Голубая Орхидея

[Пользователь Frau приглашает вас в приват-чат] [отклонить] [Пользователь Frau приглашает вас в приват-чат] [отклонить] [Пользователь Frau приглашает вас в приват-чат] [принять] Вonbon: неужели, дорогуша, отошёл после участка? Frau: отомстил и рад, да? Вonbon: принцессе не понравилась её опочивальня? Ахах приятного мало, согласись? зато мы квиты, милый Frau: ахахах, смешно. У тебя шутки такие ж нелепые, как весь ты, сладкий Вonbon: нелепым был ты на фотографии, дорогой Bonbon: храню её на память;) Frau: а ты — в платье и c хуево намалеванной рожей. Что ж тебе еще остается — как только на фотки дрочить, лузер Вonbon: о нет, мне остается лишь напоминание о маленькой победе;) Frau: АХАХАХАХ и не напомнишь в чем она заключается-то, твоя ебучая победа? Вonbon: в том, что нужно ставить на место таких принцесс как ты, милый. Не очень ты был борзым, когда всю ночь просидел с проститутками:) Frau: я с ними каждую ночь бок о бок сижу, чтоб ты знал, так что впечатление не ново)), но я хотя бы с ними не общаюсь так тесно, как ты:D Вonbon: очень громкие особы Frau: ага, а еще бывают не очень чистоплотными. Так что я б на твоем месте пошел проверился. Вonbon: если только проверку у врача оплатишь мне ты, всё-таки ты к этому непосредственно приложил руку… Ох, погоди-ка, думаю что с деньжатами у тебя как раз таки будет туго, сегодня подписал бумажки на продление так называемого «карантина» в вашем клубе. Боюсь зарплаты тебе ещё долго не видать. Frau: недели две, не больше)) не ты первый, не ты и последний строишь из себя хозяина мира. А на деле ты кто?.. Рядовой коп. Так что полегче с понтами, мужик. Frau: тебе вообще не надоело?.. будешь дальше махаться как девочка? Вonbon: и вообще чего тебе пришло в голову мне написать. В этот раз не все так просто Frau: природное любопытство. Вonbon: Заинтриговал, признаться Frau: да ну? Вonbon: и такое бывает Frau: ладно, проехали что ли?.. или ты теперь дуться будешь всю жизнь?)) Вonbon: да вроде как ты заметил уже и не дуюсь, говорю ж квиты… Frau: ааа, а говном покидаться — это так, часть натуры?)) сложной и поэтической Вonbon: честно? да:D вспыльчивость она такая… Frau: темпераментный мужик. ахахаха. Звать-то тебя как, Отелло? Вonbon: Штефан. Признаться ты меня удивил тогда в участке. Под гримом ожидал совершенно иное лицо Frau: Какое же, Штефан?))) Вonbon: не такое… мужественное? Frau: ну тот факт, что мне нравятся мужчины, не делает меня женщиной, а? Вonbon: дело не в этом. Твоя манера общения делает тебя менее мужественным Frau: как дела вообще? ну ты же понимаешь о чем я Вonbon: не совсем… Frau:? насмотрелся и бодрым шагом решил вернуться в гетеролагерь? Вonbon: не совсем хорошо, точнее вообще никак Frau: я сейчас включу режим прорицателя и угадаю: и хочется, и колется, и вроде есть с кем, а совесть не позволяет Вonbon: как… как ты это делаешь? Frau: я вообще тот еще прорицатель. А если честно — у меня лет в 15 та же история была. Так что привет, вливайся Вonbon: может ещё чего-нибудь нагадаешь мне?;) когда тебе ближе к пятидесяти., то все, как выяснилось, несколько сложнее Frau: понимаю- устои, привычки, традиционность, все дела) ну, а ты меня спрашивай, а я тут натру свой кристальный шар, вижу, загадочность к тебе возвращается — значит пациент скорее жив, чем мертв Вonbon: если назреет важный вопрос я теперь буду знать к кому обращаться;)А загадочность… в последние дни её слишком много Вonbon: огребаю по полной за свою треклятую загадочность по отношению к другому человеку Frau: а вариант поддаться желаниям не катит. не?)) ты же законопослушный отец семейства, правда? Вonbon: поддаться никак, он в первую очередь пострадает от этого, я не могу допустить чтобы с ним случилось, то, что может случится, если я пойду на поводу своих желаний. И семья, да… Frau: я с такими случаями, как у тебя, не сталкивался в своей среде. Так что я тут хорошего не насоветую. Вonbon: Я-то могу все уладить, возможно — для себя, но никак не для него. И он ещё не может представить всех последствий от своего выбора, слишком молод Frau: Ты что, совращаешь ребенка?.. Вonbon: нет, не ребёнка)) напарник, не так давно поступил на службу, всё ещё впереди Frau: прям от сердца отлегло)) Вonbon: так что всё слишком сложно и не стоит того Frau: ну, раз сложно, то и правда не стоит. :) потом будешь жалеть, а сломанного настоящего не вернуть. Вonbon: лучше я буду жалеть, чем парню жизнь сломаю Frau: ты всегда такой замороченный? готов поспорить, что этот парень сам к тебе полез. На 20 евро Вonbon: опять угадал. Я тебе должен Frau: где там мое баблишко?))) я теперь безработный же! Вonbon: но полез он с моей подачи… Но ладно, двадцатка твоя: D будет, как-нибудь при встрече Frau: договорились ;) [Пользователь Frau покинул чат] [Пользователь Bonbon покинул чат]

