Голубая Орхидея

После того, как дверь за Штефаном захлопнулась, а на лестничной площадке наконец утихли судорожная возня и приглушенный мат, Шнайдер по ту сторону закрытой двери перестал вслушиваться и всматриваться в темноту, окружающую его. Все так же не включая свет, тот прошел на кухню, разглядел в полумраке недопитую кружку с давно остывшим чаем и отпил глоток. «И что это сейчас было, а?» — Кристоф сделал почти невозможное — сегодня он удивил сам себя. Он усмехнулся и тыльной стороной ладони провел по губам — пытаясь одновременно стереть влагу, оставшуюся от чая, а заодно снова вспомнить ощущение чужих губ на своих. Он? На первом, в общем-то и не свидании?.. Смущенно-глуповатая улыбка блуждает по лицу Шнайдера, а щеки начинают теплеть. А он забавный, этот Штефан. Кристоф садится на место, где полчаса назад сидел Музиоль, а теперь на столе лишь стоит его пустая кружка. Шнайдер берет ее обеими руками и, чуть прищурившись, разглядывает как блики уличного света матово освещают темно-синюю в темноте поверхность. Такой взрывной, импульсивный., — отстраненно думает он. На душе сейчас царит любимое им состояние — умиротворенное равнодушие, почти медитативное спокойствие и абсолютное удовлетворение всем, что было, есть и будет. После хорошей тренировки чувствуешь себя именно так: ты отлично поработал и расслабленно ждешь плодов своих усилий, ты уже имеешь на них право и осознание этого греет тебя изнутри. Шнайдер улыбается не разжимая губ и медленно кивает несколько раз, ведет с собой внутренним молчаливый диалог: «Это не станет ничем серьезным, потому что… Почему?» «Потому что он сам не знает того, что ему действительно нужно. Приключение? Наверное, жаждет он именно новых ощущений, адреналина, чего-то такого… Непохожего на настоящее. Мимолетное увлечение, на которое не стоит тратить много сил и эмоциональных ресурсов. Которое сможешь прекратить в любой момент — когда сам того пожелаешь,» — Кристоф неопределенно фыркает, слушая свой внутренний голос, с которым он не хочет соглашаться, но разумнее это все же сделать. «Я могу ему подыграть, вполне. Не знаю, правда с чего бы такие роскошные подарки разбрасывать направо и налево, но… Я никогда не был жадным, и, потом, с ним весело. Нет. С ним интересно, легко — пока что, пока мы оба стремимся показать друг другу самое лучшее, не замечаем проскальзывающие то тут, то там мелочи…» Кристоф аккуратно ставит теплую, нагретую ладонями и оттого кажущуюся живой, кружку на матово поблескивающую панель столика. Свет включать по-прежнему не хочется, и он тяжело, отчего-то грустно, вздыхает, затем, удобно расположив руки перед собой, кладет на них голову — совсем как его любимый пес из детства. Кружка стоит на переднем плане и загораживает весь обзор — она кажется огромной, больше прикрытого жалюзи окна. На окне стоят розы. Губы Шнайдера снова трогает улыбка. «Цветы принес. Не могу сказать, что мне нравится получать такие вот знаки внимания — но это опять-таки забавно. А уж если вспомнить нашу первую встречу — то Штефана совершенно точно волнует только его собственное мнение — иначе бы он не рискнул появиться в клубе в таком вот виде. И подарить мне это вот… » Синие. Видимо, теплые цвета розовой гаммы Музиоль счел слишком «женскими» и неуместными. Розы почти не пахнут — как ни старается Шнайдер уловить аромат, он точно знает: розы, что продаются в цветочных магазинах редко пахнут так, как те, что растут в саду. Пальцы Кристофа осторожно дотрагиваются до потрепанных, начинающих увядать лепестков. — Я понятия не имею что с тобой делать, Штефан, — шепчет Шнайдер и отделяет самый нижний синий лепесток от бутона. Щелкает переключатель портативного плеера — Шнайдер любит ставить его на рандом, и проигрыватель всегда удивительно «к месту» подбирает первую зазвучавшую композицию — медленный, наполненный низкими частотами ремикс лучшей композиции Depeche Mode — библии современной музыки — Enjoy the Silence. Фрау сейчас двигается в нем под размеренный тягучий, полный секса ритм — в темноте, а губы Шнайдера беззвучно шепчут давно, еще в детстве выученные слова песни. Изгибаясь всем телом, закрыв глаза — он полностью отдается музыке. Он насладится тишиной потом — сполна и купаясь в ней так же, как в музыке. Мелодия удивительно вторит всему, что происходит с его телом, разумом и душой. И этот вкрадчивый шепот вокалиста, его вздохи… Ладони чувственным жестом скользят по телу — и танцует Кристоф, наверное, даже не для себя… Вернее, не только для себя… Завтра с утра все станет по-другому; обычно, как всегда. Но сегодня — в этот зачарованный вечер, когда он почти ощущает единение со всей вселенной — и, во многом благодаря музыке — пусть все будет так, как есть. Со стороны, может, он и выглядит нелепо или странно — но он чувствует гармонию в себе. И это — главное сейчас.

