Голубая Орхидея

Честно сказать, первые сутки Штефан не чувствовал ни тени раскаяния, лишь обжигающую ярость возникающую при мыслях о Шнайдере, от которой становилось щекотно где-то в горле — так словно в ожидании приятного события. В какой-то момент ему стало страшно от того, что, возможно, именно ненависть приносит это странное извращённо-приятное удовольствие. Но позже адреналин схлынул, словно морская волна, оставив его, Штефана, опустошённым и безжизненным. Не осталось сил ни на ненависть, ни на ревность, ни на что-либо ещё. Все, кто хотя бы немного знаком с Музиолем, может с уверенностью заявить, что нет ничего хуже того периода, когда он впадает в состояние пассивности. У каждого есть свой предел, а это — предел Штефана. Единственное, что все еще выдергивает его из зыбкого болота бытия так это бесчисленные смски, которые он отправляет на номер Кристофа даже в самое бессовестное время суток. «Прости меня» уже режет глаза своей банальностью, но остановиться Музиоль не может, да и нет смысла в этом кроме того, что только это и держит его на плаву. Одна лишь мысль о том, что Кристоф открыл сообщение и прочитал его по диагонали, или и вовсе удалил не читая, заставляет Штефана утром нехотя встать и ползти на работу. От вдохновения не осталось и следа, а коллеги, не страдающие от избытка такта, то и дело осведомляются в порядке ли он и его домашние. «В порядке», — мямлит Штефан так, что никто ему не верит, включая его самого. Шнайдер должен знать о том, что никуда он из его жизни не исчезал, вот он, Штефан: маячит тусклой тенью на том конце провода. Всё равно рядом, пусть совсем далеко, и уже не только географически. Продолжает с завидной настойчивостью портить пресную повседневность молодого мужчины горьковатым вкусом воспоминаний о том гадком вечере. Штефан не питает особых надежд, уж он-то точно знает, что ему позволяли любить и не более того. Вряд ли Шнайдер вообще придаёт малейшее значение извинениям, скорее всего, он от души жалеет о своей неосторожности, когда вновь и вновь видит эти маленькие напоминания о своем бывшем, думает о том, что больше никогда не совершит подобной ошибки. И правильно сделает. Таких, как Штефан, нельзя впускать в свою жизнь, если не готов мириться с разрушительной силой, которую несёт за собой огненная личность Музиоля, если не готов собирать обломки и пытаться из них выстроить что-то снова и снова — изо дня в день, из года в год. А зачем, спрашивается, это вообще нужно улыбчивому молодому Кристофу? Разумеется, он изначально не собирался ввязываться во что-то серьёзное, не собирался погружаться настолько глубоко. Вероятно, он надеялся, что и женатому Штефану это не нужно. Какой просчёт, однако! И это он, Штефан, в их отношениях дайвер-неудачник: прихватил с собой под воду тяжеленный камень вместо кислородного баллона и теперь бешеной спиралью вворачивается в зеленую дышащую бездну. А Шнайдер?.. Шнайдер расслабленно лежит на поверхности, подставив лицо неизменно ласковому теплому солнцу и уж точно не слышит беззвучного последнего крика исчезающего в глубине Штефана. Может быть, он и заметит пару всплывших на поверхность мутных пузырей, а, может, и нет.