***

Спустя месяц довольно регулярной беззаботной болтовни в чате Музиоль ловит себя на мысли, что парень-то, в общем, не плохой. Во всяком случае, оказался сильно попроще, чем в первый раз — или это он нарочно напустил ему пыли в глаза, осторожничал?.. Дома все та же рутина, а теперь еще и Марта взъелась на него окончательно — дался ему этот интернет, «бесцельная трата времени» и «лучше бы детьми занялся». Болтать с Кристофом в чем-то даже приятно — с ним можно поделиться тем, что жене он давно рассказывать перестал — проблемы на работе ей уже давно неинтересны. Всем людям, как думается Музиолю, неинтересно выслушивать жалобы и нытье. Да он и не ноет — просто накопилось, достало, перегрело. Вonbon: а ты встретиться не хочешь? Фрау довольно долго (по своим обычным меркам) не отвечает — наверняка Шнайдер взвешивает все возможные «за» и «против» такой вот вторичной развиртуализации. Музиоль уже начинает рассеянно рассматривать интерьер комнаты — сейчас, подождет еще минутку, и все будет уже ясно — на нет и суда нет. Frau: да, почему бы и нет:) Вообще-то, первые две встречи в реале вызывают у Кристофа не совсем приятные воспоминания и ощущения, но что — вечно что ли им занимать его воображение? Думается Шнайдеру, что занятое место можно употребить для чего-то более приятного. Чем черт не шутит? Телефонами Шнайдер обменяться отказывается — вместо этого они просто договариваются о дне, месте и времени. Так все же надежней.

***

В маленькой кофейне неподалеку от центра города народу после обеда практически нет. Прогретый за день воздух сухой, теплый и наполнен тишиной. Штефан сидит за столиком и думает, что еще чуть-чуть, и его от волнения вырвет вот этим самым чудесным бисквитным пирожным с воздушным кремом и вишенкой, которую он, разумеется, съел первой. Сам не зная почему, он пришел задолго до назначенного часа — просто чтобы осмотреться, успокоиться, быть первым и, как ему казалось — оттого имеющим больше прав на это место, приготовившийся к обороне. Наверное, это какой-то животный механизм, заложенным в наши гены много тысяч лет назад — самец, который захватывает территорию первый, становится ее безраздельным хозяином. Вернее, ровно до тех пор, пока более сильный, умный, молодой и хитрый не вытеснит его оттуда — силой или обманом — неважно. Хотя, может быть, это просто профессиональная привычка владеть ситуацией по максимуму — всего и делов. Когда до встречи оставалось меньше получаса, Музиоль наконец изучил меню досконально и сделал заказ — уж если убивать время, то убивать его со вкусом. Вкус, кстати, был отменный — и внутри у Штефана чуть-чуть расслабилось, хотя он сам старался убедить себя, что абсолютно спокоен, даже несколько равнодушен, а сладкое, которое он поглощал всегда с удовольствием и особенно — в моменты большого напряжения, тут совершенно ни при чем. Получалось не очень. Кристоф самую малость опоздал, и когда он, немного запыхавшийся, наконец вошел в кофейню, Музиоль его не увидел. Он его почувствовал, все так же не отрывая сосредоточенного до крайности взгляда на жалких остатках пирожного, которые он увлеченно ковырял крохотной десертной ложечкой и размазывал по блюдцу. Кристоф же наоборот — увидел Штефана почти сразу же — когда замер у двери и обвел взглядом немногочисленные пустые столики и, когда глаза наткнулись на темную, едва видную за перегородкой, макушку, бодрым шагом направился к столику у окна почти у самой двери в кухню — несмотря на то, что кофейня в этот час чаще всего пустовала, Штефан все равно выбрал столик подальше от людских глаз. Прозорливо. «Интересно, что им двигало?» Первое, что увидел Штефан, были кроссовки. Темно-синие кроссовки сорок второго размера с голубыми шнурками, завязанными так, что кончиков не было видно — среднего ценового сегмента, но лучшие в своем диапазоне — такие, вроде, с «умной пеной внутри», которая амортизирует при больших нагрузках, особенно при беге. Казалось бы, никому не нужные в данной ситуации детали и мелочи автоматически поставлял натренированный мозг Музиоля, и его профессиональная, крепко выдрессированная, наблюдательность. Кроссовки подошли совсем близко к его столику, остановились и замерли. Взгляд Музиоля медленно двинулся вверх, и в кроссовках обнаружились бесконечные ноги в светло-голубых джинсах, чуть выше — видавшая виды футболка, поверх футболки — худи цвета хаки, лямка темно-коричневого рюкзака на правом плече и… собственно сам Кристоф. Немного раскрасневшийся от быстрой ходьбы (или бега?), и, что самое удивительное — по-видимому, он рад был его видеть. Вот те на. Видимо, отразившееся на лице удивление Штефан спрятать не успел, и Шнайдер широко разулыбался оторопевшему Музиолю, протягивая руку: — Привет! Штефан несколько долгих секунд так и сидел молча, замерев и уставившись на возвышающегося над ним Кристофа, а затем опомнился, нервно привстал, отчего стул с противным звуком пополз в сторону, а сам Штефан больно стукнулся бедром об столик — и тоже протянул руку. Рукопожатие