Голубая Орхидея

Like an army falling One by one by one

Понедельник

Губы и скулы у Николауса прежние — такие, какие Штефан запомнил в их последний раз. Перегнувшись через рычаг переключения передач, Музиоль вцепился в Ника сразу же, как только тот сел в его служебный автомобиль — вцепился, как голодный и тонущий пес в жалкую щепку, которую бурный жизненный поток гневно мечет из стороны в сторону вместе с обтрепанным, озябшим и уже полумертвым от усталости животным. Крайняя степень удивления в глазах шокированного Николауса почти сразу же скрывается под веками, опушенными светлыми густыми ресницами: ему так трудно и вместе с тем так хочется поверить в происходящее, особенно после их последнего беспощадного разговора и поставленной между ними точки. Средь бела дня, посреди оживленной улицы, так, что через лобовое стекло машины их прекрасно видно всем, кто захочет проявить хоть мизерную толику праздного любопытства к происходящему в салоне темно-синего седана. Музиоль позвонил Николаусу с одной целью — поделиться болью с человеком, который его поймет и не осудит, даст возможность негласно причаститься, сознаться в содеянном и получить совет, утешение, прощение — пусть вместо Кристофа и за него Штефана простит его бывший напарник, но хоть какое-то чувство, похожее на облегчение это должно принести, ведь правда? Не принесло. Как же слепо заблуждался Штефан, когда хотел обмануть собственную совесть. Он что, первый раз с ней встречается?.. Это злобное, хищное и вечно готовое грызть его изнутри существо, живущее глубоко в животе, проросшее нервными щупальцами-метастазами в каждую клеточку его трепещущего, всегда неспокойного существа. И Музиоль прибегнул ко второму крайнему, но такому рабочему способу снять напряжение — физическому контакту, не сексу, так хоть какому-нибудь, и непременно с человеком, знающим его боль. И снова ноль. Абсолютное, беспроглядно черное зеро. Облегчения не будет — и, хотя Штефан понимал еще до того, как начал жадно сминать податливые и теплые губы Ника своими, не попытаться он все равно не мог. Николаус понимает всю бурю разочарования и улавливает все внутренние томления Музиоля сразу же, как только ловит блуждающе виноватый, как у нашкодившего в углу пса, взгляд бывшего напарника. — Да блять, Штефан, — больше ледяного разочарования, чем злости, — клин клином решил выбить, да? Музиоль вполне может сохранять молчание — все и так понятно без слов, проницательности Нику не занимать: тот еще несколько мгновений пристально смотрит в зеленовато-карие глаза смущенного до глубины метущейся души Музиоля, затем открывает дверь машины, выходит. Немного медлит, топчется тут же, собираясь с силами и все же спокойно и тихо, чтобы слышно было им двоим, говорит, наклонившись ко входу на пассажирское сиденье: — Не звони мне больше, ладно, Штеф? Это… — пауза тянется, Ник пытается подобрать адекватное и одновременно красочное, исчерпывающее слово, чтобы описать свинское желание Штефана воспользоваться когда-то действительно верным ему человеком как «костылем» из френдзоны после неудавшихся отношений, — это просто не по-человечески. Музиоль мрачно кивает, давно нестриженная ассиметричная челка падает на вмиг посеревшее лицо. — Бывай, — дверца машины глухо хлопает, и в зеркало заднего вида Музиоль наблюдает за удаляющейся равнодушной спиной в форменной одежде. Беспокойство Штефана возросло бы в разы, знай он, что Марта, так некстати выбравшая для ежедневных покупок магазинчик вдали от дома, стала невольным свидетелем разыгравшейся трагедии одного актера. Окаменевшая, так и не верящая в только что увиденное, она медленно разворачивается и, невидящими глазами обыскивая мостовую прямо перед собой, она направляется обратно к их общему дому.