***

— Чего тебе? — Кристоф опирается на косяк двери одним плечом и, пряча глаза, всем своим видом показывает что «все, тебе тут нечего ловить, я закрылся, как скоро закрою дверь прямо перед твои носом». Вся штефановская удаль и нахрап, а также нагловато-уверенная речь заведомо прощенного, которую он приготовил к этому моменту, улетучивается. Никакие его сообщения не возымели предполагаемого действия. Он правда виноват и он видит это: вина проступает иссиня-желтеющим тавром на распаханной скуле Шнайдера, льдом искрится в его взгляде. Правая рука бывшего любовника упокоилась в темно-синем эластичном бандаже-фиксаторе. — Сломал? — Музиоль неуклюже тыкает пальцем в сторону перевязи, подразумевая «это я сломал?..», хотя вопрос это больше риторический, чем реальный. Кристоф все еще молчит, а когда Штефан поднимает на него глаза, и взгляды их наконец перекрещиваются, Музиоль отшатывается — столько в светлых глазах напротив обиды вперемешку со злостью. Губы Кристофа сжаты упрямо — и в тот момент он уверен — с них больше не сорвется ни одного мягкого слова в адрес Штефана. Он ему что, шлюха хозяйская, чтобы преданность и верность в него кулаками вбивать? Музиоль несколько раз открывает было рот, но понимает, что вложить в воздух какие-то слова он не может, а озвучить «прости» так банально, так тяжело и так все равно бесполезно: он уже раз тысячу это писал. — Можно войти? — только и выдавливает Штефан, поспешно добавляя, чтобы Шнайдер не подумал чего лишнего, — я вещи заберу. Он не примет слабую просящую позицию, хотя только так и можно вымолить прощения. Нет, просить — это все же не для Штефана, хватит с него. Кристоф разглядывает его не двигаясь, руки плотно сложены на груди. «Сейчас он скажет, что сам их вынесет, и все точно пропало». Шнайдер спустя несколько секунд разворачивается к нему спиной и молча уходит вглубь квартиры, освобождая путь. Штефан, при этом не забыв аккуратно разуться, твердым шагом проходит в спальню и не знает что делать дальше. Здесь у него почти нет вещей — весь этот «необязательный», несерьезный характер их отношений имеет свои законы — не захламлять пространство, раз ты не имеешь на уме ничего реально серьезного. Разве что зубная щетка… Музиоль оборачивается через плечо в сторону ванной, снова видит его. Своего когда-то сотканного из света мальчика, которого он, Штефан, как все в своей никчемной жизни, тоже умудрился неосмысленно сломать, виртуозно вывалять в пыли и традиционно наделить ненавистью к себе — как, думается Штефану, всех окружающих его людей. Смутившись, Музиоль отводит взгляд, снова поворачивается к Кристофу спиной, зачем-то садится на широкую, так и не ставшую для них общей, постель. Его солнечный мальчик сейчас больше похож на замершую, переливающуюся электрическими разрядами, грозовую тучу, неподвижно нависшую над ним. Кристоф стоит в дверях спальни и наблюдает за ним — мрачный и спокойный. Внутри у Шнайдера с оглушительным грохотом крови в барабанных перепонках обваливается его кропотливо выстраиваемый все эти месяцы хрустальный замок надежды, и от этого очень хочется плакать. Он видит, что Штефан в замешательстве, ему стыдно, и он не хочет уходить — и от этого тоже до слез болезненно и приятно на душе. К глазам предательски подступает, когда Музиоль устало плюхается на кровать и глубоко вздыхает. Шнайдер нервно дергает головой, переводит взгляд на окно и искренне надеется, что злые слезы, балансирующие на нижних веках, так и не перельются через край. Каждый ждет, что разговор начнет другой, но молчат оба, и драгоценное время утекает. Штефан детонирует ровно тогда, когда на улице начинает истошно сигналить чей-то автомобиль, а ртутный столбик напряжения, как следствие, простимулированно подскакивает: — Блять, ну какого хуя ты жопой крутил?! Ну блять нахуя?! Мы же встречаемся, это же отношения! Кристоф вздрагивает от неожиданности, моментально подбирается, зло сощурившись, а секунду спустя они уже оба не стесняясь в витиеватых выражениях орут друг на друга и размахивают руками на безопасном расстоянии под завывания уже нескольких автомобильных сирен. Разворошенная кровать служит им естественной границей. — Да ты, блять, женат, какие к ебеням отношения?! Научить его надо хуй сосать- я тебя учу, если хочешь знать! Хотел наставника — получил, что хотел! Да подавись ты, заебал, охуевший от собственной злоебучести ментяра! Ни шагу налево, ни шагу направо, как в казарме своей пиздострадальческой! Посрать у тебя разрешения не спрашивать?! — Какие разрешения?! — Штефан захлебнулся как и от того, что не подозревал подобных выражений в лексиконе Шнайдера, так и от того, что сказать в ответ по существу нечего, — верность, понимаешь?! Верность! Кристоф уже едко и хрипло хохочет в ответ: — Уж не тебе меня учить верности, сладкий! У тебя дома мать двоих твоих детей, а ты трахаешься с мужиком в свободное время! Вернее, даешь себя трахать, тут следует уточнить, — и вот тут ответить совершенно нечего, потому что Шнайдер прав во всем. В искрящем воздухе слышится совершенно неподходящее апатичное «прости меня» как-то резко потерявшего ко всему происходящему интерес Музиоля, и градус падает до уровня абсолютного нуля.* Кристоф прав — кто он такой, чтобы пытаться его контролировать, хотя сам не имел на подобные действия никакого морального права. Надежда на прощение, как только что появившаяся на свет яркая бабочка, умирает со словами: — Я думаю, тебе лучше уйти. Ее хрупкие, превратившиеся в лед, крылья осыпаются на пол между ними и переливаются под искусственным светом тысячей радужных, когда-то живых осколков.