получилось неожиданно крепкое, мужское, не слишком долгое и не слишком короткое. В самый раз. Все еще улыбаясь, Кристоф бросает рюкзак на соседний со Штефаном стул, снимает худи и плюхается на стул напротив с долгим усталым выдохом. — Долго ждешь? Я опоздал, наверное, да? Который час? — Штефану кажется, что его задавило вопросами — один другого проще и обычней, как будто они знакомы уже сто лет, и нет между ними того напряжения, которые испытывают люди, сделавшие друг другу парочку изощренных гадостей — пусть они вроде бы и утрясли всё, но реальная встреча — это совсем другое и еще один повод вспомнить старые обиды. Музиоль с некоторой неловкостью думает, что он ожидал немного другого: настороженности, напряжения и претензий, ну, или выяснения их, по крайней мере. — Это что у тебя? Как, нормально? Есть можно?.. — Кристоф говорит это уже в меню, кинув беглый взгляд на то, что у Штефана размазано по тарелке. Музиоль, немного «подвисший» от такой вот живости и простоты, мычит в ответ: — Ну… ээээ… да, вполне вкусно, — и зачем-то добавляет, — с кремом. Кристоф смотрит на него поверх меню, а глаза у него смеются: — С кремом? С кремом — это хорошо. Сладкоежка, значит? — Штефан понимает, что пора бы уже опомниться и прекратить мямлить в ответ что-то нечленораздельное, сказать что-то своим обычным голосом и по делу. Музиоль решает следовать заданному Шнайдером тону: простому и свойскому. — А ты откуда бежал?.. — он рассматривает лицо Кристофа, не замазанное тонной макияжа или тем, что от грима осталось. Симпатичный парень, даже очень. Темные волосы на макушке отросли за эти три недели и курчавятся, бородка и усы ему очень идут. Видимо, клуб все еще закрыт — и Шнайдер пребывает в вынужденном отпуске. Штефан смущенно кашлянул — это ведь благодаря ему Кристоф сейчас болтается без работы и, вероятно, без денег. — Я не бежал, я бегал, — размыто отвечает Шнайдер, улыбаясь уже подошедшей девушке — так же, как Штефану — солнечно и искренне. И делает заказ — весьма и весьма плотный обед. Позже, много дней и месяцев спустя мысль, абсурдно промелькнувшая в уме Штефана в тот замерший момент в полупустой кофейне, станет реальной: «Я хочу, чтобы он так улыбался только мне, и больше — никому». — Я бы поел чего-нибудь серьезного, — словно объясняется Кристоф, бросив еще один взгляд на испачканную тарелку Штефана. Еще с полчаса они болтают ни о чем — пока Шнайдер увлеченно работает челюстями и виртуозно болтает с набитым ртом, умудрившись так ни разу и не подавиться. Музиоль слушает, изредка вставляя ничего не значащие фразы, и удивляется: куда же это все девается с тарелок, да еще с такой скоростью — сам он лениво ест второе пирожное, которое заказал не потому что хотел, а так, за компанию. Кристоф ест с удовольствием — и Музиоль отчего-то думает, что тот все в своей жизни делает с удовольствием. Вдруг опомнившись, Штефан достает кошелек и отсчитывает две купюры по десять евро, кладет на стол и, накрыв ладонью, придвигает к покончившему с едой Кристофу. Тот смотрит на деньги и начинает отнекиваться — да ладно тебе, я, мол, пошутил же, не надо. А Штефан все равно заставляет его деньги забрать. Потому что это мужской долг, а долги надо отдавать. Усмехнувшись, Шнайдер сгребает деньги и небрежно сует в задний карман джинсов, чуть привстав. А потом они снова начинают говорить — постепенно, переключаясь с ничего не значащих тем типа погоды на более существенные, а после — и вовсе на серьезные. Да, Depeche Mode, разумеется, боги — это никто даже не оспаривает. Но на последнем альбоме у них едва ли найдется хотя бы парочка годных композиций. Нет, религия — это явно не их стихия. Она интересна, если рассматривать ее как инструмент управления массами, а еще интересно прослеживать одни и те же параллели в великих книгах разных народов. Нет, оба не курят, а у Шнайдера бывают еще и периоды нежесткого вегетарианства по настроению. Каждый думает, что болтать с его новым собеседником легко и интересно, а новые и новые темы возникают словно из воздуха. Мужчины то и дело смеются, обращая на себя внимание немногочисленных посетителей и официантки. Ей эти два оживленно болтающих парня сразу стали симпатичны — она даже не включила в счет один из повторов: «комплимент от заведения, мальчики». Но любой, даже самый лучший день неизбежно движется к концу. Когда Кристоф все так же крепко пожал Музиолю руку на прощанье, а затем, развернувшись, бодрым шагом пошагал прочь, Штефан, смотрящий ему вслед, поймал себя на странном, знакомом с детства ощущении. Такое бывало редко, но все же бывало — когда в глупой игре «открой рот, закрой глаза» в рот тебе попадало что-то действительно приятное — кусочек сочной дыни или спелого яблока, например. И ты, напрягшийся было в ожидании подвоха и противной горечи, расползающейся во рту, вдруг удивлен и обрадован одновременно. А еще испытываешь ни с чем не сравнимое облегчение.