***

Четверг

Шнайдер проснулся от боли — видимо, во сне повернулся на правый бок, а плечо тут же не замедлило отомстить постепенно расползающимся по мышцам жжением. Две с лишним недели на больничном. И дело, разумеется, в связках: показаться врачу нужно было сразу же, а не ползти домой и пытаться зализывать раны самостоятельно. Теперь же Кристофу остается только утешаться мыслью, что хотя бы толк от врачебных действий есть — чувствительность к правой руке после всех этих терапевтических процедур и противовоспалительных таблеток начала понемногу, но возвращаться. Кристоф даже уже собрался вернуться в «Паутину» со следующего понедельника. Врачи назвали, разумеется, какой-то страшно звучащий непонятный диагноз, который Шнайдер даже запомнить бы при большом желании не смог, а из пояснения на обычном, человеческом языке, Кристоф понял, что случился средней тяжести ушиб нерва, повреждения связок и обширный отек, отягощенный тем, что придя домой делал он все не так и не вовремя. Но все поправимо, не сразу и не быстро, но поправимо. Главное — своевременное лечение, терпение и затем умеренные нагрузки. И деньги, много-много денег, которые начали сразу же стремительно таять — как скомканный грязный снег по весне. Пока ему не позволяли снять фиксатор, на работу он не выходил: Фрау с эластичной повязкой через плечо выглядела бы не слишком соблазнительно. А пока… пока он мог просыпаться и засыпать тогда, когда хочется, дочитать все далеко отложенные книги, гулять, проводить время за компьютером и музыкой, жить очень и очень не торопясь. Единственное, что угнетало в течение этих двух недель — так это то, что приходилось придумывать себе уйму несущественных дел, которым Шнайдер придавал наигранно важный характер. Он занимался чем угодно: фанатично, до одурения, лишь бы не думать о Штефане. Ближе к одиннадцати утра ежедневно, кроме выходных, Шнайдер брел вниз по улице — через четыре квартала находится ближайшая клиника с отделением травматологии, где он и проходил физиотерапию. Платную, потому что работает он нелегально, а, значит, страховки нет и в помине. Но до одиннадцати пока далеко: скосив глаза на электронный будильник на столике у кровати, Шнайдер узнает, что еще только половина седьмого. В комнате серо — от утреннего полумрака, густо замазанного осенними жирными тучами, бегущими по небу. В стекло стучит дождь — и Кристоф поворачивает лицо к замаранному водой стеклу: тяжелые крупные капли ползут вниз, сталкиваются и жиреют, затем стекают вниз тонкими стремительными ручейками, будучи уже не в силах удержаться на гладкой поверхности. Первое сообщение от Штефана он получил примерно через три дня после их последней «встречи». Первое, что он испытал, увидев имя адресата на дисплее — страх. Страх, перемешанный с надеждой, радостью, с яростно трепыхающимся где-то в горле сердцем, пересыхающим ртом и вмиг подскочившем до 120 пульсом — вся эта гамма эмоций приправлена чем-то горьким, почти ощущаемым на языке, чувством. «Прости меня. Давай снова поговорим». Теперь, значит, он хочет поговорить?! Осевшие было в темноту самых глубоководных уровней его души обида и злость снова показались на поверхности, заполнили всего его, как поднятый движением ил, песок и грязь в маленьком водоеме. Тогда он почти закончил гневное ответное сообщение и почти отправил его. Затем выдохнул, стер его и решил, что ответит ему ближе к вечеру — ответит хорошо взвешенным, продуманным предложением. По возможности, очень коротким: чем короче в таком случае, тем лучше. Но вечером он так и не отправил много раз написанное и снова стираемое сообщение. Впрочем, он так и не ответил ему вообще — уже неделю как Шнайдер старательно игнорировал и сообщения, и звонки, которые то и дело всплывали беззвучными уведомлениями на дисплее погруженного в постоянный ночной режим смартфона. Не то, чтобы он назло делал это: насолить Музиолю и разозлить его, отомстить или заставить испытывать еще бОльшее чувство вины Кристоф себе целью не ставил. Штефан и так мучился, это было очевидно. Просто Шнайдер объективно не понимал о чем разговаривать и, если уж признаться честно, не хотел сейчас разговаривать со Штефаном: в его недавний визит они все обсудили, да только вот так и не выяснили ничего, не договорились. Зато вдоволь проорались и, прикинувшись несправедливо оскорбленными, оба от души хлопнули дверью. А, как это водится, со временем необходимость поговорить после большой ссоры может либо возрастать, либо затираться, прятаться за маской напускного равнодушия. У Кристофа уже на следующее утро после драки, задолго до их недавней словесной перепалки, была своя версия происходящего — стоит отметить, не слишком далекая от реальной — парни в клубе сказали, что видели Штефана в тот вечер — почти у самой сцены, а затем вылетающего из заведения, уже злого, как черт. И Кристоф, сложив два и два, теперь от души проклинал тот чертов номер, чертов вечер и самое неудачное на свете стечение обстоятельств, как, впрочем, и себя, дурака, привычно списывая все на свое вечное невезение в личной жизни. Может, тут уже и пытаться не стоит?.. Музиоль писал каждый день. Это Кристофа и успокаивало, и тревожило одновременно: непонятное сладковато-горькое, отравляющее удовлетворение расползалось по нему всякий раз, когда он видел неизменное «прости меня» в папке входящих. Штефан был с ним — негласно, незримо, но эти два слова заменили ему «доброе утро» и «доброй ночи» — с ними Шнайдер засыпал спокойнее, а открыв глаза, неизменно искал ночной след Музиоля в своем мобильном. «Прости меня» Три ночи. Сегодня Штефан написал ему в три ночи — то ли он еще не ложился, то ли уже не спал. Кристоф поднес зажатый в левой руке дисплей к лицу, затем большим пальцем пролистнул череду одинаковых сообщений вниз: один, другой раз. Сколько же их уже накопилось за эти две с небольшим недели?.. Сотня, или около того. Шнайдер вздрогнул и чуть не выронил телефон — тот вдруг разразился мелким вибрированием, а сердце Кристофа подпрыгнуло в груди: Штефан. Опять Штефан. Музиоль как будто знал, что именно сейчас Кристоф видит его имя и слышит его звонок. Шнайдер снова посмотрел на подрагивающий в руке телефон, затем перевел взгляд на заплаканное окно. Мерный шум дождя сливался с тихой вибрацией телефона. Рука Шнайдера опустилась на одеяло вместе с назойливым, словно запертое в маленькой комнате насекомое, жужжащим телефоном. Он помедлил, ожидая, что телефон вот-вот умолкнет, а затем, повинуясь больше чему-то бессознательному, не успев убедить себя не делать этого, коснулся большим пальцем зеленого кружка на дисплее, молча поднес трубку к уху. Пауза. Долгая-долгая пауза в несколько ударов бешено колотящегося сердца. Затем Шнайдер прикрыл глаза, услышав такие знакомые интонации грудного, с бархатной хрипотцой, голоса — все смешалось в них: безмерное удивление и радость, настороженность вместе с облегчением — все это Кристоф услышал в одном-единственном слове, сдавленно прозвучавшем на том конце незримого провода: — Привет. Хотя, может быть, это был не провод, не высокочастотный сотовый сигнал, а всего лишь тонкая нить, связывающая их. Нитка, которую они умудрились неуклюже порвать.