***

Воскресенье, а это значит, что Штефан может позволить себе поваляться постели дольше, чем обычно. Марта всё ещё спит, прижавшись к его спине — так близко, что он ощущает невесомое тепло её дыхания. Это заставляет мысли мужчины течь вязким ленивым потоком. Неопределённость жизни, все эти метания из стороны в сторону, он, словно беспокойный маятник, раскачиваемый властной рукой обстоятельств и собственной взбалмошностью, но любовь к этой женщине, что сейчас лежит рядом, Штефан испытывать не перестанет никогда. Едва живая, увядающая с каждым новым годом их утратившей всякий вкус совместной жизни, но она есть. Марта лежит совсем рядом, она обнимает мужа так, будто ищет его мнимого покровительства, прячась за его широкими плечами. Даже если он однажды решится уйти от Марты, он постарается заботиться о ней как и раньше, конечно, при условии что она ему это позволит. Сейчас, перебирая тонкие, бесчисленные нити своих чувств к жене, Кристофу и Николаусу, он откровенно опасается запутаться в хитросплетениях ещё больше. Иногда, как Штефан открыл для себя относительно недавно, ему лучше не давать себе много думать, а просто действовать. Да, это чревато ошибками и всякого рода неприятностями, и, тем не менее, лучше так, чем натворить ещё больше глупостей, а он натворит — слава богу, это уже не может стать неприятным сюрпризом, это данность, проверенная годами. Но кое-что мужчина уже может заявить с уверенностью. Он всё-таки не позиционирует себя геем или бисексуалом, и дело вовсе не в привычках — он над этими глупыми ярлыками. Штефан исходит от самого человека, нежели от пола. Его не беспокоило и не пугало внимание Ника, потому что он знал парня достаточно хорошо, чтобы испытывать симпатию к открытости и искренности коллеги. А есть ли разница — мужчина или женщина Шнайдер, когда это невероятно светлое создание в своей обыкновенной манере оглядывает хрустально чистым взглядом или щедро одаривает солнечной улыбкой? Разумеется, нет, это не имеет никакого значения. Отныне, тело — шелуха в понимании Штефана. Если он чувствует комфорт рядом с Мартой — он рядом с ней, теперь же появился вот такой вот Кристоф, Штефан не собирается отказывать себе в его обществе, ссылаясь малодушно на то, что у того скрыто под футболкой и джинсами. Всё это отвлекает от самого главного — морального удовольствия, которое в жизни Музиоля являлось не частым гостем вот уже несколько лет, а то и больше. Штефан не знает, какое место Кристоф занимает в его жизни на данный момент, но он знает одно — Шнайдер в ней останется так или иначе, неважно в качестве кого, с этим они будут разбираться постепенно. Хотя стоит признать: с этим удивительным человеком не получается медленно, впрочем, это вполне может быть виной холеричного Музиоля. А может дело в них обоих? Как необратимое столкновение двух звёзд в галактике, их тянет друг к другу, а Штефан и не думает сопротивляться влечению. Интересно, что по этому поводу думает сам Кристоф и думает ли вообще? Штефану бы хотелось представить, что да. В подобный период отношений всегда происходит так. Ты смущенно лелеешь надежду того, как небезразличный тебе человек заинтересован в равной с тобой мере, а в самом смелом варианте — гораздо больше, чем ты. Музиоль всегда считал, что это — издержки подросткового возраста, но теперь, став мужчиной, у которого не за горами полвека прожитой жизни, он полагает, что столкнуться с такими вот чувствами для него удивительно. Как человек с радостью встречающий любые проявления ярких и иногда новых эмоций, Штефан счастлив испытать то, что за собой принёс Шнайдер в его вселенную. Последние годы были какой-то нескончаемой зимней спячкой, и Штефана наконец-то пробудило внезапное появление Кристофа, ознаменовав своего рода весеннюю пору. Вновь горящее ярким огнём желание нравиться всем и не только Шнайдеру (возможно это подсознательная попытка доказать Кристофу, что он, Штефан, может быть интересен и другим) приятно согревает Музиоля. Парень определённо благотворно влияет на повседневность простого полицейского, даже пребывая лишь в одних его мыслях. Кстати, изменившееся поведение и настроение мужчины заметили в том числе и сослуживцы, отмечая его небывалую бодрость и живость. Сам же Музиоль скромно считает себя вдохновленным. Смущенная улыбка украшает лицо мужчины, которую тот, перевернувшись на живот, спешит спрятать в мягкой подушке всё ещё отдающей свежестью недавней стирки. Этим движением он и будит Марту. Её горячая ладонь ласковой волной проходится по его обнажённой спине.  — Ты сегодня рано проснулась, — нужды разговаривать шёпотом нет, но Штефан не хочет портить то хрупкое состояние абсолютного спокойствия утра. Марта мурлычет что-то неразборчивое, но одобрительное в ответ. Она явно в хорошем настроении. Глава семейства думает о том, что Ларс и Мартин очень обрадуются, ибо женщина определённо повезёт их куда-нибудь развеяться всем вместе ближе к обеду, а поужинают они в ресторане. Никакой генеральной уборки по дому и чего-то ещё в таком духе, только отдых и ничего больше. С педантичной Мартой подобные выходные редкость, поэтому воспринимаются мальчиками не иначе как праздник. Да и Штефан рад не наблюдать как жена, постоянно подгоняя сыновей, пытается сунуть им в руки тряпку и моющее средство для зеркал вместо смартфона. Короче, сегодня им всем повезло. Жесткие из-за вечного мытья посуды подушечки пальцев обводят узоры на спине Штефана, за движением руки тот наблюдает одним глазом, игриво выгнув бровь, мол «я не против». И он не врёт, как то было в последнее время. Марта несколько секунд ворочается под одеялом, а после прижимается уже совершенно обнажённым телом к телу мужа. Музиоль собирался было пошевелиться, но его останавливает обжигающий шёпот над ухом:  — Не торопись, пожалуйста. О’кей, пусть они сегодня поиграют по её правилам. Почему бы и нет? Чуть влажные губы женщины оставляют поцелуи то на плечах, то на лопатках. Это заставляет Штефана стыдливо покраснеть. Она до сих пор его сильно любит и именно романтической любовью, даже спустя столько лет. Он чувствует её жажду — ей важно как можно больше касаться его тела. Она не перестаёт хотеть его. Музиоля теперь мучает вопрос: неужели можно так любить? Одни только поцелуи так её возбуждают, что Марта начинает бесконтрольно тереться о его спину грудью. А Штефан ведь даже к женщине не прикоснулся, но он спешит это исправить. Уже лежа лицом к лицу, Штефан подминает под себя Марту, которая в свою очередь глаз влюблённых с него не сводит:  — Ты у меня такой красивый, ты знаешь? Всегда было очевидным то, что она так думает, но вслух подобную мысль жена никогда не высказывала, возможно, опасаясь шуточек в ответ, поэтому не лишним будет ответить комплиментом на комплимент.  — А ты всё так же прекрасна, как и со дня нашей встречи. В целом это правда. Разве что после рождения Ларса бёдра у женщины немного раздались, но это даже красит Марту, отличавшуюся вечной почти подростковой худобой. На вкус Штефана её фигура стала более плавной, и обтягивающие платья на ней теперь сидят гораздо лучше. Словно в знак своей мысли он крепко сжимает упомянутую выше часть тела. Марта никогда не была слишком инициативной в постели, не настаивала на чём-то и не просила, здесь главенство принадлежало исключительно Штефану, а она отдавалась так, как брали. Именно по этой причине мужчина удивляется, когда жена отнимает его ладонь от своих бедер и робко тянет к тому, что находится между ними. Его распаляет то, что Марта уже такая влажная и раскрытая для него. Штефан точно не помнит как давно не ласкал её таким образом, поэтому ориентируется на тихие стоны женщины и ее дыхание. Долго тянуть сладостную пытку не получается, Марта кончает практически моментально, кажется теперь она недовольна сама собой из-за такой скорой реакции: сама просила его не торопиться, а в итоге нарушила своё же правило. Музиоль не показывает того, что несколько разочарован, а лишь медленно отстраняется для того чтобы дойти до ванной и там уже избавится от собственного возбуждения, но его останавливает чуть охрипший голос Марты.  — Ты куда? Закончи что начал, — кажется, в её интонации он слышит улыбку.  — Но ты же…  — Это не важно. И тут словно пелена застилает глаза Штефана: как?! как она может так любить его все эти годы, и куда делись его чувства?! Он с трудом помнит, как сразу, до упора вошёл в податливое мягкое тело. Ей больно и неприятно, он чувствует, как Марта вся зажимается. Но внезапная ярость ослепляет его и не позволяет сменить бешеный ритм, как бы Штефан того ни хотел. Марта болезненно морщится, несколько последних толчков даются ей тяжело, но она и словом не останавливает мужа. И когда он, мелко дрожа, придавливает женщину всем весом, та лишь заботливо убирает отросшую чёлку с его мокрого лба.  — Прости, — едва может вымолвить Штефан.  — Люблю тебя. Музиоль не знает, имеет ли он право ответить тем же.

