на «полицейского при исполнении», да еще и без свидетелей со стороны обвиняемого — потому что в камере Кристоф остался последний. Шнайдер оборачивается, молча и тяжело смотрит на служителя порядка — прямо в его наглые зелено-карие глаза. Густая темная борода закрывает почти половину лица, но… Шнайдер узнает его практически сразу: в мозгу весело звенит «Bon! Bon!»

***

— Штукатурку с рож смываем и по одному к стене. Устроим вам экзотическую фотосессию! — голос колдующего со штатным стареньким цифровиком Штефана сквозит не издевкой, а удовольствием и предвкушением еще большего веселья. В этом Музиолю нет равных — оскорбить или поставить на место совершенно приличными и вроде бы вежливыми словами он мог всегда и при любых обстоятельствах. Уже тише — так, чтобы было слышно ему одному, Штефан добавляет «крошки». А вон и этот длинноногий в красном платье. Как он только ходит на таких огромных каблуках?.. Музиоль с содроганием вспоминает собственное чувство неуверенного балансирования, и то, каким далеким казался асфальт с высоты каблуков той ночью. Еще несколько хмурых, явно чем-то недовольных, полицейских присутствуют в комнатенке, где у семи таких же замызганных умывальников, чертыхаясь, топчутся парни: они пытаются снять сложнейший и дорогостоящий грим при помощи одного только мыла и еле теплой воды. «Уроды моральные», — наверняка думают внушительного вида стражи правопорядка, наблюдая за творящимся у умывальников беспорядком. «Бездарности и уроды» — с грустью думает Шнайдер, наблюдая за полицейскими с противоположного конца комнаты: он решил, что от них лучше держаться подальше. Как знать, может его красное вызывающее платье действует на раздраженных и таких же уставших копов как тряпка на быка, а, может, его старый знакомый решил постараться сделать его ночь в участке незабываемой, и все основное веселье только впереди. Ведь это — искусство, это театр, это талант. И образ каждого парня здесь тщательно продуман: от мельчайшей детали костюма, крохотного, почти незаметного «фирменного» жеста или интонации до непосредственно самого номера — все это выстрадано, если хотите, долгими днями и ночами оттачивалось и, наконец, было преподнесено зрителю. Здесь же все наоборот, как в кривом зеркале: для полицейских они — мусор, бездарности и опустившаяся часть общества. Дно. Именно они — обитатели и посетители «Паутины». Здесь все извращенно, нечестно и неправильно. И искусство вместе с талантом утекают грязным водоворотом в разверзнутую зловонную пасть канализации. Штефан молчит и наблюдает за пестрой публикой со своего места у штатива. Ему интересен сам процесс обратной трансформации. И сейчас, глядя на первых отмытых «преобразившихся», он с трудом сдерживает злорадный хохот — до того нелепо смотрятся мужские головы с размазанным макияжем на этих напомаженных, местами даже походящих на женские, туловищах. Как будто не в меру расшалившийся ребенок открутил головы своим Барби и их Кенам и взял да и поменял местами. Когда журчание воды затихает, Музиоль начинает по списку выкрикивать в мерно жужжащей шепотом комнате имена, заносить номера, присвоенные задержанным, в протокол и делать мгновенные фото для заведенных дел. «Один краше другого», — с удовлетворением думает он, то и дело нажимая на кнопку камеры. Затвор стрекочет, очередь движется. С удовольствием отмечает нескольких тех, которые смеялись над ним в клубе. Он узнал и заприметил их еще в «боевом раскрасе», запомнил. Он устроит им приятную жизнь «по мелочи», теперь за ними будут пристально следить — не только его каре-зеленые глаза и вездесущая рука закона. Закон в лице Штефана не упустит ни малейшей возможности: он будет мстить порционно — то тут, то там штрафы за парковку, то превышение скорости вдруг и неожиданно, а то еще чего придумает. Местью нужно наслаждаться долго и со вкусом — крошечными кусочками. — Кристоф Шнайдер! — высокий парень в полупрозрачном красном платье неохотно отделяется от стены, медленно и неслышно идет в его сторону и становится туда, куда положено. Штефан ухмыляясь разглядывает его поверх видоискателя фотоаппарата. Так вот он какой, значит. Вот она, какая Фрау — растерявшая свою невозмутимость и лоск, а, может и уверенность заодно со «звездным» статусом. Музиоль встречается с Кристофом взглядом и понимает: он во всем не прав. Фрау все еще там — в нем и вокруг него, несмотря на преображение. Не полностью смытая водостойкая тушь неопрятным пятном легла под глазами, матовая помада ярко-красного «голливудского» оттенка неровной кляксой расползлась по тонким губам, взгляд покрасневших воспаленных глаз усталый, безразличный ко всему и потухший. И Штефан мгновенно понимает, что Кристоф его тоже узнал. У него красивое, чуть вытянутое лицо, а тело он отметил еще при первой встрече. Вспышка заставляет Кристофа вздрогнуть. Стоп, снято!

***

В восемь утра Кристоф стоит на ступеньках полицейского участка и зябко ежится, оглядываясь по сторонам — в одной руке рабочие туфли, ремешки которых он зажал в кулаке. Самым унизительным из того, что с ними проделали в участке было то, что писать в бумажный стаканчик пришлось на глазах у нескольких полицейских — хорошо, что еще к стене отвернуться дали. В целом, ему повезло — экспресс-тест на основные виды наркотиков оказался отрицательным — вот его и отпустили, и даже любезно дали позвонить. От голода и усталости он готов упасть прямо тут, не то чтобы добираться домой на другой конец города — да еще в таком виде. Он морщится на яркий свет солнца, а на озябшие плечи вдруг ложится чья-то теплая куртка. Оглянувшись через плечо, Шнайдер видит встревоженное лицо Пауля. Ландерс ни о чем не спрашивает, молча доводит Шнайдера до машины — маленького синего седана, открывает заднюю дверцу и Кристоф, бросив туфли и парик тут же — на пол салона, забирается внутрь, затем накрывает голову курткой и засыпает сразу же, как только щека касается шероховатой обивки заднего сиденья. Снов он не видит.