***

Марта не стала ждать и обдумывать разговор заранее — тяжкая лиловая туча ее подозрений и неопределенности треснула и тем же вечером распалась осколками битой фамильной посуды, крика, потоками слез и упреков, безудержного гнева на ее теперь уже точно бывшего супруга. Человека, который казался ей тем, кого она хотела в нем видеть и видела до рокового момента, наступившего всего пару часов назад. Штефан молчал. Говорить в данной ситуации было выше его сил — да и что он мог противопоставить всему неприглядному, что теперь знала о нем Марта? Тому, что он так старался от нее скрыть, лицемерно прикрываясь благовидными предлогами и «любовью», как ему казалось. Разумеется, подонок. Не оправдал надежд, обманывал с самого начала, прикидывался нормальным мужиком. А что и говорить о чувстве собственного достоинства Марты — после стольких лет с ней мужчина ее мечты вдруг взял и стал геем. Это что о самой Марте Густафсон должно был сказать? Разумеется, лишь то, что жена и женщина из нее, мягко говоря, никудышная. Да что тут вообще скажешь? Марта и не говорила больше — лишь рыдала и продолжала бить посуду. Пол на их уютной кухне был повсюду усеян белыми, разноцветными и прозрачными осколками былого бытового счастья. Семейный сервиз, подаренный им на свадьбу родителями Марты, тоже пошел в расход. Устало выдохнув, женщина присела за стол — подальше от сидящего тут же мужа, тяжело всхлипнула, обхватила раскалывающуюся от продолжительных слез голову, затем медленно выдохнула и уже совершенно по-другому, решительно и спокойно произнесла в любовно отполированную еще утром столешницу: — Мы разводимся, Штефан, — обожгла его взглядом, и Музиоль зябко поежился, затем согласно, безнадежно кивнул. — И собери свои вещи, до суда видеть тебя в нашем доме я не хочу, — снова кивнул, словно рассеянно потер большим пальцем тыльную сторону левой ладони. — Детей ты не получишь, еще не хватало им вырасти такими же, как ты, — стегнула, как девятихвостой плеткой, и Штефан снова вздрогнул, не веря ее словам взглянул в лицо жены: — Зачем ты так? — зря он так сказал, сдал все карты, тем самым дав Марте огромную фору. Многоголовая змея ее пылающей ярости снова настороженно подняла многочисленные морды, нацелилась всеми своими жалами в лицо Штефану, злобно прошипела: — Я?.. Я так? Это не я предала всех нас, не я лицемерно врала день ото дня, не я создавала видимость счастья и любви, Штефан. Не я. Мартин, незаметно вернувшийся из школы раньше обычного, так и остался стоять у входной двери, прислушиваясь ко всему, что шумело за неплотно притворенной дверью кухни — костяшки его тонких пальцем побелели, бессознательно сжатые вокруг жесткой лямки рюкзака на правом плече.