***

Этот августовский день на работе выдался просто адовый. Музиоль ловил себя на мысли, что рабочие будни у него делятся ровно на два типа, а посередине ничего среднего не бывает: дни адской нагрузки, когда у тебя и так висит куча дел, отчетов и протоколов, а тут приходит комиссар и подкидывает тебе «еще парочку», которая на деле оказывается колонной бумаги, под которой тебя и хоронят. В другие дни он чувствовал себя сонной осенней мухой — сидел за столом и пил кофе, иногда звонил Ник — и они болтали. Официально, и в тоне бывшего напарника сквозила… обида что ли? Еще Музиоль убивал время в интернете, хотя Фрау днем в чате практически никогда не появлялся — видимо, спал после ночной смены. Кристоф оказался прав насчет «Паутины» — клуб снова открылся, даже вывеску не сменил. Кликнув на ярлычок с изображением хрупкого голубого цветка, Штефан с ноткой облегчения увидел знакомое, неизменно красное, имя в списке участников. Музиоль настолько наловчился за эти несколько месяцев, что печатает уже слепым методом — и особо не надеясь, если честно: Вonbon: пойдем выпьем? скучно Пилик! — приглушенно отдается в динамике. Штефан вечно забывает отключить звуковые уведомления чата, а это сильно бесит Марту, которая гремит чем-то на кухне. Frau: давай. Тем более, у меня все еще есть лишние 20 евро:D Парни быстро договариваются о месте встречи и для верности на этот раз обмениваются номерами телефонов. — Ты куда? — голос у Марты уже чем-то недовольный. Штефан, не переставая собираться, пытается судорожно припомнить — не обещал ли он сегодня что-то особенное? Позаниматься с детьми?.. Сходить с ней куда-то?.. У них точно не годовщина?.. На все вопросы мозг услужливо подтверждает: нет. — Я с парнями пойду посижу. Устал до чертиков. Ладно? — он приобнимает жену и примирительно целует в щечку. Марта, хоть и прекрасно знает, что это больше вынужденно виноватая ласка, чем добровольная, все же смягчается: — Ладно, только ключи не забудь — не греми, когда придешь. — Хорошо. Ты не жди, ложись спать. Начинающийся вечер пахнет особенно хорошо — отвоеванной свободой.

***

Шнайдер сидит у самой стойки — Штефан почему-то думал, что они снова будут сидеть где-то в темном неприметном уголке, но видит, что Кристоф устроился под тусклым, но все равно уютно теплым светом светильника с красноватым, медным абажуром. На соседнем с ним табурете лежит рюкзак — место занято и, видимо, предназначается Штефану. — Привет, — Штефан здоровается, и на стойку перед Шнайдером ложится букет синих роз: без обертки, даже без шнурка — как будто Музиоль варварски нарвал их где-то на клумбе по дороге в бар. — Ого, — реагирует Шнайдер, поднося бокал с темным пивом к губам, — а мы кого-то еще ждем? И тут в душу Штефана закрадывается смутное подозрение, а потоотделение под легкой кожаной курткой молниеносно усиливается. Но он все равно деланно невозмутимо парирует: — Нет, это тебе, — услышав это, Кристоф дергается и с видимым усилием быстро глотает набранное в рот пиво, а выражение, появляющееся следом на его лице, можно толковать двояко: а) да правда что ли?.. б) мужик, ты охуел?.. Напряженная пауза длится и длится, и Музиоль уже вовсю раскаивается — вот дурак, так дурак! На лице медленно и верно проступает мордочка очень нашкодившего кота, он сейчас выкинет к херам этот ебучий глупый веник и!.. Шнайдер оглушительно хохочет, переходя с заливистого «хахаха» на невразумительное «гыгыгы» и обратно — и натянувшаяся внутри у Штефана пружина отпускает — тот неловко улыбается в ответ и выразительным жестом чешет затылок. — Так ты меня на свидание позвал, выходит? — заговорщицки шепчет Кристоф, подтягивая к себе рассыпавшиеся по стойке цветы, — а? Музиоль не может так вот сразу понять как же все-таки Шнайдер относится к таким вот неожиданным проявлениям романтики в отношениях, в которых на это даже намека пока не было. А, может, и не предполагалось. Вместо ответа Штефан делает вид, что вопроса не слышал, снимает куртку и привлекает внимание бармена. Все так же ухмыляющийся Кристоф бережно собирает синие розы и, насколько это возможно, аккуратно сует их во внутренний отдел рюкзака — так, что бутоны задорно выглядывают наружу. О недоразумении они больше не вспоминают — и Штефан расслабляется, то ли от хорошего пива, то ли от разговора с Кристофом. Как всегда. Время течет, как пиво, которое ловкий бармен то и дело подливает в пустеющие стаканы. — Зайдешь ко мне? — вдруг спрашивает Шнайдер и, видя недоумение, отразившееся на лице Музиоля, поспешно добавляет, — нет, без тупых намеков, не переживай. Штефан, блять! Не поймешь что ли — мы не каждого мужика, попавшего в поле зрения, стараемся затащить в постель. У нас, так же как у вас, есть фраза «он не в моем вкусе», и означает она ровно то же самое, что и у вас. Штефан отмечает, что последние несколько предложений прозвучали обидно. Во-первых, он, выходит, не в его вкусе? Букет в таком случае становится еще более унизительным эпизодом. И это «у вас» — он все равно никак не станет « у нас», да что ж это такое?! — Да, пошли, — легко соглашается Штефан и, положив деньги под пустой бокал, встает.

