Голубая Орхидея

Динамичная легкая музыка фоном заполняет тренажерный зал. Кристоф уже почти закончил тренировку — гиперэкстензия осталась «на сладкое». Первый подход он делает просто так — без веса, мерно поднимая корпус из положения «снизу». Ягодичные мышцы забиты и начинают легко ныть на вторых тридцати, когда Шнайдер опускается уже с прижатым к груди «блином». С каждым подъемом он встречает в зеркале напротив взгляд собственных глаз и вдруг понимает одну странную вещь: даже в настоящий момент он думает о Штефане. И вообще он думает о нем постоянно, фоном. Как заполняющий зал ритм, в голове стучит: Штефан, Штефан, Штефан. От висков к подбородку тянется мокрая дорожка, сердце стучит, а зрачки начинают медленно раскрываться черным бутоном внутри голубой радужки замершего в верхнем положении Кристофа. Штефан, Штефан, Штефан. Эта новая, оформившаяся из ниоткуда мысль, ее внезапное осознание поражает, если не пугает Шнайдера. Да, она давно существовала в нем, а он давно подозревал о том, что мысль эта прячется в закоулках сознания, но знать, что на планете Земля довольно часто случаются ураганы, и вдруг оказаться в его эпицентре — совершенно разные вещи. Когда же он вдруг зазевался и потерял над происходящим вокруг и внутри него контроль? Кто у руля? Он, вечный насмешник, точно знающий как и где ему получить желаемое, человек, который безжалостно расстается с людьми, которые ему наскучили, из которых больше нечего выжать, у которых больше нечего взять? Или?..

***

Старый, монструозный домашний кинопроектор в который раз все так же исправно вертит катушку домашней пленки. Под шипящий стрекот аппарата худенький мальчик лет одиннадцати играет с огромный лохматым псом неопределенной породы. Звука нет, но он точно заливисто хохочет в камеру, когда пес, наконец повалив его на газон, начинает увлеченно вылизывать ему лицо, не дает встать, прыгает вокруг маленького любимого хозяина и вторит его смеху громким лаем. Эта лента короткая, старая и изношенная — от этого на экране все чаще и чаще заметны белые полосы — царапины на глянцевой поверхности пленки. Но она — любимая, по-своему дорогая сердцу пожилого мужчины, который снова и снова встает из старого продавленного кресла, снова и снова подходит к проектору и заряжает его заново, чтобы погрузиться в семь минут сорок восемь секунд далекого летнего дня 1994 года. Он не слышал голос своего сына уже почти пятнадцать лет.

***

Штефан. Движение корпуса вниз и вверх. Сочетание несочетаемого: почти подростковая дерзость и подростковая же застенчивость. Раскатистый глубокий голос, заполняющий ушные раковины: медленные, тягучие интонации с ленцой в противовес всему рваному и нервному касательно движений и действий. Напускная уверенность — даже тогда, когда он не может скрыть заметную глазу дрожь в пальцах. Фантастическое упрямство. Штефан. Движение корпуса вниз и вверх. Изо всех сил делает вид, что для него все не в новинку, ничем его не удивишь. Но Кристоф готов поспорить — и уже не на двадцать евро, что у Штефана душа в пятки уходит всякий раз, когда тот говорит себе: «Кажется, я завел отношения с мужчиной. С МУЖЧИНОЙ, ТВОЮ МАТЬ!» Закончив последний подход, Шнайдер встает, вытирает лицо полотенцем, вешает его на шею и разворачивается к зеркалу, расправив плечи. Последняя мысль удивляет его — и приятно удивляет. Встретившись глазами с двойником в зеркале, Кристоф улыбается — сам себе. Одними губами он произносит три слова — те самые, в которых ему очень не хочется, а то и страшно признаться после всего, что с ним произошло. Слова, которые всегда неизменно были вестниками грядущих неприятностей и крайне нежелательных событий, а теперь они все равно звучат для давно повзрослевшего Шнайдера как приговор или очень плохая примета. О которых ему страшно, хоть и болезненно приятно думать. Глаза становятся ярче — не синее, а, наоборот, прозрачнее, словно в них добавилось света, губы прячут грустную улыбку проигравшего в уголках. — Кажется, я влюбился. Кажется, он попался.