***

Байм чаще всего сидел за столом в своей комнатушке на верхнем ярусе клуба: найти его там было нетрудно. Кристоф зашел в комнату хозяина клуба, как к себе домой: уверенно, коротко постучавшись, без всякого трепета или заискивания. Роберт Байм был из тех людей, которые делят всех окружающих ровно на две категории: те, что находятся на его же, Байма, уровне, и те, что ниже, и стоило тебе проявить хоть каплю чрезмерного почтения имеющего тонкую грань с лизоблюдством, как ты тут же спускался с первого уровня на второй. Что касательно Шнайдера, то того Байм ценил: Кристоф был ему нужен и поэтому находился на какого-то рода привилегированном неопределенном положении ближе к верхней группе. Стоя перед боссом в рабочей одежде, Кристоф откинул с лица надоедливо лезущую в глаза завитую прядь и без всяких предисловий обратился к невысокому мужчине с глубоко посаженными глазами и залысинами на небольшой, но лобастой голове: — Байм, я хочу уйти, — Роберт бросил на Кристофа короткий взгляд по-рыбьему голубых глазок, оценил ситуацию, и снова вернулся к экрану ноутбука. — Пораньше? Иди, конечно, — невозмутимо ответил он ровным тоном, продолжая мелко молотить по отполированным грубыми, словно вытесанными из деревяшек-плавунцов пальцами клавишам. Роберт ценил Кристофа в том числе и за честность: ведь мог же просто незаметно смыться из зала, а потом сослаться на то, что был вне зоны видимости с верхнего уровня. Так нет же, зашел и предупредил. — Нет, Байм. Не пораньше. Совсем, — указательный палец с коротким крепким ногтем завис над клавишей «r» в знак удивления, однако лицо Роберта не выразило ничего. Спустя секунду хозяин заведения мягко закрыл ноутбук, жестом предложил Шнайдеру сесть напротив и сложил ладони домиком. — Может, тебе зарплату поднять? — Байм часто ходил с козырей. На любое действие всегда имеется противодействие, а если бы Роберт вдруг решил заняться статистической причиной почему подчиненные открывают его дверь, то 89% случаев было бы открытое или тщательно завуалированное требование поднять оклад, — скажем, процентов на пятьдесят? А? Что скажешь? Кристоф в ответ вежливо и как-то отстраненно улыбнулся, затем покачал головой. И Байм, будучи неплохим чтецом человеческих душ, понял: Шнайдер от него уже ушел, а из мира «Паутины» он вышел еще до того, как вошел в его кабинет. Не спрашиваясь и не нуждаясь в разрешении на уход. — Ладно, вижу, что бесполезно уговаривать, — Роберт как будто сразу же сдался, но крыша домика между его ладоней между тем стала острее, — надоело? Шнайдер, расположившийся в своем красном платье напротив, неопределенно пожал плечами: он прекрасно знал, что начальник так просто не сдастся и всего лишь ждал очередного залпа с противоположной стороны. Огонь нужно было выдержать, куда без него — Байм в ответ так же неопределенно кивнул, поджав пухловатые, почти бесцветные губы. — Ладно, не могу сказать, что меня твое решение радует, это ты и сам видишь. Некоторые приходят только для того, чтобы на хостесс посмотреть, прикипели они к тебе душой, понимаешь? В том числе N, — тут босс озвучил одну широко известную в узких кругах фамилию, что заставило Кристофа не без удовольствия улыбнуться. Очередная милая попытка Байма мягко надавить на самолюбие Шнайдера была очевидна для обоих, и Роберт не делал из нее тайны — он, как любой работодатель, стремился удержать хорошего работника любой ценой, так что все средства в данной ситуации были приемлемы и хороши. Шнайдер молча на такие правила игры соглашался. — Когда планируешь уйти? — Роберт откинулся на спинку кресла и приподнял тупой широкий подбородок со вчерашней чуть тронутой сединой щетиной. — Хотелось бы чем быстрее, тем лучше. Насколько быстро возможно? Байм вдруг замер, как гончая, наконец взявшая след, затем прищурился и с плохо скрываемым подозрением уставился на Шнайдера через стол: — А к чему такая поспешность? Крис, ты мне скажи — это точно твое решение? — намекал Байм, разумеется, на темпераментного бойфренда Шнайдера, инцидент с участием которого не укрылся от слуха Роберта — а уши у Байма были повсюду и в неограниченном количестве — и он, не гнушающийся лезть в личные дела своих сотрудников, собирал на них любую информацию, которую затем пусть и чисто теоретически, мог использовать в качестве рычагов. — Решение точно мое, — Шнайдер, кивнув в знак подтверждения собственных слов, добавил, — на меня не оказывали никакое воздействие. В том числе, физическое, — последнее слово Кристоф выделил интонационно, давая Байму понять, что он в курсе того, что Байм в курсе действительной причины его длительного больничного. Роберт, медленно наклонив поросшую светло-русым волосом голову вправо, некоторое время пристально разглядывал собственный ежедневник, а затем, словно подводя черту, медленно и подчеркнуто спокойно произнес: — Работу уже нашел? — очевидно, босс взвешивал размер максимально минимального «выходного пособия» которое он, собственно, выдавать Шнайдеру был не обязан, но собирался. По доброте душевной и одновременно с надеждой на перспективу возвращения Кристофа, если на новом мест работы не заладится. — Да, — вполне натурально солгал Шнайдер и втянул губы внутрь, обновляя ярко-красный цвет помады. — Ладно, тогда дорабатывай сегодняшнюю смену и не забудь ко мне зайти после. Лады? — Байм спокойно посмотрел на Шнайдера, и тот понял, что мог в целом переоценить собственную важность и незаменимость в глазах босса. Что ж, тем проще будет уйти. — Лады, — Кристоф встал, повернулся на каблуках и притворил за собой деревянную сплошную дверь.