***

Как только раскрывается дверь, Штефана начинает слепить закатное солнце: прихожая расположена как раз напротив окна, выходящего на юго-западную сторону. В таких квартирах всегда солнечно — и, как правило, с утра до вечера. Кристоф с хлопком кидает рюкзак куда-то слева — позже Штефан увидит, что там стоит небольшая скамейка, на подушке сверху виднеется парочка резко выделяющихся на зеленой ткани рыжих волосков. Очевидно, это кошачье место. А вот и сам питомец Шнайдера — вальяжно потягивается и, полностью игнорируя незнакомца, умильно и преданно посматривает на Кристофа. — Перестань, Кот. Ты сегодня уже ел, — тон не терпит возражений, и, предприняв еще несколько безуспешных попыток умаслить хозяина, увиваясь у его ног, Кот понимает, что потерпел тактическое и стратегическое поражение: дополнительного пайка не будет. Разумеется, он тут же теряет к мужчинам всякий интерес и отправляется по своим личным кошачьим делам в спальню. Музиоль в целом очень удивлен этой спокойной, абсолютно обычной атмосферой, светлым домом и простым интерьером, каким-то особенно уютным теплым домашним запахом. Все это не вяжется с его стереотипным пониманием геев: разве они не должны вести себя манерно, вызывающе и… все в их жизни должно быть такое же: кричащее «я — другой! посмотрите на это и проглотите!». Мда, он представлял себе дом Кристофа совсем другим. Иным. Штефан молча вписывает еще один пункт в мысленный список новой информации: геи ничем не отличаются от нормальных людей. Кристоф, как будто услышав мысли Штефана, оборачивается и, с улыбкой разводя руками — вот, мой дом! — говорит: — Как видишь, все как у всех, — Штефан молча согласно кивает и неловко переминается с одной разутой ноги на другую. В целом он рад, что сегодня на нем одинаковые носки, а на носках нет дырок в районе большого пальца: эти сволочи имеют обыкновение появляться там в самый неподходящий момент. Кристоф приглашающе кивает в сторону кухни и скрывается за поворотом коридора, держа в руках порядком потрепанный ворох цветов. Музиоль испытывает неявное облегчение: он понимает, что подсознательно опасался того, что Шнайдер в жизни такой же, как и в клубе: показательно дружелюбный снаружи и профессионально холодный и безразличный ко всем внутри. И дом у него под стать ему самому. Липкая дрожь ожидаемого подтверждения потихоньку тает. Голос Кристофа вырывает Штефана из раздумий: — Извини, только черный остался. Все время забываю купить другой. У меня, в целом, гости — нечастое явление, а я сам не сильно привередливый, — Шнайдер нисколько не виновато улыбается и разводит руками. Синие розы уже стоят тут же — на подоконнике, в большой баварской кружке: уж вазу-то он точно не держит. Музиоль опять смущенно улыбается куда-то внутрь себя. Штефан в который раз молча отмечает, что этот мальчик напротив очень любит такие вот широкие жесты — каждый раз он словно хочет обнять весь мир, или вот его, Штефана, скованно сидящего на высоком табурете у кухонной стойки. Штефан думает, что сейчас похож на мрачного нахохлившегося филина на чужой территории: зажатый в комок, который, впрочем, начинает потихоньку отпускать, а от былой расслабленности почему-то не осталось и следа. На задворках сознания возникает приятная мысль, даже не мысль, а ее оттенок, который Штефан очень боится спугнуть любым, самым легким движением тела: кажется, у него все же появился знакомый. И было бы здорово сделать его своим другом. — Так ты вот такой настоящий, значит? — каркает Штефан со своего насеста и снова чуть-чуть предусмотрительно подбирается, ожидая ответа. Кристоф оборачивается от кружек и чайника: брови удивленно приподняты: — Что ты имеешь ввиду? — смысл вопроса доходит до него еще до того, как Кристоф закончил выговаривать свою фразу. Штефан подтверждает его догадку: — Тебя. Шнайдер быстро поднимает на него глаза, затем снова отводит в сторону, словно раздумывая: сыграть со Штефаном в еще одну «угадайку», или они уже достаточно знакомы для еще одного действительно искреннего разговора? Руки самопроизвольно складываются на груди, а губы расползаются в лукавой усмешке. — Ну, пожалуй. А ты, значит, такой?.. Музиоль мрачно кивает. Такой: мужик сорока шести лет, который вдруг, ни с того, ни с сего понял, что гей. С его-то браком и двумя детьми за плечами. С коллегами и работой в полиции, у всех на виду. — Хорошо, — просто отвечает Кристоф и снова поворачивается к Штефану спиной, занимается наконец вскипевшим чайником и двумя ждущими кипятка кружками: каждая размером не меньше литра. Штефан молча наблюдает за спокойными, такими домашними движениями и думает: а что если вот с ним, а не с Мартой он прожил бы эти почти шестнадцать лет?.. Нереально — Музиоль сам для себя отрицательно качает головой. В нем сейчас говорит не симпатия, а, скорее страх. Он и сам не понял еще — прав ли он в своих догадках, правильный путь ли он избрал, потому что вряд ли он сможет вернуться назад или просто свернуть. Но бывает так, что проще ринуться вниз головой, ввязаться, а уж после разбираться что и как. Да он сотни раз так делал — во время рядовых и не очень операций. Чаще за смелость хвалили, награждали и трясли руку перед коллегами, реже — объявляли выговор за «несогласованные с руководством действия, приведшие к необратимым последствиям». Прежде, чем Штефан успевает