***

Штефан порой ловит себя на том, что забегает к Шнайдеру перед тем, как действительно прийти домой. В пять вечера или полшестого Кристоф еще только-только просыпается, или пребывает в расслабленно-утреннем настроении — тяжелый и все еще сонный, он рассеянно бродит по квартире, а за ним следом неслышно следует большой рыжий кот с янтарными глазами — беззвучно раскрывает рот и при любой возможности старается приласкаться и выпросить что-нибудь лакомое. — Штеф?.. — удивленно выговаривает Шнайдер, когда открывает дверь в первый такой визит Музиоля, и это краткое интимное имя музыкой растекается по настороженным ушам Штефана, затекает внутрь его трепещущего мозга. Тогда Кристоф вернулся после работы особенно поздно — было уже порядка шести утра, так что кое-как вымывшись, тот сразу свалился и проспал почти одиннадцать часов. Совесть Штефана, несмотря на моментально проснувшееся желание, не позволила ему нарушать расслабленно дремотное состояние Кристофа, и спустя какие-то полчаса Музиоль с удивлением обнаружил себя в постели — одетого, почти уже дремлющего у растянувшегося тут же, снова спящего Шнайдера. Для Марты он обязательно что-то придумает, тем более что постоянные задержки на работе при службе в полиции — абсолютно обыкновенное, привычное для нее дело. Так что Штефан молча радовался замечательной представившейся возможности рассмотреть Кристофа — возможно, в одном из самых интимных состояний человека: во сне. Сам Музиоль лежит на спине, заложив руки за голову, а Кристоф лежит рядом, почти полностью подмяв подушку под грудь и живот. Согласно одной развлекательной статье, на которую Музиоль недавно так кстати наткнулся, в такой позе спят люди общительные и легко находящие язык со всеми окружающими. Однако хитрость в другом: несмотря на всю свою коммуникабельность, это — люди скрытные и замкнутые, со своим целостным и закрытым миром, в который просто так не войдешь. Штефан думает, что абсолютно согласен со статьей — это все про Кристофа. Музиоль снова переводит взгляд на лицо Шнайдера: на подвижных веках видны едва заметные серые тени — тушь, что же еще. Он иногда и сам не понимает как в нем все это сочетается? Всю свою сознательную (или несознательную?) жизнь Музиоль полагался на стереотипное знание и то, что видел вокруг — в участке, куда попадали такие вот… как Кристоф. Такие же и не как он. Двойственность — это в нем главное и основное. В обычной жизни он не выглядит ни женственно, ни манерно. Даже Фрау не манерничает — она просто ведет себя как деловая, хваткая, но хозяйка в клубе. Встреть он его на улице до того, как они действительно познакомились, то Музиоль совершенно точно определил бы Шнайдера как вполне обычного гетеросексуального мужчину — особенно теперь, когда он видел как тот общается с женщинами в клубе и вне него. Например, его хорошая знакомая — косметолог, к которой Кристоф волей-неволей вынужден периодически наведываться: все-таки постоянный многослойный грим на лице оказывает не самое благотворное влияние на кожу. Однажды Штефан стал свидетелем их разговора на улице: Музиоль неловко топтался рядом и ждал, когда Беата отпустит их на все четыре стороны, вдоволь наговорившись со Шнайдером. И если бы Штефан не общался с Кристофом чуть ближе, то подумал бы, что оба собеседника флиртуют друг с другом. Да они и флиртовали, искренне наслаждаясь процессом, хотя девушка (как потом узнал Музиоль) была прекрасно осведомлена о сексуальных пристрастиях Шнайдера. В этом и заключается еще одна присущая Кристофу черта — желание быть уместным везде, сделать собеседнику комфортно. Невероятная эмпатия. А потом Штефан почему-то задается вопросом: а что послужило причиной, толчком и инициацией всего, что есть в жизни Шнайдера? Как ни крути, но жизнь людей строится если не с опорой на гендер и ориентацию, то точно с большой долей взаимозависимости поведения и вышеупомянутых факторов. Насилие? Проблемы с отцом? Или с матерью? Разумеется, ничего подобного он даже не будет спрашивать и, скорее всего, так никогда и не узнает. А Кристоф никогда ему не расскажет.

***

Их первый, в чем-то даже полноценный секс Штефан еще долго прокручивает в памяти после. Гораздо дольше чем прокручивал свой первый секс с девушкой. И дело совсем не в том, что в последнем играл более привычную, активную роль, а в этот раз он был «снизу». Дело в том, что в свой первый раз с девушкой, Штефан вел себя как спринтер, а секс рассматривал всего лишь как способ доставить удовольствие в первую очередь себе и в самые кратчайшие сроки. С возрастом отношение к сексу поменялось — это не безудержный трах, это скорее марафон, и чем длиннее прелюдия, тем в большинстве случаев ярче результат.