***

Осень выдалась дождливая: бесконечные, темно-серые облака неспешно ползли по небу, то и дело разражаясь холодной моросью. Темно-синий зонт уютно шептал над головой Кристофа, а воздух был наполнен сырым пряным запахом ранней осени. Чужое счастье лишь растравляло в Кристофе ощущение собственного колючего одиночества, поэтому от влюбленных парочек, встречающихся ему по дороге к парку, Шнайдер старался отводить взгляд. Неделю назад, когда они, после короткого и такого неуклюжего разговора, наконец, договорились о встрече, Шнайдер был уверен в своем решении. Доверие, которое Штефан не оправдал, было для Кристофа основным лейтмотивом любых отношений, соответственно, нет доверия — нет отношений. А со Штефаном — лучше уж вообще никаких отношений, пресный вкус суррогата дружбы с бывшим любовником Шнайдера не привлекал. Теперь же, когда Кристоф улица за улицей приближался к маленькому парку, окружавшему искусственный пруд, основным его ощущением была растерянность и непонимание как все же правильно будет поступить. Он скучал по Штефану — и теперь мог это спокойно признать, он желал его физически — потому что прикосновения живут в памяти дольше, чем жестокие слова, и, несмотря на причиненную им боль, он очень хотел снова быть с ним вместе и забыть все, что было. Но неуютное шершавое ощущение дежа вю, царапающееся в горле, не давало ему покоя, препятствовало спокойно принять для себя одну из двух противоположных сторон. Господи, если бы этого мутного комка в душе не было, если бы он мог запросто сейчас обнять Штефана, пожать ему руку и по-детски легко не вспоминать о неприятном. Разумеется, он мог — приложив определенные усилия. И не мог одновременно, при этом никаких усилий не прилагая. В конце концов назойливые беспокойные мысли надоели Кристофу и, заложив уши белыми наушниками, Шнайдер переключил реальность — и стало легче. Череп словно очистился от всего — от Штефана, от раздирающих его душу сомнений, наполнился саундтреком сегодняшнего дня. Пожелтевшие деревья раскачивались в такт неторопливой мелодии, а тусклая, словно подернутая серой пленкой, поверхность пруда подергивалась мерной мелкой рябью. Штефан, взъерошенный и намокший под моросящим мелким дождем, напоминал всем своим видом сердитого, брошенного на произвол судьбы и природы, грача. Кристоф увидел его издалека — тот сидел на потемневшей от измороси скамейке лицом к пруду, глубоко засунув руки в карманы куртки и нахохлившись. Шнайдер замедлил шаг — ему очень хотелось дослушать размеренную композицию до конца, и только потом окунуться в неспокойное море прежних волнений. Музиоль повернул лицо на звук шагов: Шнайдер приближался, аккуратно и сосредоточенно сматывая наушники, затем убрал их во внутренний карман расстегнутой поверх черного свитера куртки и просто молча сел рядом. Некоторое время оба мужчины молчали, глядя прямо перед собой: капли на черной кожанке Штефана пухли и росли, скатывались вниз, а мокрый, синий как свинцовое небо, гриб зонта Кристофа продолжал тихо шелестеть. — Привет, — повторился Штефан, и оба мужчины синхронно повернули лица к друг другу. Музиоль похудел и осунулся — это первое, что отметил про себя Кристоф. Теперь, когда они сидели рядом, Штефан отчетливо понял, как ему не хватало Шнайдера: прежде всего — его запаха, его голоса, просто ощущения его рядом. И теперь все это чувствовалось острее просто по тому, что было рядом, но по-прежнему оставалось недосягаемым. Кристоф, встретившись с ним глазами, молча кивнул и даже улыбнулся. От Штефана не укрылось, что улыбнулся тот одними губами, улыбнулся не так, как хотелось Музиолю. Не так, как раньше. Затем Кристоф зачем-то добавил, хотя Штефану было очевидно, что это вопрос из простой вежливости: — Как ты? — Штефан в ответ неопределенно, почти равнодушно пожал плечами: — Как всегда, — Музиоль перевел взгляд на сырой асфальт и добавил, — нормально, наверное. А ты как? «Скажи, что тебе было плохо без меня, что ты скучал, что рад меня видеть. Скажи, умоляю тебя». — Уволился, — почему-то Шнайдеру именно этот факт захотелось озвучить в первую очередь. Каждый из них сейчас занимался тем, что продолжал ходить вокруг, да около основной темы, самого важного, самого больного и животрепещущего. С чем они оба пришли сюда и зачем? «Меня все еще тянет к тебе, ты не перестал для меня что-то