подумать о «необратимых последствиях», он уже стоит позади Кристофа — не вплотную, нет. А ничего не подозревающий Шнайдер разворачивается, держа в каждой кисти по кружке. Музиоль видит, как у того от удивления широко распахиваются глаза. Приятного светлого цвета — люди со светлыми глазами всегда казались ему другим сортом людей. И всего их три: тяжелые, решительные и агрессивные кареглазые, жизнерадостные и холеричные люди зеленой группы и вот такие, голубоглазые: воздух, люди творческих профессий с телом, созданным из водяных потоков. В этом поцелуе главным было первое прикосновение. Само ощущение чужих теплых губ на своих удивительно меняет пространство и останавливает время. Вокруг все замирает, как и натянутая пружина в животе Штефана — ровно до тех пор, пока он не чувствует едва уловимое ответное движение. Музиоль на самом деле очень рад реакции Кристофа — он понятия не имеет как мужик должен целовать мужика. Потому что если он начнет целовать его так же, как жену, то Кристоф, как кажется Штефану, наверняка это поймет. Шнайдер так и держит свои несчастные кружки, руки согнуты точно под прямым углом. — Да убери ты их к херам, — шипит Штефан прямо в губы Шнайдера и с раздражением и стуком ставит на панель позади Кристофа сначала одну, потом другую. На лице у Кристофа непонятное оторопелое и одновременно смешливое выражение — губы балансируют на грани улыбки, а в глазах зажигаются лукавые огоньки. Его определенно забавляет и вся ситуация, и сам Штефан. Теперь им абсолютно ничего не мешает, и Штефан берет второй барьер. «Помни, никаких нежностей!» Не слишком вежливо, Штефан собирает ткань на правом плече Шнайдера в тугой узел внутри кулака и тянет его на себя — такое ощущение, что он собрался с ним драться, бороться. И, в какой-то мере, это действительно так. Губы и языки теперь обладают совсем другими свойствами — словно первое, почти боязливое прикосновение переродило их, наделило абсолютно другими качествами. Разумеется, Штефан ведет — его чуть ли не колотит от волнения и того ужасного, ненавидимого им самим чувства — чувства упущенной возможности отступить перед решающим поворотом. И он ощущал его в своей жизни всего пару раз: больше всего в любом из случаев Музиолю хотелось, чтобы оно побыстрее ушло. А еще его ужасно бесит это неопределенное поведение Кристофа — эта присущая ему дурацкая черта (Штефан прозвал ее «может, и да, а может, и нет») всегда оставляет Шнайдеру возможность и место для маневров, оставляет время улизнуть, выскользнуть из любой щекотливой ситуации. Например, как эта. Шнайдер в тот момент думает меньше — он, сам от себя не ожидая, увлеченно отдается процессу, и с удовлетворением слышит приглушенный хриплый стон, когда его ладони ложатся чуть ниже талии Штефана, прижимают к себе Все эти рефлексии «что это было, и зачем я это сделал» — это все потом. А сейчас — другие губы — они все равно тверже женских и не такие податливые, другие руки — никаких неопределенных поглаживаний, каждое движение служит своей цели, другие ощущения — быть может, такие яркие именно от страха пересеченной грани, другой Шнайдер — не тот, что в клубе. И Штефан несказанно рад тому, что бросился именно в этот омут с головой. В груди пульсирует проталкивающее насыщенную адреналином кровь сердце, а в голове распевается хорал пульсирующих эндорфинами нервных окончаний — какофония мгновенно переходит от едва слышной в заглушающей все вокруг, живот молча наливается приятным живым теплом, а в паху начинает знакомо бухать кровь. Какие-то чужие, словно не принадлежащие Штефану, руки ложатся на затылок Кристофа и прижимают его губы плотнее — зазора между ними быть не должно, яростный танец языков внутри надежно скрыт от постороннего глаза. «Солнечный мальчик, и я его ем. Он только мой, только мне. Для меня», — мысль дергается в мозгу как линия кардиограммы на мониторе, а потом обрывается в противно пищащую нить — пациент мертв. Поцелуй кончился, и у Штефана ощущение, что его тело, начиная с губ и заканчивая пальцами ног, теперь истошно вопит в возмущении. Кристоф каким-то по-кошачьему мягким движением отступает, выскальзывает из ладоней Музиоля и кашляет. Потом предсказуемо смотрит в пол, затем в сторону — куда угодно, только не Штефану в глаза. И продолжает едва уловимо улыбаться, щеки слегка порозовели. Очень мило. — Ты чай-то будешь?.. — невпопад выговаривает он чуть влажными губами и севшим от смущения голосом. Сказать, что он ошарашен — значит ничего не сказать. Если честно, это и правда было неожиданно — о чем Шнайдер и сообщает в следующем предложении. Музиоль — уже другой, внешне совершенно равнодушный (и дико вопящий, заходящийся в истерике внутри, под кожей) сидит за стойкой и всего лишь кивает в ответ, затем деланно спокойно бросает в воздух:  — Нужно же мне было удостовериться, что мне это действительно нравится. Я, знаешь ли, в первый раз не распробовал. Кристоф не показывает, что несколько разочарован, но невозмутимо, в тон Штефану, спрашивает: — Понравилось? — затем отпивает уже порядком остывший чай, баюкая кружку в широких ладонях. «Да! Да! Черт побери, тысячу раз да!!! Я сейчас тресну. Я взорвусь и разлечусь по этому миру тысячей красных капель!» — Ну... вполне… — Штефан неопределенно пожимает плечами и одним нервным глотком допивает оставшийся в кружке чай.