***

Музиоль не понимает что так возбуждает его сейчас: то ли алкоголь, уютно плещущийся в желудке, то ли вкрадчивый шепот в темноте — губы вибрируют и зудят от чужих выдохов, руки шарят, расстегивают, снимают, пытаются насытиться. Хочется стереть эту вечную усмешку Шнайдера с его тонких губ, хочется, чтобы громкие стоны вырывались из его широко раскрытого рта — такие, которые не заглушат даже бетонные стены, такие, которые будут раздражать соседей и возбуждать в них безграничную ядовитую зависть. Штефан перешагивает через лежащие у щиколоток джинсы и снова впивается в губы Кристофа — от него вкусно пахнет солодом и возбуждением, безволосая грудь оставляет на языке терпкий чуть солоноватый вкус, а в воздухе остается висеть тихий вскрик — Музиоль просто укусил его за напрягшийся сосок. Кристоф понимает, что сегодня у них все будет — Штефан ведет себя по-другому, он и выпил наверняка именно потому, что давно все заранее спланировал. Вполне может оказаться и так, что вся эта импровизация — всего лишь талантливый спектакль. В любом случае, участвовать в этом театральном действе — сплошное удовольствие. Внезапная прелюдия, которая начинается сразу же, как за ними захлопывается входная дверь, сразу же, пока Шнайдер не успел включить свет, пока застенчивость Штефана не выплыла на поверхность. Кристоф вполне мог сказать сам себе, что всего лишь милостиво соглашается, позволяет заняться с собой сексом, что Штефан сам подставляется и очень просит — и давно просит, но понимает, что все это к ним не относится. Просто с ним рядом Штефан, его Штефан, пусть он никогда и не сможет его так назвать, пусть и связан он совершенно с другим человеком, связан с женщиной, и пометка в паспорте тут ни при чем. Тут многолетняя, кровная связь другого порядка, гораздо прочнее, ценнее, такая, которую Шнайдер не может себе представить в реальной жизни. Такая, которую он очень хотел бы обрести — и боится обрести одновременно. Такая, обрести которую ему не хватит смелости. Ему нравится напор Штефана, его крепко сбитое красивое тело, беспокойные движения, внимательные глаза, грубые пальцы, его застенчивость, которую тот все так же отчаянно пытается спрятать. В мозге Музиоля бьется одна и та же мысль: «сделай это со мной, сделай!» Озвучить ее не хватает смелости, он боится преувеличенного пафоса фразы, который Шнайдер не упустит возможности высмеять. В таком случае безумие свободы действий, охватившее сегодня Штефана, его решительность, окончательно сойдут на нет. — Хочешь? — Кристоф, как обычно. Если не заканчивает за него фразу, то озвучивает мысли, — ты хочешь? Лоб у Шнайдера пылает — Штефан это чувствует кожей, он ничего не соображает и глаз не может оторвать от приоткрытых губ Кристофа. Вместо ответа он просто сглатывает и молча кивает. И если Музиоль думает, что для него лично все, что сегодня произойдет за дверями этой квартиры имеет бОльшее значение, чем для Кристофа, то он глубоко заблуждается. Шнайдер берет, но в то же время он и отдается все это время. Штефан отдает тело, впуская в себя, Кристоф впускает в душу — хоть мужчина, распростертый под ним и не знает об этом. И тут уже не поймешь кто жертвует большим. Музиоль, начитавшийся гейских форумов до посинения, все это время готовился к худшему, лелея в воображении размер члена Шнайдера: про боль писал каждый третий, про адскую боль — каждый пятый, а про последствия — тоже немало народу. Шнайдер удивляет сегодня всех: Штефана — традиционно, себя — неожиданно. И откуда в нем все это терпение, аккуратность и внимательность? Разумеется, девственный партнер требует всего вышеперечисленного, но он вполне мог ограничиться необходимым минимумом, а потом приступить к делу. Штефан ощущает себя шлюхой, расположившись на кровати в коленопреклоненной позе: и это развратное ощущение ему нравится — оно распускает узлы, ломает цепи, освобождает его. — Расслабься, слышишь? — горячие ладони Кристофа поглаживают поясницу, мнут ягодицы, смазки он не пожалел: Штефан чувствует, как часть ее стекает по внутренней стороне бедер. Сегодня простыни придется менять, они уже влажные под коленями Штефана. Расслабиться немного сложно — хотя Кристоф пока не предпринял абсолютно ничего, Музиоль прислушивается к звукам снаружи и ощущениям внутри, заранее ожидая того самого — боли до белых кругов перед глазами. Он медленно выдыхает, прячет вмиг вспыхнувшее лицо в подушку: первый палец входит в него легко, он недаром старался дома, «домашнее задание» выданное Шнайдером, он выполнил на «пятерку». Боже, а сколько усилий он приложил, чтобы о посылке, пришедшей на его домашний адрес, никто из домашних не узнал! Маленькая, качественно упакованная коробочка с крошечным, но таким легкоузнаваемым штампом на почтовом штемпеле. Попадись она в руки жены, та догадалась бы о содержимом без труда, и тогда Штефану было бы не избежать долгого и унизительного вранья по поводу содержимого. Попадись она в руки детей, тем бы пришлось вскрыть ее и очень, очень смутиться. Покачиваясь вслед плавным движениям, Шнайдер приникает к спине любовника всем телом: тепло и присутствие партнера успокоит его. Второй палец добавляется к предыдущему только после согласия Музиоля — Штефан смог выдавить хриплое «да» на вопрос Шнайдера, на большее его не хватило. Ощущения… Ощущения — это отдельная глава. Во-первых, все оказалось не настолько страшно, как Штефан себе представлял. Некоторый дискомфорт? Возможно, но его было не избежать, хотя Шнайдер и попытался максимально минимизировать неприятные ощущения: прелюдия и подготовка заняла раза в четыре больше времени, чем непосредственно кульминация. Плюс ко всему, Кристоф прекратил его трахать сразу же, по первому требованию — хотя «трахать» — это очень громкое слово для тех медленных и аккуратных движений, что Музиоль чувствовал в себе. Он так же понимает, что не сразу смог осознать очевидное: «Он уже во мне, пусть это, наверное, половина, а то и треть длины, но он двигается, и я это чувствую. Это происходит. Поздравляю, Штефан, тебя только что лишили девственности в том самом месте, на которое ты сам в своей взрослой гетеросексуальной жизни даже не думал посягать». Действительно, у них с Мартой до анального секса не доходило никогда: оба с брезгливостью относились к нему, а поэтому, однажды обсудив эту тему, больше к ней не возвращались. — Кажется, с меня на сегодня хватит, — просящие интонации не заглушить подушкой, в которой Музиоль спрятал лицо. Шнайдер соглашается сразу же: он отлично знает какие ощущения получаешь в первый раз. И помнит, что за ними следует: пусть он и был максимально аккуратен и нежен со Штефаном, дискомфорта в прямой кишке ему завтра все равно не избежать, пусть и самого мизерного. А уж желание повторить появится (если вообще появится) довольно нескоро.