значить». Музиоль отчего-то нервно вздрогнул и посмотрел на Кристофа в упор: такой неожиданный поворот в размеренной жизни Шнайдера не сулил ничего хорошего. Кристоф, скорее всего, жжет мосты, связывающие его с прежней жизнью, а он, Штефан, как раз таки и остался по ту сторону шаткого, полуразвалившегося мостика, все еще связывающего их, но держащегося на одном только честном слове да паре насквозь прогнивших веревок. Призрачная надежда, то вспыхивающая, то вновь гаснувшая в Музиоле все сегодняшнее утро и день, вдруг погасла окончательно — внутри Штефана стало отчего-то холодно и зябко. Или это просто отсыревшая куртка? — Неожиданно, — пробормотал Музиоль, но пускаться в дальнейшие расспросы не стал. Они снова неловко замолчали. Краем глаза Шнайдер рассматривал Штефана: такой некстати отстраненный, потерянный и промокший насквозь — а ведь именно он, Штефан, попросил о встрече, и Шнайдер ждал от него каких-то, но действий. Однако Музиоль, как он уже понял за их короткий — но яркий, этого не отнять — роман, в моменты крайних переживаний впадал в странное безвольное состояние, граничащее с безразличием ко всему происходящему и всем окружающим. И именно в это бесцветное безвкусное состояние Штефан сейчас и погружался прямо у него на глазах. Кристоф вроде бы и мог предложить ему собственный зонт, но Штефан мог опрометчиво неверно истолковать этот жест, а Кристоф отлично понимал, что с жестами и словами, которые могут показаться обнадеживающими, нужно быть сегодня осторожнее. Они снова замолчали, а дождь припустил сильнее. Шнайдер, испытывающий неловкое чувство заботы, решил ускорить течение беседы. — Штеф, чего ты хочешь? — Кристоф нарочно употребил короткое имя Музиоля для того, чтобы хоть как-то смягчить тон вопроса. Музиоль бросил на него быстрый острый взгляд, никак не подходящий ни его вялой позе, ни сообщившемуся настроению, затем опустил глаза и стал рассматривать потемневшую парковую дорожку прямо перед собой. — Штефан, чего ты хочешь? — терпеливо повторил Шнайдер, — чего ты от меня все еще хочешь? «Ты столько недель добивался моего внимания и ответа, чтобы теперь сидеть и молчать, тупо уставившись себе под ноги?» Раздражение снова стало подниматься внутри Шнайдера — редкостный же придурок его бывший парень. Инфантильный, так и не выросший, но уже стареющий ребенок, не умеющий держать себя в руках. «Быть с тобой, и чтобы ты был со мной. Чтобы мы были вместе, чтобы ты простил меня, и мы забыли об этом всем, как о досадном недоразумении, которое никогда не повторится вновь». Именно это и хотел сказать Музиоль, но не мог. Штефан отлично понимал, что стоит за вопросом Кристофа — раздражение, желание поскорее закончить этот наскучивший бесполезный, замкнутый в круг разговор. Все шансы, которые у него были, он давно и бесповоротно упустил — такая уж у него, Штефана, особенность, такой уж у него талант: просрать все и вся, а прежде всего — самое важное. — Накрась меня, — глухо произнес Музиоль в поднятый воротник куртки. Шнайдер удивленно сморгнул и уставился на Штефана: — Чего? Штефан посмотрел Кристофу в глаза: потухший, смирившийся, уже никакой. И пояснил: — Помнишь, ты давно мне обещал научить накладывать макияж. Так и не научил. Кристоф, собравшийся было поспешно загасить поднявшуюся в душе волну жалости к бывшему, вдруг позволил ей растечься холодной слизью. Посмотрел в сторону, пожевал губами, помолчал. Ему что, хочется быть жалким? Ему приятно унизиться напоследок? Какая тут цель? Проникнуть в его дом, последний шанс? «Дай ему шанс, Хази. Дай ему шанс». Вспомнив о матери, Кристоф вдруг смягчился. Бросил косой изучающий взгляд на Музиоля, резко втянул прохладный влажный воздух через нос и бросил в сторону: — Хорошо, пошли. На лице Штефана, для которого услышать только что прозвучавшие слова было практически равнозначно чуду, что-то просветлело, но улыбка, чуть тронувшая его губы, почти сразу же увяла: Кристоф сделает то, о чем он просит, и они расстанутся — на этот раз насовсем, навсегда. Шнайдер встал со скамейки и направился в ту же самую сторону откуда пришел. Музиоль почему-то задержался на скамейке, глядя на спину удаляющегося мужчины. Вот Кристоф обернулся на него, развернув широкий бутон зонта: — Ну ты идешь или нет? Штефан разом встрепенулся, поднялся и заторопился следом по неглубоким лужам.