***

— Блажь! Это все блажь, глупости, слышишь, Агата?! — семнадцатилетний Кристоф без труда слышит голос отца из своей спальни наверху, — разбаловала мужика, вот он и выкрутасничает! По-подростковому угловатый и непропорционально развитый, Кристоф сидит на собственной по-армейски аккуратно застеленной кровати, сложив ладони между колен и прислушивается к тому, что происходит внизу, в кухне. Отец с матерью уже битый час ругаются — вернее, они до какого-то момента тактично обсуждали создавшуюся ситуацию неслышно для Кристофа, за закрытыми дверями. Но вот, отец не выдержал и взорвался — мать наверняка пытается его увещевать, но голос ее почти не слышен за наполненными тревогой, отчаянием и бесполезным отрицанием интонациями отца. Шнайдеру кажется, что в голосе еще и звучит отвращение. Его старший сын, на которого Ханс возлагал определенного рода надежды, как выяснилось, гомосексуалист. Голубой, педик, педераст. Существует множество других, более или менее благозвучных названий для одного и того же понятия, но какое из них ни используй, саму ситуацию ничего не изменит: Кристоф определенно понял, что ему нравятся мужчины, и сегодня за ужином сам сказал об этом  — решил не ждать того момента, когда добрые люди доведут до слуха отца то, что и так уже многие знают. Матери он сказал все еще раньше, тем же днем: допустить того, чтобы она узнала последние новости от какого-то незнакомого человека, он просто не мог. Со вчерашнего дня о предпочтениях младшего Шнайдера и так узнала примерно сотня студентов старшей параллели колледжа, а через неделю, скорее всего, новость разлетится по их маленькому городку с той скоростью, которая присуща всем хоть сколько бы то ни было скандальным новостям. Уж народ посудачит о Кристофе и его непутевой семье с удовольствием. «А ведь надо же, с виду приличные люди!..» — скажут охочие до сплетен жители их тошнотворно уютного маленького города и всласть перемоют кости всем, кто живет под одной крышей в маленьком доме с садом по Саарбрюккенер штрассе. — Ханс! Ханс, не трогай его! — от крика матери Кристоф вздрагивает, выдернутый из вновь захлестнувших его воспоминаний и мыслей об одном и том же, поворачивает голову в сторону приоткрытой двери и слышит, как отец, небрежно отмахнувшись от жены, поднимается вверх по лестнице в спальню сына — шаги громкие, торопливые, он словно вколачивает гвозди в потертые деревянные ступени, а не идет по ним. Внутри у юноши все сжимается, он снова смотрит в окно и знает, что для «настоящего мужчины», которым является его отец, Кристоф сам того не ведая приготовил самую коварную, самую отвратительную западню, на которую только мог сподобиться. Наверняка отец думает, что тот подстроил все нарочно — просто чтобы по-мальчишески самоутвердиться, насолив родителю, вызвать того на конфликт, доставить неприятности, подпортить репутацию уважаемого члена общества. В чем-то Кристоф прав — Ханс так и не осознал, так и не поверил. Принять для старшего Шнайдера означало только одно — дать слабину, сдаться. А он не таков — и сын его таким не будет, ведь он — кровь от его крови, плоть от его плоти, а, значит, вырастет таким, каким ему нужно. Торопливые легкие шаги матери звучат мелкой дробью на фоне основного ритма, что задает отец. Дверь открывается и закрывается под протестующие, уже ничего не значащие возгласы Агаты: стук щеколды не заставляет Шнайдера даже пошевелиться, он напряженно сглатывает, кидает взгляд на окошко напротив, а потом в пространство бокового зрения вплывает фигура отца. — Ханс! Ханс, открой! Не смей его трогать, слышишь! — мать колотит то кулаком, то раскрытой ладонью в дверь так, что по всей поверхности кисти расплывается колющее тепло. Констанс на эти выходные отправили к бабушке с дедушкой — и очень кстати, как выяснилось. — Ты что удумал, сопляк? Ты что творишь, я тебя спрашиваю? — Ханс указывает рукой на запертую дверь, все еще сотрясающуюся от мелких