***

Уже много минут позже, когда оба лежат под одним одеялом в позе «ложки» — и Кристоф обнимает Штефана со спины, последнего чуть не передергивает от так некстати появившегося ощущения де жа вю: так неделю назад его обнимала жена, а потом они занялись любовью. Погружающийся в теплую дрему Кристоф думает, что это здорово — засыпать под одним одеялом, быть убаюканным мерным дыханием человека, с которым тебя связывает не только секс, но и дружба. Вернее, так: не только дружба, но еще и секс. Удивительно, что в случае Штефана порядок компонентов противоположен заведенному у него, Шнайдера, порядку. И от этого где-то в животе сладко сжимается дрожащая жилка.

***

Марта знает своего мужа от и до. А как, скажите на милость, можно не изучить человека, прожив с ним почти треть своей жизни?.. И на данный момент Марта точно знает, что Штефан скрывает от нее что-то. Или, что более вероятно, кого-то. На подозрения ее наталкивают и участившиеся «задержки на работе» — муж кормит выдумками о том, что вслед за повышением вырос и объем работы — уж кто-кто, а Марта Густафсон всегда поймет когда Штефан врет. И он ей точно врет, и в последнее время очень часто, о чем свидетельствуют не только виноватые взгляды, которые он бросает на нее украдкой, но и заметное потепление в их отношениях. Непонятный, чуть изменившийся оттенок их совместной жизни теперь пахнет наигранной, искусственной нежностью, за которой Штефан, как за ажурной ширмой, пытается спрятать то, что происходит в его уже отдельной жизни. Жизни не с ней. Да, они по-прежнему спят вместе и занимаются сексом - традиционно, два раза в неделю, растят детей и ведут общее хозяйство, но… Единства в них больше нет. Есть два человека, живущие под одной крышей, и оба притворяются, что все как раньше, все хорошо. Разумеется, они ссорились раньше — так, что посуда билась, а от криков стены дома дрожали. Но они и мирились потом так же бурно, так же искренне и от души. По мнению Марты, искренняя ссора гораздо лучше такого вот приторного мира и пенопластового счастья. А его непонятные «ночные дежурства»? Улицы он больше не патрулирует — это Марта знает наверняка, так в чем же заключаются дежурства?.. Вывод очевиден, и признавать его больно, но необходимо. Марта Густафсон — женщина не робкого десятка, а посему чтобы признать тот факт, что у мужа появилась другая женщина, не занимает у нее много времени. Теперь нужно всего лишь вывести Штефана на чистую воду, а потом… Потом действовать, приняв во внимание все входящие данные. Вода в душе шумит — муж сегодня вернулся домой вовремя, сейчас они всей семьей как обычно сядут ужинать, будут болтать, ворчать друг на друга и делиться новостями. Марта отдыхает на их общей постели, рассеянно заложив указательным пальцем книгу, а сама думает о той, другой, пытающейся украсть ее любимого мужчину. От невеселых мыслей ее отвлекает легкое жужжание с прикроватного столика. Это телефон Штефана. Нет, она никогда не опустилась бы до обыска его одежды, вещей, не стала бы читать его почту или сообщения, или смотреть кто ему звонит. Но… Сейчас ей просто необходимо прочитать это сообщение. Разумеется, думаю о тебе:D Взгляд женщины метнулся к полю «от» и замер в недоумении: Кристоф. Кристоф?.. Сослуживец? «Оригинально теперь мужики друг над другом шутят», — Марта уже хочет положить телефон на место — точно в такое же положение, в котором он лежал, но странное предчувствие заставляет ее отказаться от этой идеи. Вместо этого она открывает беседу и просматривает несколько последних сообщений. Под мужским именем в адресной книге может прятаться кто угодно. Штефан хоть и не умеет врать виртуозно, но следы заметать научился прекрасно — спасибо многолетнему опыту службы. Что делаешь?

Разумеется, думаю о тебе:D

Палец прокручивает беседу вверх, и женщина читает сообщения, полученные ранее: их немного, видимо, муж предусмотрительно часто удаляет историю сообщений. Но содержание до того конкретное, что последняя надежда Марты на то, что подозрения ее беспочвенны и напрасны, что это — ее женская паранойя и талант надумывать, умирает. Встретимся сегодня?

Нет, я работаю сегодня, извини: (

Завтра?