***

В такой знакомой маленькой кухне Штефан теперь чувствовал себя неуютно, не к месту — он и здесь теперь был чужой. Сидя на высоком барном табурете, Музиоль оглядывался и замечал то тут, то там мелочи и предметы, которые были для него или для них обоих значимыми: вот большая пивная кружка, куда Кристоф поставил изрядно потасканный за день букет, вот кружка, из которой ему, Штефану, очень нравилось пить кофе по утрам — он даже уже стал считать ее «своей» кружкой Кристофа. А вот на эту кухонную панель он когда-то подсадил Кристофа, уместился между его разведенных идеальных ног — и они долго и неторопливо целовались не зажигая света, не раздеваясь: спешить было некуда, у них была вся ночь впереди. -Лся, -лись, -л. Все в прошедшем времени, и уже ни в каком другом. Штефан неуклюже сглотнул. Шнайдер, вооруженный маленьким компактным рабочим кейсом цвета металлик, вошел, присел через угол и стал не без гордости раскладывать перед собой богатую палитру средств и цветов. Бросил оценивающий взгляд на кожу Штефана, прикидывая примерный тон и ровность поверхности, и, увидев достаточно, удовлетворенно кивнул и принялся колдовать над тоном и контуром. Штефан рад, что Кристоф, вопреки его ожиданиям, больше пользуется пальцами, нежели кисточками и аппликаторами — кажется, вся кожа Музиоля жаждала его прикосновений, тосковала по ним. Он прикрывает глаза, когда Кристоф, аккуратно расположив указательный палец под подбородком Штефана, медленно и почти нежно поворачивает лицо влево и вправо, оценивая резкость скул и угол челюсти, проводит пальцем сверху вниз по щеке, чтобы почувствовать степень небритости. Музиоль сам для себя притворяется, что движет Кристофом именно нежность, что-то теплое и светлое, что он умудрился сохранить в своей всепрощающей душе, и он преуспел в этом: на секунду он верит всему, что только что сочинил для себя же — по губам скользнула едва заметная счастливая улыбка. Шнайдера теперь раздражает уже он сам — упрямый, гордый, теряющий сейчас то, чего так хочет — а все потому, что не может отпустить былые страхи, тревоги далекого прошлого. Глупо и опрометчиво или, наоборот, мудро и дальновидно? Да черт его знает. К черту все это — их, его, Кристофа, и сидящего напротив Штефана. К черту всю лирику, только работа, больше действий и меньше мыслей. — Посмотри вниз, — за размышлениями Кристоф закончил с тоном и тенями, теперь он аккуратно прокрашивает ресницы: сначала все разом, затем, вертикально развернув кисточку, аккуратно разделяет и прокрашивает их еще раз. Каре-зеленые и расширенные, глаза Штефана теперь еще сильнее выделяются на похудевшем, грустном его лице. «Как это все нелепо и смешно, Штефан. Один искренний, смертельно смелый шаг навстречу может сейчас исправить все. Но мы оба настолько гордые и настолько глупые, что не допустим его. Мы просто не сможем оба перешагнуть через себя». — Приоткрой рот, — фразы Кристофа, бесстрастные, нейтрально-вежливые, Штефану теперь слышатся равнодушными и холодными. И это больно. Особенно больно от того, что где-то глубоко Музиоль все же до последнего надеялся — на то, что хотя бы в этом доме и у этого когда-то близкого ему человека, сохранилась для него жалкая капля тепла и любви. Надежда на то, что в этот выпрошенный у Кристофа момент, затянувшееся прощание он все же одумается, смягчится и Штефан, сто раз сегодня похоронивший их обоих, все же добьется своего, тает с каждым взмахом кисти, с каждым следующим мазком. Все напрасно, впустую. Музиоль послушно выполняет просьбу Кристофа, и тот легко промокнув пальцами по верхней и нижней губе, поясняет вздрогнувшему от столь интимного прикосновения Штефану: — Обветренные. Помада плохо ляжет, а это — бальзам. Так что давай, посиди пару минут, и я закончу скоро. Поникший Штефан покорно кивает, проводив взглядом Кристофа. Умолять он его никогда не станет — все же гордость свою он не до конца растерял несмотря на все последние изменения в его жизни. Наконец, Кристоф начинает заниматься губами Штефана — в глаза Музиолю он упорно не смотрит, лишь окидывает лицо общим, отстраненным и невидящим взглядом — чтобы убедиться, что картина остается целой, а холст не напоминает испещренное заплатками полотно. Штефан для него был как на тренировочный манекен, модель, и смотрит он на него соответствующе — как на пустое место, чего уж говорить. Штефан, напротив, внимательно следит за любыми, самыми мелкими движениями Шнайдера, пытается поймать его взгляд, рассматривает в последний раз такое близкое и такое недостижимое лицо. «Он так близко и так далеко», — горько думается Музиолю пока Кристоф отточенным четким движением очерчивает карандашом будущий контур пухлых губ Штефана: от уголков вверх по природной линии. На губах поселяется щекотное зудящее ощущение, как после увлеченных затяжных поцелуев. Поцелуев Кристофа. — При твоей форме лица губы надо делать чуть вытянутыми — это визуально скорректирует углы, — взяв кисточку, Шнайдер мягко растушевывает карандашные границы. В голове вертится жуткая смесь эмоций, и Кристоф так и не может решить какую из них взять за главенствующую: жалость или вдруг так некстати ожившую обиду. Ни та, ни другая ему не нравятся, если честно, ни та, ни другая не должны руководить им при принятии окончательного решения касательно их отношений — существующих или разрушенных. — Терракотовый, — комментирует Кристоф маленький влажно поблескивающий кружок на палитре, к которому легко прикасается аппликатором для помады. Музиоль молча кивает, хотя ему абсолютно все равно каким цветом сейчас покроются его губы, потому что вслед за этим макияж будет завершен. Финальный штрих — в макияже и в отношениях, в конфликте. Цвет ложится на увлажненные губы ровно, почти идеально. Кристоф испытывает и удовольствие и гордость от того, как все в этот раз удачно у него получилось. Бывали дни, когда ну хоть из кожи лезь — а помада красных оттенков ложилась, что называется, «не туда и не так». Последний мазок, чуть блеска на верхнюю, не такую пухлую, как нижняя, губу и… Взгляд Шнайдера внезапно привлекает медленно ползущая по щеке Штефана прозрачная капля. Идеально наложенный ровный тон потихоньку расходует ее, и к уголку только что завершенных губ добирается совсем немного. Что это? В мозгу Кристофа моментально вспыхивает очевидный лампочка-ответ на поставленный им же вопрос, но Шнайдер предпочитает игнорировать его. Вместо этого он сравнивает правую щеку и левую — нет, ничего симметричного на левой стороне нет, поднимает непонимающие глаза на Штефана и наконец встречается с ним взглядом. Мокрый след тянется от правого глаза, на густо накрашенных нижних ресницах висит еще одна прозрачная капля — растет, наливается, готовиться сорваться вслед за предыдущей. Штефан плачет. Кристоф потрясен. Штефан нисколько не собирался проявлять хоть какие-то эмоции. Давить на жалость или умолять — нет, все равно это не принесет ничего, кроме унижения, попытки вдохнуть в жизнь в умерщвленное их общее. Штефан — идиот, круглый