ударов Агаты, — ты что с матерью делаешь, а? Мысли у Кристофа вялые, так некстати спокойные, а поведение им соответствует, что еще больше раздражает заведенного до предела отца. Шнайдер-младший несколько секунд прислушивается к перемежающемуся рыданиями голосу матери за дверью и после поднимает глаза на отца: — Это же ты ее довел до слез, разве нет? — словно в подтверждение оба слышат угасающее, тонущее в слезах жалобное «Хаааааанс, открой дверь… открой, черт тебя подери!» — Сучонок, — только и бросает в ответ мужчина, а затем трясущимися руками начинает расстегивать тяжелый, с массивной пряжкой, армейский ремень, торопливо выдергивая его из шлевок, — я тебе мозги на место вставлю, ты у меня вмиг очухаешься. Кристофу бежать некуда, да и смысла в побеге нет — с каким-то болезненным вниманием он следит за рваными, нервными движениями отца и… со всей своей еще не ушедшей детской чувствительностью искренне жалеет его в тот момент. Ведь отец и сам понимает в глубине души, что случившегося не изменить, но не умеет опускать руки, не умеет смиряться, и не станет этого делать — его сын вырастет нормальным мужиком, пусть даже ради этого ему придется приложить физическую силу. Бьет Ханс размеренно, методично: он вкладывает в удары широкого ремня не злобу, но воспитание, благую цель, зачин светлого будущего. Вот только наказание он выбрал какое-то детское, что лишний раз напоминает о том, что взросление Кристофа он все еще отрицает, как начал отрицать несколько лет назад, когда у мальчика начал ломаться голос. Он так и не вырос в его глазах и, значит, не может иметь свое мнение, делать свой собственный выбор — в том числе выбор сексуального партнера. По началу Кристоф с недоумением молча терпит рушащиеся на плечи удары ремня — и остается благодарить отца за то, что пряжку тот придержал в ладони. Праведное негодование, возмущение быстро приходят взамен молчаливого смирения под натиском набухающего под кожей жжения, вновь и вновь вспыхивающей боли: какое право он, забросивший его воспитание несколько лет назад, имеет на то, чтобы прикидываться родителем сейчас? Отходить сына ремнем — что может быть проще и глупее? Он не испытывает пределы терпения родителей, так просто сложилось. Шнайдер-старший, в какой-то степени ждавший сопротивления, даже обрадовался ему: отвечать на удары — вот это по-мужски, это он может уважать. Из сына все еще можно сделать человека, можно вернуть его, он просто оступился, такое бывает, но они все начнут заново, они все… — Ненавижу тебя! Как я тебя ненавижу! Чтоб ты сдох! — Кристоф, сжавшийся под ударами у стены, обретает голос, и мать, затихшая было по ту сторону двери, напряженно вслушивающаяся в тишину, разделенную хлесткими хлопками по чему-то мягкому, живому, вскакивает на ноги, снова начинает дергать на себя запертую изнутри дверь. — Заткнись! — ревет моментально вышедший из себя отец, и оттягивающие кожу прикосновения армейского ремня брызгами рассредоточиваются всюду, до куда могут достать: сын мечется от одной стены узкой спальни до другой, тщетно пытаясь увернуться от града ожесточившихся ударов. Забившись в единственно свободный угол, Шнайдер-младший в конце концов закрывает голову руками и надеется на то, что все это скоро закончится. Отец молчит, а удары становятся все слабее и реже, пока не прекращаются совсем. Возвышаясь над скорчившейся фигурой Кристофа, высокий поджарый Ханс дышит тяжело и сбивчиво, не отрывая взгляда от темной, поникшей головы сына. Сторонний наблюдатель мог бы сказать, что плакали в тот момент оба. Спустя два дня Кристоф из дома ушел — просто покидал некоторые вещи в рюкзак и вышел за калитку. Без скандала, отказавшись слушать мать, довольный взаимным игнорированием отца, с четким, абсолютно закономерным решением, продиктованным взбунтовавшейся, глубоко задетой личной гордостью. На этом история семейного тепла для Шнайдера была досрочно, так не ко времени, завершена.