***

Весь рабочий день запоминается Штефану несвязанными между собой отрывками, словно неумелый техник в кинотеатре наспех склеил кадры кинопленки из разных фильмов. И дело вовсе не в том, что он был весь такой занятой, причиной являлся Шнайдер, который накануне вечером без какого-либо приветствия отправил мужчине короткое сообщение «Встречу после работы, напиши время, когда освободишься». Разумеется, Штефан написал, а как же иначе? С тех пор, как его шокированного выпихнули со спущенными джинсами из квартиры, они не общались, каждый ожидал, когда другой сдастся — Кристоф проиграл. Хотя всё это относительно. Кристоф лишь предложил (пусть и в довольно требовательной форме), ведь он, Штефан, мог не ответить или вообще не заходить в интернет ещё дольше, чем обычно, а мог даже отмазаться от встречи. Но нет, он покорно отправил смс с точным временем. И теперь Музиоль нервно оглядывается, стоя на серых ступенях участка и переминается с ноги на ногу. Почему он так волнуется? Вроде не первая встреча, и у него в руках нет дурацкого неуместного веника, а желудок всё так же нервно сжимается в спазмах. На часах полдевятого и уже начинает смеркаться, а Шнайдер где-то нагло прохлаждается. Может, он вообще забыл про встречу? Раздражение пополам с волнением всякий раз делают Штефана совсем уж диким, этот раз не исключение. В какой-то момент, он решает, что довольно ждать у моря погоды и идет к выходу с территории участка.  — Значит, вот как ты меня ждёшь? — совершенно беззлобно заявляет Кристоф где-то за спиной полицейского, — я опоздал всего лишь…  — На полчаса, я торчал тут долбанных тридцать минут, — Штефан и не пытается скрыть кипящего раздражения, — терпеть не могу, когда опаздывают, особенно так нагло. Он так и не оборачивается к Кристофу, а лишь широким шагом продолжает начатый путь.  — Ты всегда такой вспыльчивый? Или дуешься как девчонка разнообразия ради? Непринуждённое обращение, нагнавшего его Кристофа действует похлеще прохладного душа. Штефану становится даже как-то жаль, что он никогда не сможет перестать гиперболизировать собственные эмоции, каким был рождён — таким и останется. Впрочем, эта его черта ничуть не мешает Шнайдеру в их общении, что сильнее и сильнее удивляет Музиоля с каждой их встречей. Неужели он и вправду нравится Кристофу? Вот такой вот упёртый старый баран, да ещё и чрезмерно темпераментный. Чудеса, однако. Но как бы оно там ни было, Шнайдер беспечно вышагивает рядом, мурлыча что-то себе под нос. Штефан, глядя на это форменное безобразие, признает невероятную проницательность своего знакомого, тот словно в точности знает, как следует поступать с его поистине огненным характером. Кристоф сейчас невольно видится Музиолю этаким профессиональным дрессировщиком диких кошек в цирке, где рано или поздно гордый лев начинает выполнять команды задобренный куском мяса. В их случае кусок мяса — это монолитное спокойствие парня, которое беспроигрышно действует на импульсивного Штефана. Внимательные взгляды не остаются незамеченными, и Кристоф мягко интересуется — так, будто по тонкому льду идёт. Оно и понятно, гневные высказывания — самое меньшее, что он хочет услышать в этот отличный вечер. Кристоф не даст всё испортить, в очередной раз. Похоже, это начинает превращаться у них в систему.  — Может быть, мы замнём сегодняшнее недоразумение? Обещаю больше так не опаздывать, раз это настолько для тебя принципиально, — примирительно добавляет Шнайдер. Штефан позволяет себе на секунду скептично поджать губы, но всё же потом кивает в ответ.  — Вот и замечательно, а то такое замечательное завершение дня, а мы с тобой ссоримся, непорядок, а? — несильный дружеский толчок под рёбра окончательно разряжает обстановку — по мнению самого Кристофа. Парень отмечает, как теплеет взгляд у идущего рядом мужчины. Глаза его меняют цвет, становятся скорее зелёными. Такая особенность отчего-то забавляет и вместе с тем умиляет Шнайдера. Он ни капли не зол на вспылившего Штефана, наверное, все по причине того, что тот больше похож на капризного ребёнка, чем на взрослого в подобные моменты. Сам Музиоль предпочитает размышлять меньше, он пытается проникнуться моментом. Разве сейчас всё не так, как он представлял себе? Летний тёплый вечер, вальяжная поступь Кристофа совсем рядом. Штефан вдыхает кажущийся густым от запахов листвы, горячей пыли и чего-то необъяснимо сладкого, присущего только лету, воздух. Это опьяняет лучше спиртного. Он даже не следит за их маршрутом. Одна косая улочка с мостовой из серых древних кирпичей плавно сменяет другую, точно такую же, разве что может с малейшими, едва заметными различиями, которые вполне предсказуемо ускользают от расслабленного вечерним спокойствием города сознания Штефана. Стемнело как-то незаметно, и это делает мужчину смелее, хотя он при этом так и не выныривал из цепкой неги. Аккуратные здания, похожие на сказочные пряничные домики, кажутся на первый взгляд безжизненными: лишь в нескольких окнах Музиоль замечает горящий свет. На улицах вокруг ни души, что объяснимо — завтра новый тяжелый рабочий день, середина недели, и все спешат скрыться за дверями кондиционированных спален и как следует отдохнуть. Он ещё раз не спеша оглядывается на зияющие чернотой окна первых этажей, а затем осторожно ловит руку Кристофа и сжимает его ладонь в своей. Даже тогда мужчина не смотрит на спутника, а дело в том, что ему до ужаса хочется воссоздать ощущение обыкновенности жеста, будто бы они не в первый раз так прогуливаются вдвоём, держась за руки. На самом же деле сердце у Штефана дико приятно колотится где-то в горле, пусть он и умело сохраняет беспристрастность. Но бестолковая игра между ними типа «я гораздо невозмутимей, чем ты» заканчивается сразу, как только длинные пальцы Шнайдера сжимаются вокруг его ладони чуть крепче. Штефан не знает, как расшифровывать этот знак. Ждёт ли инициативы на этот раз уже Кристоф? Или нихрена это не значит, а так просто. Мужчина никогда себе не признается, но подвешенное состояние, в котором все ещё пребывают их странные отношения, в положительном смысле волнуют полицейского, но с этим лучше не тянуть. Видимо, Шнайдера тоже посещает подобная мысль, так как чужие руки мягко тянут Штефана за плечи в узкий переулок, где они едва могут пройти вдвоём. В темноте испуганной тенью пробегает дворовая кошка, но Музиоль не обращает на невольную свидетельницу их маленького rendez-vous никакого внимания. Он, не отрываясь, наблюдает за тем, как мистическим блеском сверкают глаза напротив. В этот раз нет страсти, и они оба это осознают, есть лишь желание снова почувствовать друг друга, но без спешки и лихорадки — как тогда на кухне. Ожидание — вот что представляет из себя Кристоф сейчас. Парень и не думает предпринимать каких-то действий дальше, очевидно, по его замыслу Штефан не выдержит первым. Так оно, в общем-то, и получается. Каким бы умиротворённым тот ни казался, нетерпеливая натура берёт вверх. Тепло, исходящее от ткани хлопковой футболки Шнайдера, которое чувствуется, когда Музиоль осторожно притягивает того как можно ближе к себе за талию, заставляет сердце забиться учащённо, а потом замереть в предвкушении. Штефану откровенно уже плевать целуются ли так между собой мужчины или нет. Хочется так и никак иначе. Это было лишь невесомое касание к уголку тонких губ Кристофа.  — А с первого взгляда и не скажешь, что ты такой романтик, — шепчет Штефану в губы парень, — сначала цветы, теперь поцелуй.  — Это хорошо или плохо?  — Поживём — увидим, — глубокомысленно заключает Кристоф, — а пока, сладкий, позволь мне… Конец фразы теряется в приоткрытых, словно предсказавших заранее поведение Шнайдера, губах мужчины. Кажется, прогулка удалась.