Ха-ха-ха, соскучился что ли? ;)

А что если да? Шум воды в ванне стихает, Марта оглядывается через плечо. Сердце колотится, по рту разливается горечь — так и есть, она оказалась права. Нисколько не колеблясь, женщина находит в адресной книге контакт «Кристоф», дрожащим пальцем жмет на кнопку «вызов». Штефан, должно быть вытирается, сейчас он выйдет из ванной, увидит ее со своим телефоном и тогда… Судорожные мысль под гудки ожидания обрываются сразу же: — Да? Голос на том конце провода действительно мужской. Совсем растерявшаяся Марта непонимающе смотрит на телефон в вытянутой руке, слышит невнятные слова в трубке, но не понимает ни слова, затем обрывает звонок. Она испытывает странное чувство — вроде бы облегчение — потому что это очень-очень глупые шутки больших мальчишек друг над другом. Но, с другой стороны — почему Штефан ведет себя так странно? Когда дверь в ванную комнату раскрывается, Марта уже сидит на своем прежнем месте на их общей супружеской постели, а телефон Штефана лежит так, как ему положено лежать.

***

Штефан совершенно точно не хочет обращать на себя внимание Кристофа — до поры до времени. К чему отвлекать его от работы? Да и просто наблюдать за ним тоже доставляет Музиолю удовольствие. На Шнайдере сегодня новое платье — Штефан его еще не видел, короткое, бирюзовое, но с глухим полупрозрачным лифом, под которым умело и незаметно крепится аккуратная искусственная грудь. И он готов поспорить, что на Кристофе белье, увеличивающее ягодицы и бедра — тот соблазнительно покачивает ими при ходьбе. Платье короткое, но от линии талии драпировано легким, под цвет платья, газовым шлейфом — по две полосы с каждого бока, так, что пространства для широких шагов предостаточно, а при каждом движении газовая ткань обнажает его безупречные крепкие ноги. От этого и правда трудно отвести взгляд, а Кристоф, судя по уверенной улыбке точно в курсе того, что выглядит превосходно. Взгляд Штефана скользит вниз к лодыжкам, и губы его расползаются в широкой улыбке-оскале. Он увидел обувь Кристофа, и настроение от чего-то поднялось: массивные, черные босоножки на высокой платформе с открытыми носами и кучей декоративных металлических колец, явно утяжеляющих шаг — такие бы носила девушка «с чертовщинкой», уверенная в себе, дерзкая и совершенно верно с тяжелыми пристрастиями в музыке и сексе. Вот где весь Кристоф, замаскировался под миловидным обличьем очаровательной Фрау, а нет-нет, да и выглядывает где-то, озорно подмигивая, сам того не желая. Шнайдер возвышается над толпой — он стал еще выше именно за счет обуви, и его белокурая голова видится Штефану то там, то здесь — заботливо склоненная к уровню лица гостя. Музиоль думает, что то, как часто Кристоф ищет зрительный контакт с каждым своим клиентом, на многое влияет — в этом тоже часть его работы: он искренне строит доверительные отношения с гостями, потому что в таком случае гораздо легче уладить любой, даже самый серьезный конфликт. Фрау в этом мастер. На сцене, тем временем, номер меняется за номером — сегодня, как полагает Штефан, проходит что-то наподобие шоу пародий — удивительно точные, до мельчайшей детали, копии зарубежных и местных звезд от Мерилин Монро до Мадонны сменяют на сцене друг друга. А вот теперь, взглянув на сцену, Музиоль даже удивлен — наконец он видит мужчину, изображающего мужчину. При первых аккордах музыки Штефан понимает — он где-то слышал эту песню: мотив динамичный и точно танцевальный, а вот текст сатирический. И Музиоль почти смеется, вслушиваясь в текст — он сразу же раскусил почему в «Паутине» решили исполнить именно эту песню из всего многочисленного репертуара группы: Lauf nur weg vor dir selbst, dreh dich weg Lauf nur weg vor dir selbst, dreh dich weg Lauf nur weg vor dir selbst, dreh dich weg Lauf nur weg vor dir selbst Темноволосый парень на сцене подпрыгивает в такт, и публика на танцполе потихоньку заводится, подпевают. «А он действительно похож на этого… как его… Деро Гои», — думает Штефан, наблюдая как парень с подкрашенными глазами спускается в зал, в картинках показывая все, о чем поет. Вот уже целый куплет и проигрыш он безуспешно пытается вытащить кого-то из зрителей на сцену, но люди упираются и не желают содействовать артисту. В конце концов