***

Пиджак такой неудобный, как будто снят с чужого плеча, а пустой правый рукав добавляет к ощущениям дополнительную неловкость. Шнайдер ежится, затем поводит плечами, словно этот жест поможет ему чувствовать себя хоть каплю комфортнее и увереннее. Облегчения, разумеется, это нервное движение не приносит: выдохнув на дорожку, Кристоф все равно толкает вперед незапертую калитку. Внутри все так же пахнет влажностью и землей — сад разросся до угрожающих размеров, а газон теперь практически полностью скрылся под разросшимися вольными травами. Его отец, Ханс Шнайдер, всегда считал, и считает до сих пор — Кристоф в этом уверен — что приличный мужчина появляется на публике исключительно в брючном костюме, ну или, на крайний случай, хотя бы в пиджаке поверх неизменных джинсов. Отца Шнайдер не видел уже больше десятка лет, но… как бы это объяснить. С суеверной надеждой надевал пиджак всякий раз, когда навещал маму — отца застать дома он давно не надеялся, особенно после того страшного скандала. Не надеялся и не хотел — это если уж быть совершенно честным. Дверь разражается мерным скрипом и мужчина замирает, так и не перенеся левую ногу на ступень выше: Шнайдер-младший только что встретился с отцом лицом к лицу. Ханс сильно постарел с момента когда они виделись в последний раз — волосы совсем поседели, а жесткие носогубные складки, казалось, стали еще глубже. Отец и сын не проронили ни слова, просто молча рассматривали друг друга несколько секунд, а затем Шнайдер-старший отступает в сторону, и, поджав тонкие губы, произносит, словно нехотя: — Мать на кухне. Кристоф в ответ ничего не сказал — был слишком потрясен, и, не задерживаясь на крыльце, поспешно вошел в дом. Дверь за ним затворилась с аккуратным глухим щелчком.