***

Домой в этот вечер Музиоль так и не дошел. Разумеется, он мог бы просто отключить телефон, оставив Марту наедине со своими волнениями и ужасом, но сделать такого с женой он просто не мог себе позволить. Она не заслуживала подобного отношения — и от лицемерности этой мысли Музиоль болезненно морщится. Он позвонил ей уже тогда, когда они оба подходили к дому Кристофа — прямо на его глазах наврал любимой женщине о внезапно свалившемся ночном дежурстве. Вина и ложь несколько отравляют вечер, Штефан испытывает стыд не только перед Мартой, но и перед Шнайдером тоже.

***

На самом деле в душе Штефан не моется, а просто стоит под струями горячей воды и смотрит прямо перед собой — на покрытый прозрачными бусинами воды зеленый кафель. Его почти трясет — и от нешуточного волнения, и от болезненно-сладкого предвкушения. Теплые капли ползут по лицу — срываются с выступающих надбровных дуг, обходят глазные впадины, омывают скулы, ползут по губам вниз, срываются водопадом с подбородка. В ушах звучит дождь. У них будет секс? Реальный и настоящий?.. Или Шнайдер постелит ему на диване, и они просто будут спать в одной комнате? Или в одной постели? Да о чем это он? Они оба не подростки и понимают к чему идет дело. Разумеется, они будут спать в одной постели. Так будет ли секс?.. Секунду спустя Музиоль отметает мысль, вызывающую дрожь в коленях. Вряд ли — он не готов, и знает это. Даже его скудных познаний в области гомосексуальных отношений достаточно, чтобы понять — неподготовленного «быстрого» анального секса не бывает — разумеется, если это только не изнасилование. А Кристоф вряд ли замышляет что-то подобное, если только не… Если только он не желает снова подставить его. «Это уж слишком! — Музиоль злится сам на себя за такие нелепые мысли, — и попахивает паранойей, милый друг мой Штефан!» В дверь раздается стук — и он вздрагивает. «Он что, присоединится ко мне?» Разумеется, у Кристофа проскальзывала подобная мысль — прелюдия в душе, что может быть лучше для… Для человека, который никогда раньше не занимался сексом так? Влажная кожа, струи воды, просачивающиеся сквозь неплотно сжатые губы — прижатый всей грудью к прохладному кафелю Штефан — и его плечи, спина, бедра — все, к чему можно прикоснуться и прикасаться сколько угодно много, к чему можно прильнуть и дать ему ощутить себя. Кристоф прижимается к нему — пусть почувствует какая у него горячая кожа, пусть чужой грудной глубокий голос раздается в мерном шуршании воды. И пусть это будут стоны удовольствия — Шнайдер постарается ласкать его так, чтобы Штефан расслабился под его опытными руками и бесстыдными губами. Он догадывается, что Штефан очень и очень волнуется — это очевидно, хоть Музиоль и пытается спрятать страх за своей вечной бравадой и напускной наглостью. Как новобранец, которому вот-вот предстоит весьма и весьма рисковое дело, но раскатистый смех товарищей будет преследовать его долго, если он опростоволосится на их глазах, если он даст им крошечный повод сомневаться в его смелости, если… Он, можно даже сказать, переживает — и нешуточно. Шнайдер стоит под дверью, прислушивается к звукам внутри комнаты и держит в руке аккуратно сложенное чистое полотенце: он просто забыл отдать его гостю до того, как дверь в ванную комнату закрылась. Затем стучит о дерево повернув ладонь внешней стороной к двери. — Входи, — самому Штефану кажется, что он это почти прошептал — голос вдруг сорвался и засипел, но Шнайдер все равно услышал — вернее, угадал, что сказал Штефан. — Полотенце на сушилке, то, что темно-коричневое — чистое, для тебя, — просто комментирует свои действия Кристоф и быстро ретируется из затуманенного паром пространства. Он даже не смотрел на обнаженного Музиоля — хотя мог это абсолютно беспрепятственно сделать. Он еще насмотрится на него.