***

Потом они снова говорят и говорят — удивительно, но болтать у них получается легко и непринужденно. Неловких напряженных пауз не возникает, а если паузы и есть — то они наполнены молчаливыми, словно продолжающими мысль, диалогами. Штефан по-детски упрямо продолжает вести себя преувеличенно спокойно и равнодушно: ему не хочется, чтобы Кристоф заметил хотя бы крупицу того урагана эмоций и ощущений, что творится у него внутри. Подыгрывая Музиолю, Шнайдер и сам старательно делает вид, что ничего необычного не произошло. Может, у него целовать разных мужиков вместо чая — так это все равно что зубы утром почистить. На самом деле внутри у обоих все уже поменялось — незримо и неслышно даже для них самих. Они уже связаны, как люди, обменявшиеся чем-то материальным, как люди, вступившие в начало интимной зоны друг друга, люди, позволившие себе закрыть глаза и довериться рукам и губам другого человека. Разговоры, как и чай, все равно подходят к концу. В целом, оба довольны тем, как прошел и особенно — тем, как закончился этот день. На улице уже давно сгущаются сумерки, мерный гул улицы затухает. «Было бы здорово сейчас пройтись. Вместе», — Штефану нравится то, как пахнет прогретый за день вечерний воздух спального района: влажностью, отдающей тепло листвой, чем-то неуловимо сладким и немного пылью. Пахнет летом — и каждый раз вдыхая теплый, пропитанный солнечным светом аромат вечера, ты не находишь слов, чтобы его описать. Раззадоренное воображение подкидывает Музиолю картинки одна красочней другой: еще хранящая солнечное тепло стена старого, уже давно недействующего пожарного депо: кирпич шершавый, отполированный временем, местами выщербленный и такой уютный. И Шнайдер, которого он с силой вдавливает в прогретую за день стену всем телом и жадно пробует, а затем со звериным голодом сминает губы: тонкую как нитка верхнюю и чувственную нижнюю. Он так любит терзать ее зубами, и его запах — такой непохожий на всех женщин, что у него были, такой отличный от Марты — и от этого еще более будоражащий. Штефан прекрасно понимает, что Змий, предложивший ему этот вызревший в душе запретный плод, давно и прочно обосновался в извилинах его собственного мозга — и он будет присвистом шептать в его чуткие уши каждый раз, когда Музиоль будет целовать этого гибкого смешливого парня — намного моложе, чем он сам, почти ровесника Николауса: Разве я не говорил, что это будет чудесно? Услышь меня и в этот раз, слушай мой глас и внемли ему — иди дальше и не бойся!.. Прислонившись правым плечом к стене, Шнайдер невозмутимо наблюдает как Штефан пыхтит и обувается: с утра у рассеянного в обычной жизни Музиоля порвался шнурок, и теперь он мучается с завязыванием вдвое дольше. Кристоф почти уверен, что тот медлит намеренно, и это неопровержимо доказывает: Штефану понравилось его общество, его дом и… все остальное ему тоже пришлось по душе. Музиоль изредка посматривает на нависающего Кристофа: руки у него привычно скрещены на груди, вся поза расслабленная и такая домашняя, а взгляд, хоть и следит за ним, но направлен куда-то внутрь Шнайдера. Музиоль не догадывается, что Кристоф просто старается расчувствовать вмиг обострившимися вкусовыми рецепторами весь их давешний поцелуй, смакует последние его нотки, эхом отдающиеся о нёбо. И он улыбается тому, что Штефан об этом и не догадывается. Впрочем, оба мужчины не имеют представления о самом главном — о выводе, который бессознательно и бесповоротно уже сделали их нейронные центры, о короткой констатации очевидного, глубоко укоренившейся на дне их бессознательного: мы будем принадлежать друг другу, и это неизбежно. Штефан готов поспорить, что Шнайдер после поцелуя смотрит на него немного по-другому: этот взгляд он уже встречал, в том числе у Марты, в насыщенный период конфетно-букетных отношений, и прекрасно знает что он означает. «Мы стали ближе, и мне это нравится. Может быть, я дам тебе шанс или, может быть, я тебе его уже дал. Авансом. Я пока и сам не знаю точно: но мне все нравится и кажется, что у нас могло бы что-то получится. Но ты сильно не обольщайся, я могу и ошибаться. А могу и просто передумать». Или это привычная, присущая Шнайдеру, лукавая смешинка в глубине его глаз? И Музиоль выдает желаемое за действительное?.. Вот он сейчас завяжет этот треклятый шнурок, поднимется, похлопает себя по карманам куртки, проверяя на месте ли ключи, Шнайдер откроет дверь и все?.. Волшебство сегодняшнего вечера закончится, да?.. Штефан глубоко убежден, что это неверное и нечестное, но все же логичное завершение. Он почти обижен на… на кого? На себя? На Кристофа или на судьбу за вот этот вот традиционный вариант развития первого, по сути свидания? Свидания. Музиоль довольно ухмыляется про себя: если это точно было свидание, то ему совершенно верно положен еще один поцелуй на прощанье. Встретившись глазами с Кристофом, он по-хозяйски, «мне-уже-почти-все-можно», кладет руку туда, где над низко посаженным поясом шорт под