***

Качель на заднем дворе покачивается с мерным скрипом. Кристоф и Агата сидят бок о бок, и пожилая женщина уютно устроилась под рукой своего сына, оба молчат. Как же она редко видит его, как же она скучает… Когда Шнайдер расспрашивает мать об их с отцом жизни, сегодня вполне можно находиться на кухне. Но чтобы расспросить сына о его жизни, Агата предусмотрительно предлагает им выйти в сад. От Кристофа, разумеется, не скрыть истинного мотива ее приглашения — просто в этот раз отец отчего-то дома. Возможно, он и так сделал над собой нечеловеческое усилие и решился увидеть сына. «Не возможно, а совершенно верно», — про себя поправляется Кристоф, который давно не встречался с отцом лицом к лицу. Слышать подробности жизни его голубого отпрыска ему совершенно ни к чему, это точно. Теплая уютная рука Агаты мягко ложится на кисть Кристофа, покоящуюся на ее левом плече. «Что так тревожит тебя, сын? Скажи мне, только не молчи», — пока они не говорят ни слова, вынашивая мысли в слова, в голове Агаты роятся тысячи предположений, одно хуже другого, и самое страшное среди них — он заболел, серьезно, неизлечимо заболел — заразился. И именно его образ жизни привел его к катастрофе. Кристоф поворачивает к ней напряженное лицо и, воспользовавшись зрительным контактом, мать прибегает к их старинному жесту доверия — прислоняется своим лбом ко лбу сына. «Расскажи мне то, о чем ты думаешь, поделись со мной и я поделюсь с тобой». Лицо у Шнайдера теплеет, расслабляется, а затем, когда он закрывает глаза и глубоко вздыхает, на лбу залегает складка. Именно так мама «делилась умом», когда он в очередной раз расстраивался над сложными задачками по математике — еще в начальной школе, а иногда и плакал над ними по вечерам. — Хази**, сейчас ты все решишь, я поделюсь с тобой, — правда, следом за «волшебным» ритуалом мама всегда садилась с ним рядом, и вместе они наконец разбирались со всеми, даже самыми заковыристыми задачками… Справятся ли они сейчас еще с одной? Уже взрослой, и не такой однозначной. — Хази, что с тобой? — следом голос Агаты переходит на шепот: так ей легче задать самый страшный для нее вопрос, — ты болен? Не отрывая теплого лба от лба матери, Шнайдер молча отрицательно качает головой, затем подкрепляет жест словами: — Нет, мам. Со мной все хорошо. Я слежу за этим, — Кристоф не врет, он очень осторожен во всем, потому что хочет жить. И ложь для Агаты в его жизни была только одна? хоть и такая легкомысленная, глупая — когда он посчитал блаженное неведение лучшим вариантом, и не сказал матери о том, что его очень волновало — тогда, в пятнадцать лет. Предпочел мучиться в одиночку и разбираться в одиночку — и во что это вылилось?.. Женщина почти не сдерживает вырвавшийся вздох облегчения и радости: остальное они все решат, во всем разберутся, она во всем поможет. — Тогда что, сын? — она знает, что дальше нужно просто помолчать, тогда спустя некоторое время он сам все расскажет — плотину молчания прорвут слова и они выплеснутся рано или поздно. «Он страдает и плохо спит — лицо осунулось, а под глазами залегли голубоватые тени. Ему плохо, и при взгляде на него сердце кровью обливается». Шнайдер снова садится в свою прежнюю позу с одной только разницей — ладонь левой руки он нервно зажимает между колен, чтобы она не дрожала. В правом плече откуда ни возьмись снова проявляется простреливающая болезненность — нервы, все нервы, он ведь выпил обезболивающее перед дорогой. Некоторое время Кристоф отстраненно рассматривает сад: деревья стали выше, а газон скрылся под тучными сорняками. Родители стареют, и заботы о садике если не становятся непосильными, то уж точно отходят на второй план. Невзначай, словно он не собирал в себе силы для этих слов в последние полчаса, Кристоф равнодушно произносит: — Есть один мужчина, мам, — он чувствует ее внимательный взгляд и продолжает, слегка помедлив, — и он мне нравится. Вернее, я думаю (именно так — думаю, а не «мне кажется»), что люблю его. «Милая, бесстрашная мама, которая все равно меня любит». — Но что-то не так, верно, Хази? — Кристоф грустно улыбается, в который раз слыша свое детское прозвище, затем кивает: — Наверное, тут многое не так, — и, как и думала женщина, плотину прорывает: она слышит почти все, за исключением самого интимного — но оно есть, просто к чему двум взрослым людям разговаривать об очевидном. Слышит про то, как все началось, как продолжалось, как и почему все вдруг оборвалось. И как ему плохо от того, что все случилось именно так, как его душу рвет — от ощущения неправильности, от чувства, что отношениям предначертано быть долгими — гораздо дольше, чем несколько месяцев, а благодаря его глупой выходке срок их разительно сократился. Благодаря выходке Штефана они также сократились. — Это он тебя так, да, Хази?.. — женщина лишь обозначает прикосновение к правому плечу Шнайдера, опасаясь причинить ему боль, если действительно дотронется до него. Кристоф делает вид, что не слышит вопрос — все так же смотрит перед собой, но Агате и не нужно слышать ответ на свой вопрос, она и так все видит, все чувствует. А затем еще и понимает, что до ее глаз дошла, вероятно, лишь малая часть полученного сыном. Остальное просто успело зажить. Сжав губы, она сокрушенно качает головой. — И он женат, — заканчивает Кристоф, низко опустив голову. Агата удивленно смаргивает: что? Ей не послышалось? Про детей Шнайдер предпочитает и вовсе умолчать — тогда мать может вполне усомниться в здравомыслии сына, а ему и так неприятна вся эта блевотная микстура из чувств и ощущений, что клокочет гнойной застоявшейся массой в его теле. Наклонившись всем корпусом вперед, Шнайдер сначала долго ерошит порядком отросшие волосы на макушке, затем прячет лицо в ладони, до боли нажимает пальцами на глазные яблоки: он очень устал, он вымотался за последние несколько недель. Штефан измучил, вымотал его — своим присутствием и отсутствием одновременно. Агата думает, подбирает самые мягкие, самые деликатные и правильные слова, когда разговаривает с сыном о его личной жизни. Умная и тактичная, она никогда не позволит и не простит себе, если поселит в душе Кристофа такой же страх, отторжение и нежелание доверять, как это успешно сделал Ханс. — Дорогой… — теплая ладонь ложится между его лопаток, и больше всего ему сейчас хочется расслабиться, сбросить с себя осевший на плечах груз и заснуть. Он выпаливает последнее, стараясь предугадать то, что хочет сказать мать, лишь бы она сама не произносила этих слов: — Я не разрушаю семью, он никогда оттуда не уйдет, я это знаю и не хочу этого, — разрушает, разумеется, разрушает — Шнайдер сейчас пытается врать себе. — Я не это хотела сказать, Хази, — с облегчением слышит Кристоф и оборачивается на нее: немой вопрос «а что тогда?» читается в его светло-голубых таких любимых глазах. Глазах его отца. Утешение ему нужно сейчас — так же, как простое участие и близкий человек рядом. «Он измаялся в своем одиночестве среди людей. И я понимаю его». — Я думаю, что ты имеешь право на свои чувства. Но… они хотя бы взаимны? — сын медлит и неуверенно кивает, — почему ты так думаешь? — Он уже несколько недель пишет мне и пытается дозвониться. Утром, днем, вечером, ночью. Постоянно. — Что он пишет? — Кристоф ощущает теплую, неизменно ласковую ладонь на своем вихрастом затылке: — Одну и ту же фразу. — Просит прощения? — Шнайдер молча кивает, сжав губы, рассматривает собственную вдруг вспотевшую ладонь так, как будто видит ее впервые, затем смотрит на маму через плечо. Улыбка Агаты участливо-виноватая, Кристофу на секунду кажется, что мама сейчас будет просить прощения за Штефана — как всегда делала на протяжение всей своей жизни. Сначала терпеливо объясняла совсем маленькому Кристофу, что не все люди одинаково хорошие, а не все дети на детской площадке хотят с ним общаться — и это не потому, что он плохой, а потому, что все они разные. Затем в школе, когда пыталась научить сына адекватно отражать обычные детские нападки на новичка — Господи, этим стоило все же заниматься отцу, но стоило Шнайдеру как-то неуловимо быстро вытянуться и стать угловатым, неожиданно колким и резким, как отец вдруг самоустранился, непонятно отчего молча перестал хоть как-то участвовать в воспитании сына, а до этого безоблачное их общение вдруг стало натянутым и условным. Затем в колледже, когда… Когда на поверхность всплыла такая неприглядная, такая грязная правда о ее старшем ребенке — та самая, которую женщине было самой крайне сложно принять, но она все равно справилась. У нее, в отличие от Ханса, выбора не было и быть не могло. Пожилая женщина медлит с ответом, затем мягко берет руку молодого мужчины и прячет в своих теплых сухих ладонях и произносит совсем не то, что хотела ему сказать с самого начала: — Дай ему шанс, Хази. Дай ему шанс. Шнайдер, не моргая, удивленно смотрит на мать. Ханс Шнайдер наблюдает за их разговором из-за пыльной шторы у окна на втором этаже. Он, разумеется, не слышал ни слова и понятия не имеет отчего такое всегда эмоциональное и живое лицо его сына вдруг окаменело.