***

Оба старательно делают вид, что даже не догадываются что произойдет дальше. Штефан откровенно любуется Кристофом — тем, каким домашним он выглядит пока делает все, чтобы Музиолю было комфортно у него в гостях — выуживает из верхнего отдела шкафа вторую подушку, второе одеяло, предлагает ему выпить что-нибудь. «Что-нибудь», — думает Штефан, — «он имел ввиду алкоголь — для смелости что ли?..» Он, разумеется, отказывается: хватит с него невнятных экспериментов на хмельную голову, пора пережить что-то реальное, настоящее, неприправленное дурманом. А потом они стоят оба на кухне — почему-то никто из них не присаживается, и пьют из стаканов обычную минеральную воду без газа, избегая смотреть друг на друга. Шнайдер запрокидывает голову, выливая в себя остатки минералки, ставит стакан на обеденный стол и исчезает в темном проеме своей комнаты. Музиоль провожает его взглядом — широкие плечи под домашней поношенной футболкой, узкие ягодицы — белье черное. Должно быть, Шнайдеру стоит немалых усилий придание своему силуэту женских округлых очертаний, а о долгих мучительных поисках сценической одежды и особенно обуви он ему уже рассказывал. Спустя пару минут, допив свою воду в тишине и одиночестве, Штефан ставит стакан, смотрит на него еще некоторое время, не решаясь оторвать от теплого стекла ладонь. Спустя пару минут стакан остается в другой реальности, отсчет времени пошел иначе — теперь секунды становятся минутами, а минуты — часами. В тишине щелкает выключатель, и Штефан неслышно идет туда, где незадолго до этого исчез Кристоф. В комнате не темно — силуэт на постели легко угадывается — Шнайдер сидит, по-турецки скрестив ноги, а футболки на нем уже нет: Штефан отчетливо видит темные маленькие пятна сосков на белеющей в темноте груди. Первый шаг остался за Кристофом — и Штефан благодарен ему за это. Если бы Шнайдер, вторя ему, и дальше продолжил делать вид, что понятия не имеет о чем ни оба думают, Музиоль так и не решился бы хоть как-то просигнализировать и уж тем более не предпринял какого-либо решительного действия. Как-то не сегодня, сегодня с решительностью почему-то не задалось. Музиоль чувствует, что волоски на руках поднялись: ему неловко видеть такого Кристофа — ожидающего, безмолвно вопрошающего «я ведь понял тебя верно?», неуютно от того, что Кристоф тоже хорошо его видит. Штефан стягивает футболку через голову, мягко кладет ее тут же — у своих ног, распрямляется. Матрас с тихим скрипом прогибается под коленями Штефана — тот сел напротив Кристофа, поджал под себя ноги. Шнайдер смотрит на него в темноте — светлый овал лица белеет совсем рядом, оба молчат не разрывая зрительного контакта. «Он не знает с чего начать», — думает каждый. Секунду спустя Кристоф протягивает руку и дотрагивается до кисти Штефана: и, хотя кожа у Шнайдера теплая, а касается он едва-едва, Штефан вздрагивает, всеми усилиями пытаясь не отдернуть руку, не вскочить и позорно не сбежать на середину комнату — туда, где Кристоф не сможет его достать. Туда, где решений принимать не следует, тех самых, что он так для себя и не принял. Он знает, что хочет этого парня напротив — это очевидно для него самого, иначе его бы не было сейчас здесь. Но страх сейчас отчего-то пересиливает желание, и сам Штефан может лишь бессильно злиться на самого себя: на работе он принимает решения почти мгновенно, если того требует ситуация. «Я… я не могу! Извини!» — трусливая фраза уже готова сорваться с его искусанных губ, когда Шнайдер шепчет единственно нужную и правильную фразу сейчас — от нее внутри у Штефана все отпускает, а возбуждение теплой волной поднимается от паха и распространяется по всему телу: — У тебя красивые татуировки. Можно… я потрогаю?.. Разумеется, Кристоф может делать все, что пожелает. Теплые широкие ладони скользят по его груди, плечам, предплечьям — всюду, куда распространяются затейливые переплетения чернильных линий — Штефан лишь молча наблюдает за тем, как Кристоф зажигает под его кожей особенное пламя, бикфордов шнур возбуждения начинает тлеть, а затем — искрить. Механические шестеренки, вытатуированные на груди, плечах и лопатках, кажется, начинают вращаться, тереться друг о друга, превращают его кожу в пульсирующий зудящий механизм. К своему стыду, Музиоль понимает, что с Мартой все совершенно не так — приятно и тепло — это бесспорно. Но они давно привыкли друг к другу, и вот эта дрожь волнения — когда в животе словно что-то вибрирует, а кожи как будто и вовсе нет — и чужие пальцы скользят прямо по нервным окончаниям, огибают оголенные мышцы и сухожилия. Это давно