Музиоль видит, что под горячую руку попал сам Шнайдер — он не особо упирается, но и как-то не особо стремится оказаться на сцене, но положение обязывает, да и не помочь коллеге — ну как это так?.. Du bist ein Rockerboss (Rockerboss) Und er ein Kleinstadtboy (Kleinstadtboy) Du bist ein harter Mann und darum weinst du nie Siehst du den Kleinstadtboy, dann zittern dir die Knie Все так же пританцовывая и держась за руки, они вместе поднимаются по нескольким ступенькам на невысокий помост, ведущий на сцену, и певец всем своим видом показывает, что нашел таки того самого Kleinstadtboy в зале, а Шнайдер в целом согласен с таким определением — иронично подмигивая зрителям, тот делает пассы руками и потряхивает белокурой головой — мол, иди ко мне, поднимайся! Возможно, они и договорились о том, что Кристоф выйдет на сцену во время этого номера, а, возможно, это чистая импровизация «по-дружески». Но, творчество-творчеством, а то, что дальше начинает происходить на сцене, нравится Штефану все меньше и меньше, и появившаяся было улыбка медленно сползает с его лица. Шнайдер в роли подтанцовки идеально вписывается в концепцию песни — особенно то, как он двигается. Если бы Штефан знал, что подобные па у Кристофа в репертуаре, он бы скорее принял его за стриптизершу, чем за сдержанно профессиональную хостесс. Du bist ein bärenstarker Torwart, lässt nur selten einen rein Du konzentrierst dich auf den Ball, denn was nicht sein darf kann nicht sein Извиваясь всем телом, Кристоф прижимается низом живота к паху парня, и их движения только дурак может принять за танец. Если бы музыка не бухала так громко, Штефан наверняка смог бы расслышать скрежет своих зубов. Да что это вообще такое?.. Этот урод еще и придерживает Шнайдера где-то в районе поясницы, а Шнайдер… Раскрасневшийся от движений Кристоф смеется и, судя по всему, ему все происходящее если не нравится, то точно забавляет. А потом… Потом Штефан хочет закрыть глаза, но все равно не может отвести взгляда от сцены. Повернувшись к зрителям спиной (спасибо и на этом!), Кристоф весьма профессионально проделывает одно из основных движений стрип-дэнса: медленно и волнообразно покачиваясь приседает с широко разведенными бедрами, а затем, в классике жанра, поднимает только зад, основательно прогнувшись — еще чуть-чуть, и короткая полоска подола сползет на совсем неприличную высоту. Музыка почему-то превратилась в ушах Музиоля в противный скрип. Может, дело в том, что этот накрашенный как панда идиот пристроился как раз сзади Кристофа и имитирует вполне известные всем поступательные ритмичные движения, а, может, дело в том, как Шнайдер изгибается, улыбается и трется о ширинку этого здорового чувака своим едва прикрытым материалом задом. В голове у Штефана щелкает: он еще не зол, он только готовится к тому, чтобы разозлиться и пока взвешивает что делать дальше — стащить совсем потерявшего совесть Кристофа со сцены или уйти самому и молча сделать выводы, как песня заканчивается. На последних аккордах песни Музиоль каменеет и думает, что лучше бы он ушел раньше: притянув к себе раскрасневшееся лицо Кристофа, этот ублюдок взасос целует его мальчика. На публику, зрелищно и долго — запрокинув Шнайдера навзничь, так, что тот вынужден обвить шею парня руками — разумеется, чтобы просто удержаться на ногах, но Штефану в этом жесте видится совсем другое. Смотрится эротично и, судя, по азартному свисту толпы, публику заводит. Штефан вскакивает со своего места и почти бежит к выходу, расталкивая народ и матерясь на чем свет стоит. Весь мир видится теперь в красном цвете — искажающим мир кусочек льда застрял в его глазу так же, как у сказочного Кая. — Поблагодарим нашу очаровательную Фрау! — несется ему вслед раскатистый баритон двойника. Шнайдер тем временем, отдуваясь и все еще приплясывая, спускается в зал и снова принимается за свои обычные обязанности. Для него поцелуй чем-то особенным или необычным не был — он его сыграл, как и все, что проделывал на сцене. Он не испытывает особо теплых чувств к Томасу, коллега — он и есть коллега. А вот роли, которые они сыграли на сцене — а это были именно роли, доставили ему удовольствие. Поцелуй был всего лишь логическим завершением и финальным аккордом, поднявшим градус на танцполе.