***

Дни потекли своим чередом. Работа-дом-тренировка-встреча с друзьями-работа-дом… и Так до бесконечности — обычный, такой знакомый круг занятий. А то, что в замкнутом круге образовалась дыра, полое пространство, из-за которого колесо будней и выходных едва заметно спотыкается, Шнайдер старался не замечать. И, вместе с тем, открывая каждое утро или день глаза, он первым делом понимал, что Штефана нет. Вернее, Музиоль, разумеется, существует, просто уже не во вселенной Кристофа. Вернее, даже в его вселенной, но уже не так, как раньше. Поэтому Шнайдер за последние две недели совершенно разлюбил просыпаться: первое, что ты понимаешь, когда сон схлынывает с твоего тела и покидает сознание — так это то, что ты теперь один. Он решил, что теперь он — один. И окружающее изменяет свой цвет — становится на какой-то микрон менее ярким, неуловимо блекнет, покрывается едва заметной человеческому глазу пыльной пленкой. «Все нормально». Вечером, сидя в гримерной, Кристоф вглядывается в свое отражение. Вокруг обычная суматоха, гогот и гам, парни хохочут, обмениваются последними новостями и похабными шуточками. В руке у Шнайдера спонж, он только что закончил нанесение тона, пора бы высветлить область под глазами, сделать контуринг — утрированный, учитывая специфическую анатомию его лица. Того самого лица, в отражение которого он пристально всматривается. Женское его лицо еще не проявилось, а мужское — уже спряталось, едва проглядывает под тошнотворно однородным цветом кожи — ни теней, ни углов. Маска, которую он сам себе нарисует. Время уже поджимает: открытие через сорок минут. 21:05 «Прости меня» Нет, у него все хорошо — Кристоф отрицательно мотает головой и снова принимается за грим. Он на работе, здесь нет места мыслям о повседневных мелочах. Если ему захочется, он подумает об этом всем потом — завтра, например. А ему вряд ли захочется, потому что у него все просто замечательно. Да он никогда не был настолько счастлив, как в настоящий момент! Высветлить внешние кончики бровей, чуть приподнять их, подчеркнуть скулы, сделать щеки более округлыми, затем контуринг носа — зрительно сузить крылья, скорректировать верхнюю губу, придать ей соразмерный нижней объем, сделать подбородок более острым, приклеить ресницы. 9:34 «Прости меня» А вот и Фрау сидит напротив Кристофа — красивая голова и обнаженный мужской торс. Она ослепительно улыбается, отбеленные зубы видны между ярко-накрашенных пурпурных губ, она довольна и жаждет привычного веселья в зале, готова быть приятной, улыбчивой, кокетливой и строгой одновременно. Готова очаровывать, блистать и быть полноправной хозяйкой. Она готова… Готов ли он? 15:56 «Прости меня» Будь сильней, Шнайдер. Все нормально — и так, как должно быть. Ты счастлив — так же, как счастлива Фрау. 23:45 «Прости меня» Кристоф со стоном прячет ненавистное лицо в ладонях, сминает и с удовольствием комкает его — грим смешивается, как смешиваются краски на палитре не самого умелого художника: яркие цвета, перекрывая друг друга, становятся просто грязью. Он тянет одну и ту же ноту — приглушив голос ладонями и уже не слышит, что шум в гримерке стих, а все вокруг смотрят на него и молчат. Кристоф снова смотрит в зеркало в зазор между собственными пальцами — глаза светлыми пятнами расположились на измазанном разрушенном лице. Он как сломанная когда-то красивая кукла — снаружи и внутри. И ничего не нормально.