футболкой выпирает тазовая косточка и тянется к его лицу. Он так привык ассоциировать с мужчиной в паре и отношениях именно себя, что от неожиданности чуть не вскрикивает, а воздух с удивлением вылетает из его легких: мгновенно перехвативший инициативу Шнайдер припечатывает Штефана к закрытой входной двери. «А он еще много раз удивит меня, как и эти отношения в целом», — думает Штефан, проваливаясь в поцелуй, и совершенно верно оказывается прав: вслед за моментально взметнувшимся ртутным столбиком возбуждения следует удивление. Рука Шнайдера нашаривает выключатель, и прихожая погружается в темноту. Участок совести Музиоля, что трубил срочную тревогу и мобилизацию в туалете и подсобке, сейчас подозрительно молчит, хотя ситуация удивительно схожа с уже произошедшими с ними: жадные губы и нетерпеливые руки, шарящие по телу… «Когда я потерял контроль над ситуацией?.. Опять?.. Да… да и зачем он сейчас, этот гребаный контроль…», — предохранители у Штефана искрят и отрубаются, и сразу следом за их воображаемым треском он начинает стаскивать с себя кожанку. Он всю жизнь сдерживался. Серьезно, всю жизнь — он же законопослушный налогоплательщик, страж закона и примерный отец семейства… Нет, ну с примерностью, он, наверное, загнул, но все же… Штефан понимает, что чувствует на влажных пульсирующих губах холодок, когда… Кристоф скользнул вниз по его телу — все также прижимаясь, как ласковая теплая волна, схлынувшая вниз и сконцентрировавшая центр его сознания на трудно поддающейся пуговице черных джинсов. Шнайдер прекрасно знает, что делает. Дарит подарок, который, признаться, куда уж более подходящий, чем букет синих цветов. Да, слегка опережающий события, но ему хочется поступить именно так — это в некоторой мере честно и предельно кратко расскажет Штефану кое-что важное. «Это все же немного другое, это не как с женщиной. И ты должен это понять, а я всего лишь сделаю так, чтобы ты реже попадал в дурацкие ситуации. И потом, разве ты этого не хотел?.. Я сразу чувствую, если и когда меня хотят. А ты меня хочешь, можешь сколько угодно это отрицать, сладкий…» Сдавленный стон, нисколько не приглушающий едва слышные влажные звуки, раздается в кромешной тьме. Волосы на макушке у Кристофа оказываются неожиданно мягкими — Штефан почему-то представлял их жесткими и курчавыми на ощупь, но нет… И как приятно запустить в них ладони. Сквозь шум бухающей в ушах крови и стук разошедшегося сердца Музиоль отмечает, что это, наверное, самый необычный в его жизни минет. Во-первый, мужской — а кому как не мужчине знать что, как и когда сделать правильно?.. Во-вторых, не профессионально пресный, хоть и виртуозно исполненный тогда, в темном переулке за клубом, а чувственный. Чувственность — вот, наверное, то слово, которое Штефан никак не мог подобрать, чтобы описать то, как Шнайдер говорит, двигается и как живет — этого в нем предостаточно, а раскрывается настолько ярко и очевидно, что ее можно увидеть невооруженным глазом лишь в моменты близости, лишь… В постели. Боже, как же хочется увидеть его сейчас, — судорожно колотится в мозгу Штефана, и он уже почти принимает решение включить свет, когда понимает, что электричество убьет момент и его сакральность: а Шнайдер совершенно верно сейчас священнодействует — их отношениям только что точно и очевидно дали зеленый свет. Дернувшаяся было в сторону, рука Музиоля бессильно падает вниз. Чтобы хоть как-то отсрочить неизбежно приближающийся оргазм, Штефан думает над третьим определением всего, что сейчас происходит ниже его пояса. Этот минет, наверное, самый честный из всех, что он получал — не нужно было ни уговаривать, ни уламывать, ни обещать что угодно на свете, лишь бы ощутить его губы на члене. Честный и бескорыстный. Мышцы груди и шеи напрягаются — как обычно оно и происходит у Штефана, а лицо произвольно закидывается вверх к потолку: рот раскрыт в беззвучном крике, а перед глазами вспыхивают белые молнии, в ушах гремит гром максимально ускорившегося сердца. В самый последний момент он успевает оттолкнуть Кристофа и кончает в собственную ладонь — в конце концов, ему и так сделали подарок, а этот простой жест чего?.. заботы? вежливости? дает возможность хоть как-то отблагодарить. Кристоф поднимается с колен и смотрит в темноту — туда, где, по его мнению, находится лицо тяжело дышащего, опустошенного Штефана. — Я тоже предпочитаю оральный секс цветам, сладкий, — шепчет Шнайдер, и Штефан слышит такой знакомый милый смешок в конце фразы. Следом за этим щелкает замок, и Музиоль понимает, что еще чуть-чуть, и он провалится в проем открытой двери — вот такой, стреноженный собственными джинсами и частично испачканный. Куртка вылетает ему вслед и приземляется под ноги, потому что поймать ее вовремя Музиоль не успевает. В общем коридоре, на его счастье, никого нет, и чертыхающийся, еще не отошедший и разомлевший было Штефан спешно пытается оправиться и застегнуться. Дверь давно закрылась за его спиной. С грохотом и громом.