прошло. Виноват ли он? Обманывает ли он ее? Штефан протягивает руку в ответ — ладонь касается гладкой, только что выбритой кожи лица Кристофа: едва уловимое движение мышц подсказывает Штефану, что Кристоф улыбнулся: «все правильно, не бойся. Все хорошо». Следом Шнайдер перемещает губы к большому пальцу Штефана, расположившемуся у края его рта, прикусывает подушечку и вбирает его в рот. Эта неторопливая, вязкая ласка заставляет Штефана втянуть воздух приоткрытым ртом, он как завороженный наблюдает за тем, как Кристоф играет с его пальцем — губами, языком, тем самым бессловесно говорит с ним — не отрывая взгляда от лица Штефана, дыхание которого стало хриплым и коротким. Музиоль любит поцелуи — вопреки устоявшемуся мнению о том, что мужчины воспринимают их как ненужные и слюнявые телячьи нежности. Именно через раскрытый рот и движения языка души людей проникают друг в друга, именно за счет этого у него во время секса появляется ощущение единства, разделенности общей судьбы или кармы. И именно он тянет лицо Шнайдера на себя, грубовато впечатывается в его губы своими, нетерпеливо углубляет поцелуй сразу же, как только они соприкасаются. Штефана не занимает мысль как часто Кристоф меняет партнеров, и сколько парней уже было на его нынешнем месте. А узнай он ответ, вечно голодное эго Музиоля небезосновательно разрослось бы и заполнило своими чудовищно уродливыми ростками всю его душу. Шнайдер не водил парней домой, он предпочитал быть с ними где угодно, но не у себя дома. Дом — это все равно что внутренний мир, а лезть к себе в душу Кристоф позволять не любил, а посему возможность не предоставлял никому. Он и сам не понял того, как он оказался на спине — одним быстрым движением подмяв его под себя, Шнайдер оказался сверху, между его разведенных и согнутых в коленях ног. Есть в этой позе что-то и от подчинения, и от доверия — раскрытый, распахнутый навстречу мужчина напряженно вглядывается в лицо, нависшее над ним: невероятное зрелище, возможность которого Музиоль еще какой-то год назад даже представить не мог. Он, в общем-то немного горд собой: он совершенно точно вызывает желание у Кристофа. Смешливого, далеко неглупого парня, ладно скроенного и красивого — особенно сейчас, в темноте. И сейчас Штефан видит, как из уголка рта Кристофа усмешка расползается по его губам, а губы Музиоля произвольно отвечают ему тем же. — Ты все еще хочешь продолжить? — слова приглушенно звучат где-то в районе ключиц Штефана: Кристоф пробует вязь татуировок на вкус, язык скользит по водовороту, закрученному у правого, моментально напрягшегося, соска. Вместо ответа он чувствует, как рука Штефана ложится на обнаженный живот Кристофа, ползет вниз, силясь дотянуться до конечной цели их сегодняшнего путешествия. Он ему должен, в конце концов?.. В темноте слышится смешок: — Так это значит «да»?.. — указательный палец Музиоля оттягивает резинку белья ровно для того, чтобы выпустить напряженный член наружу. Теперь каре-зеленые глаза прикованы к тому, что было скрыто под темной трикотажной тканью. «Твою мать». Музиоль думает, что если он сейчас не почувствовал нечто наподобие неприятного укола страха где-то под левым подреберьем, то он — не Штефан, мать его, Музиоль. Член у самого Штефана слегка опал. «И это войдет в меня?..Но… как?..» Шнайдер, проследив взгляд Штефана и снова повернувшись к окаменевшему лицу Штефана, опять усмехается, а затем стягивает белье совсем, дает партнеру рассмотреть себя. Секунду спустя его тело, теперь совершенно свободное от одежды, ложится поверх Штефана: подвижное и одновременно монолитное, горячее, и центр этого жара — в самом низу его живота. Кристоф чувствует, что на поцелуй Штефан теперь отвечает немного неохотно, губы у него словно затвердели, а сам он заметно охладел ко всему, что они ранее делали. И снова на помощь приходит вкрадчивый шепот: — Я все тебе расскажу, не думай сейчас об этом, — глаза у Штефана поблескивают в темноте, тот смотрит в сторону и куда-то за плечо Шнайдера: Кристоф видит контрастно выделяющиеся в темноте белки глаз. — И, разумеется, все зависит от твоего решения. Не захочешь — не будем, — Музиоль скоро просто невесело рассмеется — до того ему ситуация напоминает медленное уговаривание какой-нибудь шестнадцатилетней целки на первый секс. А он, как та самая целка, ноет и ломается. «Да похуй, потом разберусь», — жизнеутверждающе звучит у него в голове, и Музиоль снова включается в процесс: его рука протискивается между их телами, и у самого его уха слышится легкий вздох — рука Штефана плотно обхватывает член Кристофа.