***

«Я жду снаружи» — сообщение Кристоф, будучи уже полностью одетым в свою повседневную одежду, обнаруживает уже после того, как, потратив добрые десять минут на поиски телефона в общей гримерке, наконец-то находит его под ворохом наваленных смятых костюмов. Алкоголь еще не выветрился полностью, и удивление пополам с невнятной радостью и откуда ни возьмись взявшейся непонятной тревогой, расползается по нему. Начинает светлеть, и стоя у выхода, Шнайдер видит машину Штефана — личную, не служебную. Стоит, припаркованная почти у самого выезда на основную улицу. Поправив лямку рюкзака на левом плече, Кристоф направляется было в сторону машины, но слышит оклик и разворачивается на голос. Лицо у Штефана странное — «чужое» — как позже подумает Кристоф, но тот все равно по инерции радостно улыбается своему… своему любимому человеку? Впрочем, с самых первых звуков, сорвавшихся с губ Штефана, Кристоф понимает, что поторопился с определением: — Ты, мать твою, что вытворяешь? — Музиоль подходит, и Кристоф понимает что не так с его лицом: Штефан в бешенстве. Но Шнайдер так некстати расслаблен и все еще пьян — пришлось выпить, потому что угощал очень и очень нужный хозяину заведения клиент, а отказаться было просто глупо в политическом смысле. И поэтому он, смеясь и прищурившись, опрометчиво пытается повернуть русло разговора в менее нагретую область — чисто по привычке, но сказанные слова достигают обратного эффекта: — Штеф, да что с тобой? — Ты что, блять, творишь?! — на этот раз Музиоль подкрепляет фразу довольно ощутимым тычком в плечо, Шнайдер делает шаг назад под напором чужой силы, улыбка сходит с лица, а он все так же не понимает о чем речь: — Да что такое? Что произошло? Ты зачем приехал так… — Кристоф колеблется не зная сказать то ли «поздно», то ли «рано», впрочем, Штефан все равно не дает ему закончить фразу. Повторив вопрос в третий раз, он уже сгреб Шнайдера за грудки и, не церемонясь особо, встряхнул. Хмель начинает потихоньку выветриваться — мозг понимает, что по всем определениям Кристофу сейчас выгоднее и безопаснее быть трезвым. Он встречается с Музиолем взглядом и застывает: Штефан и видит его и не видит, все заменила пелена гнева, обиды, ревности — смог эмоций застилающий его глаза. Его лицо так близко, что Кристоф без труда улавливает запах мятной жвачки, вырывающийся с каждым выдохом. Взгляд исподлобья и почти звериный оскал ровных, белых — Шнайдер любит, когда Штефан улыбается — зубов дополняет жуткую картину: — Я тебе, блять, кто? Ты что себе думаешь, я — как все твои остальные?.. Буду терпеть? Со мной можно что хочешь творить, а, Фрау? — на последних словах Музиоль изо всех сил впечатывает Кристофа в обшарпанную стену, и воздух из легких Шнайдера вышибает в целом пока что безобидной ударной волной. «Говорить уже не чем, он не слышит ни слова. Я понятия не имею, что происходит, но сейчас стоит вложить физическую силу, а не глас убеждения, пока он меня не покалечил», — моментально решает Кристоф и, воспользовавшись незначительным расстоянием между ними, бьет по внутренней стороне локтей Музиоля, а после, когда того силой инерции дергает на него вперед, лбом ударяет Музиоля в переносицу. Действенно — как всегда. — Ах ты сссссууууукааа, — тянет Штефан и смакует последнее слово. Больно, от носа по всему лицу растекается какая-то с горьким привкусом боль, а слезы подступают к глазам по чисто физиологическим причинам. Хватка тут же ослабла, но одна рука все так же сжимает воротник куртки Кристофа. Впрочем, Музиоль отвлекается ненадолго — гудящая боль в переносице еще не успевает утихнуть, когда тот наносит первый удар — под дых. Верная вещь — чаще всего неожиданная, невероятно эффективная: дезориентирует противника и сбивает дыхание. Нет дыхания — нет бойца, — эту прописную истину Музиоль уяснил еще на первой неделе физподготовки, будучи зеленым юнцом. «Я тебя уничтожу». Шнайдер поздно понимает, что упустил момент, когда нужно было дернуться и бежать — неважно куда, лишь бы подальше, а виной тому становится то ли алкоголь, то ли само чувство отрицания происходящего: Штефан? Ударил его ни за что? Или за что-то?.. В любом случае, стоять и давать себя избивать он не станет. Он и злится на Штефана, и не злится одновременно, он больше в недоумении — но выживать надо, следовательно, надо отвечать. В драке Штефан похож на рассвирепевшую росомаху — снова и снова упрямо бросается на Кристофа сжатым злобным комком нервов и мышц, даже если ощутимо отлетает в сторону после каждого удара. Боли пока оба не чувствуют — только вспышки адреналина и небольшое онемение на месте будущих синяков. Кристоф больше уворачивается, чем бьет, чем очень бесит Музиоля: — Не научили как мужика драться что ли?! Штефана раздражает еще и тот факт, что просто в силу возраста он уже стал чуточку неповоротливым — и Шнайдер знает, что проигнорировал уже много моментов, когда мог бы спокойно сбежать — бегает он хорошо, а дыхалки ему хватит до самого дома — а это, на минуточку, не пять и не десять кварталов. Зачем он так сглупил? До последнего верил, что Штефан прозреет, и они, наконец, поговорят? Или сам вошел во вкус и уже не смог или не хотел остановиться? Сцепившись, они вглядываются в расширенные от утреннего полумрака и адреналина зрачки друг друга, и Штефан шипит сквозь сжатые зубы:  — Я тебе личико раскрашу так, что мать родная не узнает, шлюхино ты отродье, — ноздри у Шнайдера напрягаются, он ритмично втягивает воздух на последних словах. Ему бы оцепенеть от этих грубых несправедливых звуков, но непрошенные сейчас эмоции так кстати замещает ярость — какое право он имел так отзываться о его матери? — За свое личико переживай, сладкий, — голос