дурак, растерявший за последние несколько недель всех, кого любил, но ценил, видать, недостаточно. Разве он мог позволить своим любимым и родным столько от него, Штефана, вытерпеть? Столько выстрадать? Как он мог так бездумно врать и изворачиваться вместо того, чтобы честно прекратить одни отношения и только потом начать другие? Вот, за двумя зайцами погонишься — ни одного, как гласит народная мудрость, не поймаешь. И слезы — не попытка разжалобить и все же заставить Кристофа смягчиться. Это концентрированная боль, сгусток сожаления обо всем, что он натворил — и он выплеснулся из него так не вовремя. Кто Штефан такой, в конце концов, чтобы Шнайдер проявлял к нему снисходительность? Музиоль вот Шнайдера не пожалел, даже на секунду не задумывался о том, что все произошедшее можно и нужно трактовать по-другому, обвинил во всем Кристофа, вынес обвинительный приговор заранее, без суда. Виновен, голову с плеч! Что остается? Теперь его, Штефана, голова, описывает последние затухающие круги вокруг плахи. — Что с тобой? — Штефан в ответ на вопрос, заданный едва слышным шепотом, смаргивает и, словно очнувшись, торопливо прижимает к носу тыльную сторону ладони, словно этот жест мгновенно остановит капающее из глаз. Кристофу вдруг все становится ясно: Штефан, этот большой и упрямый ребенок, тоже глубоко сожалеет обо всем, но сказать все это вслух у него язык не поворачивается. Однако тело, пребывающее в состоянии горькой печали, диктует свои условия диалога: все невысказанное стелется по напудренному лицу Музиоля двумя влажными ровными полосками. Шнайдер также понимает, что диалог у них будет условный — Музиоль так и продолжит молчать, а говорить все придется ему, Шнайдеру. — Ты же понимаешь, что на сцене не произошло ничего страшного, ведь правда? — Штефан кивает, пряча покрасневшие глаза, низко опустив голову. — Это моя работа, и ты это прекрасно знал, — снова безвольный кивок. — И меня задело не то, что мы с тобой подрались, даже не то, что ты меня вывел из рабочего состояния на несколько недель. Это мелочь, с кем не бывает, Штеф. Ты вряд ли этого действительно хотел. Но меня сильно насторожило другое: все твое поведение сказало мне одну очень важную, неприемлемую для меня вещь. Ты пытаешься управлять мной, диктовать свои, удобные только тебе условия, пытаешься контролировать меня. Но я не приму это, я не могу это принять, Штеф. Ты понимаешь меня? — лицо у Музиоля болезненно сморщилось, судорожно втянув воздух, он снова кивает. — Это прежде всего значило, что ты не принимаешь меня такого, какой я есть. Ты пытаешься из меня сделать кого-то, кто тебе удобен. Я не хочу такого, понимаешь? — голос у Кристофа был тихим и ласковым, будто он говорил с капризным заплаканным подростком, уставшим от собственных же выходок и капризов, но не знающим как все исправить, — такое не имеет ничего общего с настоящей, безусловной любовью. Да и о любви нам с тобой вряд ли приходится говорить, Штеф, — в голосе у Шнайдера проскользнула нотка грустного сожаления. «Ты никогда не будешь моим до конца, тебе это просто не нужно. Я для тебя — усилитель вкуса жизни, пряная нотка в общей пресноватой, но такой привычной жизни. Но никто не ест специи без основной еды, Штефан. Их добавляют к уже имеющимся блюдам маленькими, ничтожными порциями, больше их и не нужно». — Я могу попытаться, — едва слышно, не поднимая глаз. Шнайдер улыбнулся и поджал губы, так и не поняв что именно хотел сообщить Штефан с помощью этих трех слов: — Мне не нужно слов, Штеф. Мне нужны действия, а слова — они ничего не значат и никогда в моей жизни не значили, — Шнайдер оглянулся через плечо на разложенную на кухонном столе косметику, ссутулился и вздохнул, уже полностью отвернувшись от Музиоля, занялся неспешным складыванием средств обратно в кейс. Некоторое время оба молчали. А потом Кристоф ровным безэмоциональным тоном взял и выложил перед Штефаном все, чего тот так и не успел о нем узнать: про свое детство, про то, как понял, что гей. Про то, как впервые влюбился в парня, доверился ему и, как тот, на следующий же день после того, как они переспали, предал, и продал Кристофа, по сути — на потеху толпе. Про отца и про то, как он, еще семнадцатилетний, ушел из дому. Как жил потом у Саши, своей по-прежнему близкой подруги детства, ставшей его первой и единственной в жизни женщиной. Кое-как досрочно закончил колледж и переехал в Лейпциг. Безбрежное доверие, которое Кристоф вновь и вновь терпеливо выращивает в душе всякий раз, чередующееся в его жизни с предательством, красной нитью тянется через всю его жизнь. Может ли представить Штефан как он, Шнайдер, почувствовал себя снова в то раннее утро у клуба, уловив дрянное чувство бесконечного повторения одного и того же сценария снова? Штефан мысленно проводит точную параллель ощущений — тогда, у клуба, он словно подошел, поставил Кристофа на колени и выпустил ему пулю в затылок, безжалостно казнил его, невиновного, не объяснив ничего. Не допустил даже мысли о том, что уже завалившийся набок мертвый Шнайдер может быть верным, может что-то к нему чувствовать — по прежнему мнению Музиоля такие понятия в мире «Паутины» просто не существовали. В его, Штефана, прежнем понимании, Кристоф был своего рода одной из тех раскрашенных проституток, атакующих подошедших к бару гостей заведения из жажды наживы. И теперь эта неочевидная ранее мысль, с оглушительным всплеском всплывшая на поверхность, слепит его глаза, горечь ее хочется сплюнуть с пересохшего языка, вырвать с костями из отравленной плоти. «А ты мразь все же еще та, Музиоль. И поделом тебе — ты все заслужил». Штефан все так же сидит и сверлит взглядом широкую спину замолчавшего наконец Кристофа — черная футболка на нем того гляди задымится от напряжения, которое Музиоль ему передает «Делай уже что-то, Штефан, ну сделай хоть что-то!» — Дай мне еще один шанс, — твердым, таким неприсущим сжиженному своему теперешнему состоянию, голосом. Когда до Шнайдера доходит смысл фразы, он невольно вздрагивает и потрясенно оборачивается через плечо, потому что точное совпадение со словами матери кажется ему чем-то фатальным и мистическим. И видит уже совсем другого Штефана — твердого, упрямого, готового бороться и драться за то, что ему дорого. Тот, непримиримый Штефан добавляет, но уже тише и мягче: — Пожалуйста. Их обоюдное молчание беззвучно раскалывает улыбка, промелькнувшая на лице вмиг смутившегося, но такого счастливого Кристофа: солнечный луч, проскользнувший сквозь хмурые сгустившиеся грозовые облака, вот-вот готовые разродиться дождем.

***

Этой ночью Шнайдер понимает, что именно сегодня к переплетенным на смятой простыне мужским телам прибавилось кое-что, чего ранее не проявлялось в их пропитанными животными желаниями, порывистых и скрытных отношениях, чему там раньше просто не хватало места: внезапная капля уютной, едва заметной в испепеляющем пламени вновь вспыхнувшей страсти, действительно теплой человеческой нежности и участия. Хотя, возможно, ему просто все показалось.