***

В комнате слышатся не стоны — Шнайдер редко забывается настолько, что начинается стонать в голос. Это расслабленные выдохи, которые звучат чуть громче, чем просто дыхание. Он должен признать, что ласкает его Штефан крайне неумело, но очень старательно — и сказать ему хоть что-то поучающее у него просто язык не поворачивается, проще самому приспособиться под текущие ощущения. Наверное для него сделать мужику минет — уже само по себе событие сверхординарное, так что не стоит сейчас лезть с нотациями. Все приходит с опытом. Поэтому Шнайдер просто откидывается на спину и закрывает глаза: все окружающее исчезает, а всё свое внутреннее Кристоф концентрирует на головке, ритмично погружающейся во влажное и горячее. Штефан понятия не имел, что рот устает так быстро, что щеки начинают болеть, а член во рту с непривычки может вызывать рвотный рефлекс чисто механически. И это если еще не брать во внимание все равно, несмотря на душ, едва присутствующий чужой вкус и запах. Но Музиоль всегда был и будет упрямцем — поэтому несмотря на все возникающие неприятные ощущения, упорно продолжает работать губами, ртом и языком. После того, как Штефан снова поперхнулся и, сдержав самопроизвольный рвотный позыв, отстраняется, чтобы передохнуть, Шнайдер садится на постели и тянет лицо Штефана к себе: губы у него влажные от собственной слюны и природной смазки Кристофа. — Спасибо, — лицо у Шнайдера расслабленное, чуть пьяное, — мне было хорошо. Штефан прекрасно понимает, что сейчас прозвучал комплимент сильно авансом, но лишь улыбается половинкой рта в ответ: — Ты даже не кончил, — мрачно констатирует он и сам себе удивляется: он это произнес?.. — Я это обязательно сегодня сделаю, сладкий, — усмехается Шнайдер, и пальцы обеих его рук скользят по спине, затем перемещаются на живот Штефана, легко давят на него — и Музиоль снова оказывается на спине. — Вы тоже делаете это в миссионерской позе? — Штефан поднимает голову и смотрит на Кристофа снизу вверх. Теперь он смеется, а не просто улыбается: — Ты очень торопишь события, Штефан. Но, в целом, поза довольно удобная, — устроившись рядом на коленях, Шнайдер неторопливо, даже в чем-то методично стягивает с него белье, — ну что, насколько ты сегодня смелый, а, сладкий?.. Музиоль готов поспорить, что сейчас в интонации вторглась Фрау, и она же ему подмигнула с лица Кристофа. Он облизывает моментально пересохшие губы, привстает на локтях и вместо ответа разводит бедра пошире. Кристоф молча кивает.

***

Шея у Штефана уже затекла — но он не хочет отрывать взгляд от того, как член исчезает в плотно сжатых губах Шнайдера. — Мммм, — он все же откидывается на спину ровно тогда, когда мышцы шеи окончательно сводит напряжение и… вздрагивает, когда чувствует, как пальцы левой руки Кристофа, до этого лежащие на его тазовых косточках, перемещаются и начинают мерно поглаживать его между ягодицами. Ощущение, скорее необычное, чем неприятное — тем более, что член изо рта Шнайдер так и не выпустил. Через несколько бесконечно долгих мгновений Шнайдер прерывается, дотягивается до чего-то, что лежало тут же, на прикроватном столике, и Штефан слышит легко узнаваемый звук рвущейся пластиковой упаковки. Музиоль поднимает голову, чтобы удостовериться, что не ошибся: нет, в руках у Шнайдера действительно презерватив. — Ты же сказал, что… — протестующе начинает было он, но Кристоф прерывает его неоконченную тираду успокаивающим жестом, затем нависает над лицом распростертого рядом с ним Штефана, слова путаются в поцелуях, и от того Музиоль снова ловит себя на том, что сам себе напоминает дохера разборчивую вредную целку: — Ничего… ничего лишнего… Штефан, — Шнайдер, кажется, прекрасно в курсе того, как влияет на Музиоля его собственное имя, произнесенное шепотом, — как и обещал. Первое прикосновение Штефан пропускает мимо, потому что член снова погружается внутрь горячего и влажного рта, а, значит, сознание Музиоля отлетает куда-то на задний план, отдав первенство ощущениям, а не разуму. Смазка быстро согревается, а нежные поглаживания теплых рук между ягодицами успокаивают: повинуясь ощущениям, Штефан даже разводит бедра еще шире. Когда первая фаланга указательного пальца проскальзывает в него, Музиоль дергается — от неожиданности, разумеется. «Так вот зачем нужен был презерватив», — думает Музиоль, и в целом одобряет решение Шнайдера: в противном случае он бы чувствовал себя вдвойне неловко по вполне понятным физиологическим причинам. Возбуждают не движения внутри него, возбуждает собственная смелость — он решился расширить границы того, что позволял себе, и впустить в свою жизнь то, на что не мог решиться или последние несколько месяцев, или всю жизнь. И ведь не зря: оргазм наступает практически мгновенно. Кристоф глотает все. До последней капли.