хрипит от напряжения. В зарождающемся утреннем свете они похожи на тесно прижавшихся друг к другу любовников — с одной лишь только разницей: оба сейчас искренне желают друг другу физически навредить. И чем серьезней, тем лучше: в паузе Штефан наконец чувствует, что левый бок предательский ноет и дергает при малейшем движении. До лица прыткие кулаки Шнайдера тоже добраться успели, впрочем, он все вернул, ничего не задолжал: верхняя губа Кристофа рассечена- и уже успевшая приобрести вязкость капля размазалась по нижней. Такой четкий, любимый Штефаном контур теперь неравномерно распухает, как и начинающаяся раздуваться скула. Зажатый в клинче, Штефан не может сделать ничего, как только развернувшись всем корпусом впечатать Кристофа плечом в обшарпанную заплеванную стену — инерция массы всегда работает хорошо в таких случаях, и он оказывается прав и в этот раз. Шнайдеру кажется, что в плече что-то тонко хрустнуло, а резкая острая боль пронзает весь правый его бок, уходя куда-то вниз к копчику. Под веками вспыхивает, и воздух из легких вылетает одним единым выдохом — кажется, что боль становится легче, часть ее выходит вместе с кислородом. Теперь Кристоф на ногах, но правая рука словно онемела и висит плетью — похоже, честный поединок для него уже закончился, и Штефан тоже видит это, но он слишком зол и раззадорен — тут тоже инерция, но уже эмоциональная, адреналиновая. Он делает шаг навстречу, чтобы снова атаковать, но крик заставляет его оторопело замереть: он и не подозревал, что Шнайдер может разговаривать так — он выплевывает слова как раскаленную смолу — сплошной липкой обжигающей массой, медленно заполняющей уши и мозг Музиоля: — Не прикасайся ко мне! Больше никогда не прикасайся ко мне, недоносок! — Шнайдер кричит так, что лицо краснеет от напряжения, а на лбу вспухает вена. Он инстинктивно поворачивается к Штефану левым боком и поднимает к лицу зажатую в кулаке левую руку — костяшки в крови, своей и чужой, — я не хочу тебя больше ни видеть, ни знать! Пошел нахуй! Нахуй! Нахуй! Последнее слово Кристоф повторяет снова и снова, с плавно угасающей яростью — пока Штефан не понимает, что всё кончено: пора остановиться. Слова эхом (или это не эхо, а охрипший шепот, повторяющий одно и то же, как заезженная пластинка?..) отдаются в ушах Штефана, злость, ревность тают, а вот осознание свершившегося холодит внутренности. Понимание того, что кончено действительно всё: драка, конфликт, заполняет мозг ледяным желе, а рот — металлическим привкусом то ли крови, то ли отчаяния. С ними тоже все кончено. У них все кончено — так и не начавшись толком. Тяжело дыша, Шнайдер опирается спиной о начинающую розоветь в рассветном свете кирпичную кладку, высоко поднимает разбитый подбородок и смотрит на Музиоля сверху вниз, Штефан видит, как его грудная клетка ритмично опускается и поднимается под запачканной кровью футболкой. Многогранная ярость — еще не все, что он видит во взгляде Кристофа: разочарование, жалость, много-много боли и… презрение. Боже, как бы Штефану хотелось сейчас проснуться и убедиться, что ему всего лишь приснился кошмар! Да, Шнайдер дал ему весомый повод, но они могли бы поговорить. Поговорить, а не пытаться друг друга убить. Подойти, вымолить прощения, обнять его, обрести его снова — вот все, чего ему яростно, неумолимо хочется сделать, и Музиоль делает шаг навстречу Кристофу. Тот отшатывается, приняв движение за очередной взрыв агрессии и, выставив вперед руку, ладонью упирается в грудь Штефана. Сил говорить нет, нет и смысла что-то говорить. Штефан слышит призывный свист откуда-то справа, на автомате поворачивает голову: у входа в клуб стоит группа парней, они с напряжением в позах и лицах разглядывают их обоих и, видимо, пытаются разобраться в ситуации. Местные, из «Паутины». — Папаша, ты, кажется, уже уходить собирался, да? — высокий, мощный парень с бычьей шеей. Штефану на секунду так некстати хочется заржать: он представил этого громилу в женском платье и на каблуках. Музиоль продолжает молчать и смотрит теперь на парней, подходящих все ближе к тому месту, где замерла их личная с Кристофом драма. Шнайдера они ни о чем не спрашивают — все и так видно на его расписанном лице. Свои всегда защитят своих. «Черт бы их побрал, как не вовремя!» — Музиоль почти рычит про себя, извиняться на глазах этой компашки бесполезно. Звучать это будет фальшиво, а смотреться — еще хуже. А самое неприятное в том, что Кристоф все равно ему не поверит, и неважно, были бы они одни или в такой вот разношерстной компании: парни медленно приближаются, окружают их как стая шакалов — сила в количестве. Военный горн начинающего проясняться сознания играет «отбой», и Штефан пятится, отходит к припаркованной тут же машине, переводя растерянный взгляд с Кристофа на компанию коллег Шнайдера, провожающих его взглядами: он так много мог бы исправить, и исправил бы, но они! Они все испортили! Дверь у жалобно скрипнувшего водительского сиденьях громко хлопает, а машина, взвигнув, срывается с места. Разумеется, Штефан не слышит и не видит всего, что происходит в розовеющем от начавшегося восхода переулке — хотя разумом и сердцем все еще находится там. Сползший на грязный тротуар, Шнайдер баюкает поврежденную руку — низко опустив голову, устремив взгляд в никуда, затерявшись в собственных мыслях, чувствах и ощущениях. — Ты как? — Райнер присаживается на корточки и пытается поймать блуждающий по внутреннему пространству взгляд Кристофа. Тот не хочет смотреть ему в лицо и бесцветно выдавливает: — Нормально, — тут же морщится от боли во вновь вскрывшейся ранки на губе, аккуратно трогает ее языком. В груди что-то очень болит — может, ребро треснуло?.. Или сердце.